— Ой, ну что ты мне загоняешь? У тебя дня сухого не было. Нажрёшься вечно.

— Не было такого. Ну после того, как ты в больницу с менингитом попала и чуть не померла — вот тогда я начала немного, да. Но это уж восемь лет как мы переселились.

— Так после этого, после больницы моей, ты как раз нормальная стала — закладывала немного, но не карнавалила, как раньше. Без компаний этих, без мужиков.

— Каких мужиков-то, Наташ?

— Каких мужиков?! Я тебе напомню, каких мужиков. Тех самых, к которым меня…

***

На самом деле, их было немного — трое или четверо. Наташа могла вспомнить их имена, она точно знала, что может вспомнить, но когда пробовала — имена вспоминались разные. Их было немного, но каждый из них менялся по мере того, как темнело за окном и наступала ночь, а воздуха в бутылках становилось всё больше. Сначала скучные, с лицами, будто скрывающими зубную боль, они мягчели, расползались на стульях, краснели, становились веселее, потом обратно мрачнели, обвисали щеками, становились злыми, опасными, липкими. Одного точно звали дядя Лёша, кажется. Ну или дядя Лёня, что-то такое, на "Л".

***

— Да откуда ты берёшь всё это? Не было ничего такого.

— То есть, по-твоему, я всё это выдумала?

— Выходит, что так. У тебя же менингит был.

— Давай, давай вали всё на это.

— Да ты хоть у Никиты спроси. Ну — напиши ему. Или позвони лучше, чтобы он точно тебе ответил.

— Так я что — совсем ёбнутая...

— Наташ!

— ...себе не верить. Ещё кинжки какие-то придумала. Я вообще только после больницы и читать начала. Ну кроме по школе нужного.

— Слушай, — Елена Георгиевна приподнимает руку и кладёт её на колено Наташи, — А может ты всё это из книжек и набралась? Или из телевизора? А потом всё это во время менингита у тебя как будто твоими воспоминаниями и стало.

— Да ты совсем что ли?

Наташа встаёт со стула, перехватывает руку, которая должа была упасть, пристраивает её на одеяле. Наташа выходит из комнаты, закрывает за собой дверь, возвращается, берёт телефон, выходит снова. Из-за двери после десятка приглушённых гудков раздаётся её голос. Слова разобрать нельзя, но интонация сначала вопросительная, потом недоверчивая. Реплики становятся всё короче, разговор заканчивается. Наташа открывает дверь, включает свет и делает шаг в комнату.

***

Вся страница синего цвета, оттенок которого становится темнее по мере того, как взгляд опускается в низ страницы. Из глубины поднимаются четыре цепочки пузырей, закрученные в спирали. Приближаясь к поверхности, они увеличиваются в размерах и сливаются в один большой пузырь. Внутри пузыря полупрозрачный бутон, который тоже закручен на полоборота спирали. Зелёные чашелистики начали расходиться, между ними видны оранжевые лепестки.

По краям страницы четыре небольших панели, на каждой из них чёрная человеческая фигура, она становится всё ближе ко дну, поза её при этом не меняется.

Глава VI

— Заходь-заходь. Не студи помещение. Зря мы что ли гревчик от коридорной фазы запитывали?

В жилом отсеке и правда было жарко как в холодной сауне. Лампочка под потолком светила половинным жёлто-оранжевым накалом, будто всё дармовое электричество ушло на обогрев. На кроватях, а скорее даже койках, у противоположных стен сидели двое. В полу-, а скорее даже третьмраке, белели их майки, плечи, предплечья, будто резко обрезанные на уровне запястий. Сами обгорелые, заветренные, квадратные кисти, а скорее даже кистени, были почти не видны в этом третьмраке, уже превратившемся в четвертьмрак, когда глаза вошедшего из светлого коридора Аггеева привыкли и зрачки их расширились. Теперь он мог разобрать и какие-то бугристые клубни над плечами, там, где у обычных людей была голова. Аггеев не первый раз встречался с братьями Каныга, но раньше всегда с ним рядом (а если честно, то впереди) был Виталий.

— Давай, садись давай. Надо же проверить всё. Быстро не получится. Дениска, давай показывай, — сидевший слева (и, насколько знал Аггеев, единственный сидевший из двух) брат кивнул в угол на стол с двумя стульями.

Дениска как-то сложился брёвнами своих конечностей и вытащил из-под кровати обувную коробку. Обувь, которая когда-то была в этой коробке, могла подойти братьям по размеру лишь в детстве, которое сейчас было глубоко спрятано под слоями надкостницы, мышц, жира, сигарет, выкуренных на заднем крыльце школы, банкнот из подломленного ларька, листьев на плацу военной части, мозолей на ладонях, струпьев кожи на заживающих кулаках, маляв на зону и опять банкнот, но теперь крупнее, обломков упавших домов, переворачиваемых ночью, чужой, иногда испачканной кровью и всегда запылённой, одежды, снова банкнот с надписями на чужом, но довольно понятном языке и ещё раз банкнот, которые один из братьев комкал и засовывал в карман, а другой аккуратно складывал и скреплял аптечной резинкой. Братья не работали по безналичному расчёту.

— Во! Можешь чекать. Всё по списку.

— Будто ты его читал! — подловил брата не-Дениска.

— А мне не надо. Там человечек прочитал, всё нашёл по красоте. Ну чо? Погнали сверочку? Пункт раз. Триметилфос... Это чо вообще?

— Да это мне для выпечки надо, — Аггеев повернулся к братьям спиной и копался в свёртках и пакетах.

— Повар что ли? Уважаемо. Тебе на зону бы, там как сыр в масле.

— Дэнчик, ты чо мелешь?

— Так ты сам говорил... Ладно, первый плюс. Пункт два. Не, давай-ка ты сам читай, я не разберу.

Дэнчик протянул Аггееву список и встал за его спиной. Аггеев попробовал сесть на стуле вполоборота, так, чтобы видеть одновременно обоих братьев.

— Да я всё вроде и проверил, ребят. Пойду я тогда. Благодарю. По деньгам мы ровно же? — Аггеев приподнялся со стула

— Ну! Только ты погоди, — Дениска положил руку на плечо Аггеева, не прикладывая внешне заметных усилий, но одного веса этой руки хватило, чтобы придавить того обратно к стулу, — Проверь ещё раз — мало ли, что потом увидишь, а нам потом предъявлять будешь. Ну не ты сам, а друган твой. Так он поднялся, что лучше бы не надо.

— Стра-а-а-шно, — глумливо протянул не-Дениска, так и не вставший с кровати.

— Куда там! Большой человек. А нам проблемы с большими людьми ни к чему, сами мы люди маленькие. Так что ты проверь-проверь.

— Да всё в порядке, правда. Мне уже и ...

— Во! Цени! Всё сверху доставили, всё в фабричных упаковках. Готовь — не хочу!

— Да, отлично. Всё супер! Я всё-таки ...

— Да не торопись, не торопись, — не-Дениска наконец поднялся, подошёл к столу и вроде собрался на него присесть, но передумал и остался нависать над Аггеевым, — Расскажи, что ты такое готовить из этого всего собираешься? Может и нам пригодится, а?

— Так всякое. Это же добавки просто, вот я туда добавлю, сюда добавлю. По чуть-чуть.

— Ага-ага. Всякое. Послушай, Виктор, — в голосе Дениски прибавилось задушевности, но руку с плеча он так и не убрал. — Давай ты про готовку свою будешь кому другому пизду в лапти обувать. Другу своему, который с воли прискакал, делов поделал и думает, что бога за бороду схватил. Или ментам.

— Или комитетским, — присоединился не-Дениска.

— Или комитетским, ага. А мы тут не дурачки, в армейке кой-чего видели и кой-чего помним. У тебя же ещё и мешок селитры, наверное, где-то припрятан для твоей бумкалки. Ага. Угадал. Да ты не ссы, мы тебя не сдадим, зачем нам это. Ты будто бы хорошо в этом деле разбираешься?

— Т-т-теоретически.

— Ну уже неплохо. Тогда у нас к тебе дело будет. Ты ведь, вроде как, борец за справедливость? Вот и мы тоже за справедливость боремся. Социальную. И надо нам одного человечка пугануть. Что-то совсем он нас не боится, смелый очень.

— Или глупый.

— Скорее всего. Так что ты, Витя, сейчас иди со своим гербарием, но не пропадай далеко. Мы тебя выцепим, как надо будет. Да не ссы! Солдат ребёнка не обидит, — Дениска пару раз хлопнул Аггеева по плечу.

Аггеев раньше не верил, будто можно не запомнить, что ты делал, находясь в трезвом уме. Но теперь ему казалось, что последнее прикосновение к плечу сразу перенесло его домой, где он теперь стоял посреди комнаты с невключенным светом и держал перед собой обеими руками коробку, которую вполне можно было нести и в одной, благо сделана была она из шершавой бумаги и весила всего ничего. Ну или до двадцати строгого, тут уж как повезёт.

***

— Вы тут лампы что ли сменили? Как-то темнее стало будто.

Кафе было почти заполнено, посетители не торопились выходить на улицу. Аггеев сумел занять столик в углу возле стойки и теперь мог говорить с Наташей, хотя и чувствовал себя неуютно из-за того, что сам он сидел, а она стояла.

— Специально так делаем зимой, чтобы снаружи теплее выглядело. Никогда не замечал, что если очень яркий свет, то кажется, что внутри холодно?

— Да у вас же вроде и так битком, чтобы ещё заманивать.

— Ну лишним не будет. Хотя мне вот сегодня пораньше быу уйти, но до последнего буду, что уж.

— Мама? Лучше, хуже?

— Ну если лучше, то зачем бы мне раньше...

Дверь впустила с улицы человека в верблюжьем пальто и холод. Мужчина в горчичном свитере, сидевший на самом неудобном месте, спиной к двери, оглянулся, продел руки в рукава висевшей на спинке стула зелёной куртки и поддёрнул её на плечи. Вошедший был уже около стойки, стягивал с замёрзших рук чёрные шерстяные перчатки, потом лез в карман за бумажным платком, вытирал сразу же оттаявший в тепле нос, рассматривал список напитков, набранный из покрашенных в чёрный цвет букв детской магнитной азбуки на стене за стойкой.

— Добрый день, вечер? Чёрт, темнеет так рано — не разберёшься. Да флэт-уайт мне, пожалуй.

— Здравствуйте! Вы каждый раз так рассматриваете, будто что-то другое хотите, а каждый раз одно и то же. - Наташа улыбнулась будто бы себе, а не посетителю.

— Да я всегда так, — он посмотрел на правую руку, которой уже начал расстёгивать пальто, и засунул её в карман, — От добра добра, как говорится.

Картонный стаканчик он тоже взял левой рукой, будто в кармане нужно было удержать что-то, что вот-вот выпадет сквозь дырку, провалится за подкладку и потом будет лежать в юго-восточном углу пальто, иногда позвякивая при ходьбе. Потом безымянный для всех посетителей кафе и для Наташи мужчина направился было к двери, но передумал и сел за столик на двоих спиной к залу и лицом к своему отражению в окне с амальгамой из сумерек.

— Часто так? — Аггеев приглушил голос и кивнул в сторону сгорбившейся под верблюжьей шерстью спины, — Сначала с собой берут, потом остаются?

— Зимой часто. Это летом иногда видишь, что берут здесь, а потом сидят и жалеют, особенно если один кто. А зимой...

— "... зимой каждому снова одиннадцать лет". Кто сказал?

— Не помню. Но я и себя в одиннадцать лет не помню. Оказывается, — Наташа отвернулась и начала в который раз за сегодня протирать кофемашину.

— Ничего нового?

— Неа, — Она повернулась, мотнула головой и начала складывать микрофибровую тряпку пополам, ещё пополам, ещё, — А может и есть, я же не могу сама определить - моё это воспоминание или присвоенное откуда-то. Не могу же я гуглить каждое, да и не факт, что оно будет точно такое, как я прочитала или увидела. Это как сон разбирать. Но сон через пару часов уже бледнеет, а тут как вчера было. А может и правда было.

В этот раз дверь оставалась открытой дольше, потому что вошло двое. Но ненамного дольше, потому что второй вошедший хоть и был длинен, но имел обснеженные усы и брови, небольшой рост и старался держаться у ноги первого, а точнее первой, давая провиснуть поводку. Сидящий к ним спиной мужчина в зелёной куртке уже не оглянулся, а обречённо достал из кармана шапку цвета спелого жёлудя.

— Опять в сугробе мышь ловил? — Наташа вышла из-за стойки и налила воды в стоящую на полу миску.

— Да, это здесь он среди людей смирный, а на улице только отпусти — сразу охотник такой, что спасайся кто может. То на мышь охотится, то на пиццу.

— Вот, Тань, держи — как обычно и меренгу тебе сохранила, как ты просила вчера. Только береги от этого охотника.

Наташа вернулась в угол стойки к Аггееву.

— Да вчера до полудня твои меренги разобрали, представляешь? Первый раз такое.

— Тоже зима, темно всё время, вот сахара и хочется.

— Так это же хорошо, что они нужны.

— Да, хоть что-то из того, что я делаю, кому-то нужно.

— Опять начинаешь?

— Не, ну а чо? Вот то, что я пытаюсь сделать, вот это... Ну ты знаешь что. Оно нужно кому-то? Всё хорошо же. Меренги раскупаются, люди гуляют, собаки на пиццу охотятся, всё ведь и так хорошо.

— А там? — Наташа показала глазами на потолок.

— Так им тоже норм. Ну многим. Кто сюда товары гонит за три цены, кто на защите домов деньги пилит, я достаточно почитал такого. Опять же есть кого ненавидеть и за дело — очень удобно. Будто мне одному больше всех надо.

— Два месяца назад я с тобой точно бы согласилась, месяц назад почти согласилась бы. Но сейчас...

Колокольчик на двери прозвонил, но никто не вошёл. Во внешней темноте скрылась тень какой-то древесной окраски.

— А сейчас что изменилось? — Аггеев встал и подошёл к стойке вплотную.

— Так-то ничего. Но тогда ты был прав, а сейчас нет.

— Ну спасибо. А может ты просто всех ненавидеть меньше стала?

— Эт-то ещё откуда? Скорее уж ты больше, я никогда никого. Ну почти никого.

— И почти никогда. Понятно. Нельзя же так — сегодня ты с матерью помирилась и давай всех спасать, а завтра тебе на ногу в автобусе кто-нибудь наступит — и к чёрту всех, круши!

— Ты, можно подумать, по-другому как-то.

— А что я? Как решил, так и продолжаю и буду продолжать. У меня уже почти всё готово.

— Совсем что ли? Серьёзно? А потом что с тобой будет? - Наташа потянулась через стойку и почти шептала ему на ухо.

— Ой да всё равно. И не найдут меня, я всё продумал.

— Это ты после всё продумал. Не думал вообще, что ты не первый такой? За эти годы наверняка кому-то приходила в голову такая же блестящая идея? И где они? Где результаты? Ты хоть что-то слышал?