Аггеев расчистил от листьев пятачок светлого песка, будто занесённого в эту лесополосу с каких-то дальних берегов, начертил круг и разделил его на восемь секторов железнодрожными прямыми. И без рисунка было очевидно, что если задаться целью разрушить это колесо, то нужно было резать все восемь спиц. Кроме того, перерезать их надо было только тогда, когда все машины разрушения находились в центре. Кроме того, делать это надо было одновременно.
И сразу же, только поняв это, Аггеев начал искать возможность обойтись частичным решением. Он мог бы взорвать одну ветку, если постараться — две. Это уже бы помогло, уже бы замедлило процесс, уже напомнило бы всем, что есть сопротивление, что всё происходящее ненормально. Но в то же время это же и напомнило бы, что никто не может остановить разрушение полностью, что система устойчива к ущербу, что она может восстанавливаться, что она надёжна. И всё же частичное решение было лучше полного тем, что давало возможность успокоить свою совесть, ничего по сути не меняя, а сейчас Аггеев уже не был совсем уж уверен, что хочет всё менять.
Он встряхнулся, сказал себе под нос, что-то похожее на "Брр-р-р-ед" или, может, просто проартикулировал то, насколько он замёрз, стоя без движения, стёр ногой чертёж, отступил назад и скрылся в лесополосе. Свет наступающего дня становился ярче. Сверху летели хлопья снега, сероватые как льняная ткань.
***
Свет становился ярче, но уже нёс в себе неизбежность раннего заката. Ночной снегопад прекратился, насыпав рыхлые укрепления на подоконник и утеплив оконные рамы вдобавок к выпуклым валикам ваты, торчащим из щелей.
Перед Наташей стояла крепость. От круглой, сужающейся кверху стеклянной колокольни с плоской золотистой крышей расходились улицы, вымощенные тёмно-жёлтыми и белыми булыжниками. Между этих улиц стояли многоугольные башни, были в беспорядке рассыпаны болотно-зелёные деревья, похожие на панцири маленьких черепах. За стенами, угольно-чёрными с одной стороны и крощащимися серым камнем с другой, лежали полупрозрачные, заострённые до игольной тонкости, ладьи, сделанные из костей дракона.
Наташа опять проснулась раньше всех. Хотелось есть, но не хотелось, чтобы просыпались взрослые. Они наполняли сейчас дом булькающим храпом, мучительными стонами от похмельных кошмаров и удовлетворёнными вздохами после избавления от газов; сладковато-мыльным запахом перегара и углекислотой. Наташа боялась их даже спящих, хоть утренний страх был лучше вечернего. Вечером приходилось прятаться, сливаться со стеной, быть незаметной для тех, кто, сидя за столом, выковыривал из пепельницы окурки в поисках остатка подлиннее, оставлял после себя сморщенные огуречные жопки, селёдочные кости и корки хлеба. Вечерний страх был похож на непрорвавшийся, пульсирующий болью гнойник, а к утру всё самое плохое уже случалось.
Откуда-то снаружи, из белого утра раздался тонкий комариный звон, он становился всё громче, будто рояльная струна всё пыталась, но никак не могла лопнуть. Звон перешёл в визг, Наташа зажала уши ладонями, но это почти не помогло. Никто из взрослых в доме не проснулся. Струна наконец лопнула и через несколько секунд что-то почти беззвучно упало в снег прямо под окном, а потом крыша дома оторвалась и обрушила внутрь наметённые за ночь сугробы.
***
— Да как ты можешь это помнить? Тебе и шести не было, когда наш дом рухнул.
— Я всё помню. Я ж не пила тогда как ты. И сейчас не собираюсь начинать.
— Как же ты всё помнишь, скажи пожалуйста? Ты ведь помнишь, что зима и снег, а это май был.
— Да ну!
— И как крышу с дома сорвало, будто это в деревне было. А мы ведь тогда жили не в деревне, а в городе и даже не на последнем этаже. Какая там крыша? — Елена Георгиевна помолчала, — Ну, точнее, как "в городе"
***
Дом не был пойман в прямоугольные ячейки сети городских улиц. Рядом с ним не было остановки, на которой можно было сесть в автобус и доехать до центра, ненамного опередив того, кто не стал ждать и пошёл туда же пешком. Нельзя было даже сказать, что дом стоял на окраине, там, где асфальт улиц начинает трескаться, крошиться, постепенно превращаясь в грунтовую дорогу, там, где летом покрывались пылью лопухи и вывешенное на балконах бельё. Даже от этой окраины до трёх домов, среди которых был и наш дом, нужно было идти чуть больше километра.
Эти дома имели какой-то официальный почтовый адрес с нечётными номерами по улице, которую не было видно даже с крыши самого высокого из них, пятиэтажного, но все называли их "Три капрала" (сразу после постройки здесь давали квартиры военным) или "Семь ветров" (пока отлаживали подземную климатическую систему, здесь постоянно дул сбивающий с ног ветер).
Жители домов чувствовали себя как на острове. Зимой, когда снег накапливался в колеях грунтовки, выравнивал дорогу, а потом, в одну ночь заносил так, что найти её можно было только, ориентируясь на сглаженные впадины кюветов, добраться до большой земли было сложнее, чем летом, когда грязь на той же дороге высыхала, покрывалась трещинами, разделяясь на четырёхугольники, под которыми до самой осени сохранялась вода весенних дождей. Да, жители этих домов чувтвовали себя как на острове, но никто из них (по крайней мере никто из взрослых) не проговаривал в своих мыслях "Вот-де, живём мы на острове, будто какие-то пираты или, лучше сказать, туземцы". Взрослым всегда было не до того, чтобы задумываться о своём положении в пространстве сверх необходимого, а необходимо было, к примеру, вернуться из города с работы или добраться в город в ближайший магазин, который был, согласно всем отчётам и классификациям, "шаговой доступности", но только в том смысле, в каком местом шаговой доступности можно назвать любое, не отделённое от называющего непреодолимой преградой. Разумеется, жители домов говорили "в город" и "из города", но точно так же говорили и те, кто жил на окраине, хотя их-то район, вроде, и сам был частью того самого города.
Больше шансов осознать себя островитянами и островитянками было у детей, но им не с чем было сравнивать. Они росли в треугольном дворе, прямоугольных комнатах квартир и бесконечном (по крайней мере, до определённого возраста) поле вокруг домов. Пространство между их микромикрорайоном и городом для них качественно не отличалось от пространства между изученными до последней трещины в бетонной отмостке фундамента домами.
Поэтому, хотя всего в этих трёх домах жило примерно (три подъезда в пятиэтажке, по два - в каждой из двух четырёхэтажек, итого семь подъездов, двадцать три лестничных клетки), ну скажем (по четыре квартиры на лестничной клетке, итого девяносто две квартиры. А нет, на первом этаже вместо одной из квартиры в каждом подъезде вход в общий подвал, разделённый на клетушки с решётчатыми дверями из тонких реек, то есть квартир получается восемьдесят восемь), приблизительно (пусть по три человека в каждой квартире. Но бабка Марья с первого этажа во втором доме живёт одна с чёрным хромым котом, а у Тридварамовых с пятого этажа - семеро по лавкам, а именно пять, что ли, мал мала меньше и как только Ольга с ними управляется. Но пускай три в квартире, три хорошее число) двести пятьдесят человек, но полноценным жителем острова Трёх капралов и семи ветров мог назвать себя только один.
У этого человека были светлые прямые волосы до плеч, выцветшие брови и синяки в самых неожиданных местах. После весеннего равноденствия человек просыпался не позже рассвета, выходил из подъезда и пропадал где-то до полудня, а потом после обеда до самого вечера. Дождь и темнота могли загнать человека домой, но в остальное время человек исследовал свой остров и остров с каждым годом рос. Сейчас, когда был шестой май человеческой жизни, известный человеку мир почти превратился из острова в полуостров, достигнув окраин города.
Наташа никогда не была на настоящем острове, но видела на картинках жёлтые, окружённые синими волнами холмы, на которых росли неизбежные пальмы. Здесь, между трёх домов, вместо пальм были тополя, но это не мешало ей чувствовать себя на острове и называть его именно так.
Климатическая система под землёй была уже отлажена и правдоподобно повторяла сезоны на поверхности, но ещё немного путалась в последовательности цветения. Поэтому в день, делящий месяц пополам, красные нераскрывшиеся тюльпаны смешивались с уже набравшими полную силу жёлтыми одуванчиками, а кое-где на поле встречались и низкие, доходившие до плеч, кусты сирени, уже покрытые кистями всех оттенков лилового. Наташе это нравилось.
***
— Ты тогда уже странная была, всё придумывала что-то. То про остров, то про ангелов, которые боятся собак. То ли дело Никита. Он всегда на земле стоял, хоть и младший.
— Так и иди тогда — целуйся со своим Никитой!
— Не, Наташ, ты на мать не обижайся. Кто тебе кроме меня ещё правду скажет? Да и недолго мне осталось. Так вот — ты себе тогда выдумывала разное, видать и про деревню зимой тоже. Мне не веришь — документы посмотри, у меня свидетельство о потере жилья осталось. Сейчас-то всё электронное, а тогда бумажные выдавали. Посмотри-посмотри в серванте. Говорю же — май тогда был. А тебя так вообще дома не было — ускакала уже куда-то.
***
Климатическая система была уже отлажена, а вот машины разрушения работали пока ещё не так эффективно. Иногда момент падения приходился не на предрассветные часы самого крепкого сна, когда никто ещё даже не начинал собираться на работу, в школу, когда никого ещё не поднимали из тёплой кровати, чтобы одевать, кормить и вести в детский сад. Иногда процесс незапланированно затягивался и первый камень падал в субоптимальное время недостаточной наполненности разрушаемого жилища. Иногда картографическая информация была неполной и здание, долженствующее переместиться вниз на предварительно обезлюженное пространство, оказывало непредвиденное воздействие на иные помещения.
Первый камень того, что несколько секунд назад было фундаментом, упал на крышу пятиэтажки в четверть девятого. Размякший от раннего майского тепла гудрон смягчил звук удара и его не могли услышать даже все Тридварамовы, собравшиеся в этот момент на кухне среди хлюпанья каши, бряканья чашек и споров средних и младших, не говоря уж о глухом коте бабки Марьи из соседнего дома. Не услышала его и стоявшая в сотне метров от острова Наташа, пересчитывающая лепестки на цветах уже третьего куста сирени за это утро. Пока ей удалось найти только семь пятилепестковых.
Не увидела она и остальных фундаментных блоков, почтовых ящиков бывшего подъезда, стальных дверей с цилиндрическими и сувальдными замками, надёжно защищавших имущество своих хозяев. И это имущество, все эти драгоценности, деньги, одежду, мебель, технику, всё это она тоже не увидела. Пока звуки ударов и разрушения преодолевали расстояние от домов до кустов сирени, пока Наташа резко, до боли в шее, оборачивалась, всё это уже было скрыто под слоями обломков и облаками пыли.
***
— Так, погоди. Тогда ведь только наш дом и разрушили. Нет разве?
— Не, наоборот. Наш уцелел. Ну, точнее, как уцелел — один подъезд остался. Но остальные и того хуже — совсем засыпало. Такая гора получилась.
— А сейчас там как? Гора всё ещё?
— Да не, там новый ЖК построили. 'Эол' знаешь? Вот там как раз.
— Ага-ага. Но в деревню-то мы тогда переехали? Или в лагере жили ещё?
— Тогда. Тёт Люда твоя двоюродная умерла как раз — дом мне оставила. Ну, точнее, как "дом".
***
Назвать стоящее в глубине участка сооружение домом, действительно, можно было только в том смысле, как говорят "я дома" в том смысле, что не "на улице". Да и то. Летом проржавевшие местами до кружева листы крыши нагревались так, что чердак становился похожим на внутренность духовки. Это не мешало только осам, бумажные гнёзда которых висели на выветрившихся до костяной сухости стропилах. Зимой белый налёт изморози захватывал сначала подвал, а потом поднимался через тонкие половицы до жилой комнаты и особенно кухни. И во все времена года ветер находил трещины в стёклах, щели под дверью, пустоту на месте кусков пакли выпавших из промежутков между брёвен. Найдя вход, ветер проникал внутрь, обнаруживал выход и почти сравнивал условия внутри дома с уличными.
***
— Ты точно хорошо помнишь? — спросила Наташа, — Мы же всегда в её доме жили.
— Да мы к ней и до этого часто ездили. И летом и зимой. Вот ты и запомнила, наверное, что всегда.
— И всегда в этой халупе?
— Халупе? Видела бы ты её раньше, до того, как я в порядок её привела.
— Ты погляди! Хоть что-то ты привела в порядок.
***
Когда выносили гроб с телом, то дверь пришлось снять с петель, потому что она не полностью открывалась, упираясь в ограждение крыльца. Потом дверь повесили обратно, но не до конца, как-то кривенько, косенько, так, что плотно закрыть её можно было только изнутри. Но ту, что могла это сделать, закопали на Новом кладбище, которое официально называлось Вторым подземным, как будто подземными были не все кладбища. Поэтому дверь постоянно поскрипывала и прихлопывала на ветру, иногда распахиваясь до стука о то самое ограждение, которое помешало вынести гроб. И когда в доме снова появились люди, они (на самом деле, "она", ведь двое остальных хоть и старались помочь, больше всё же мешали) первым делом поправили и закрыли дверь, возвращая дому его изолированность от улицы.
***
— Как ты с матерью? Я же всегда для тебя всё.
— Что всё? Ты для себя только и для Никиты любимого. А мне так — что останется после пропойства твоего.
— Да про какое пьянство ты говоришь всё время? Я всегда или на огороде, или в стайке с коровой, или по дому занимаюсь, там ведь то одно сломается, то другое, ну что такое старый дом. А вечером в школу идти — убираться, чтобы какие-то хоть деньги на вас были. Легко, думаешь, одной двух детей тащить? От вас-то какая помощь? Никита на улице всё время, ты с книжками библиотечными или у телевизора. Так когда мне пить-то?