Глава V

— Так вот, не люди мы значит, представляешь? Витя всё мне объясняет, что можно их понять, поставь, говорит, себя на их место. Можно подумать, мне на своём месте очень уж удобно и хорошо.

Наташа заканчивает вытирать пыль и закрывает окна, отделяя ноябрь снаружи от приближающейся смерти внутри, словно рассекая сиамских близнецов.

— Я его, главное, спрашиваю — тебе самому-то как, нормально? Не жмёт ничего нигде? Вот ты им помочь хочешь, а они тебя за человека не считают, хоть и не сделал ты им ничего. А он, ну что он. Я, говорит, не для них это делаю, а для себя, для тебя, для них, вон. И на детей кивает. Ну на тех, что у меня всё время тусуются. А я ему... Ты спишь что ли?

Елена Георгиевна редко и мелко дышит, закрыв глаза. Наташа не дожидается ответа.

— Я ему говорю, что ни мне ни им это его геройство не нужно. Жил бы как жил. Нормально же всё было. Да и какое там геройство, какой с этого толк? Можно подумать, читает кто эти наклеечки его, а если читает, то понимает, а если понимает, то что толку. Ну кроме комитетских. Те-то всё понимают, если возьмут, то он же сразу из одного лагеря в другой переедет, не такой комфортный уже.

Наташа отворачивается к шкафу, выравнивает книги, корешки которых и так уже составляют прямую линию, собирает в прямоугольный столбик коробки с таблетками.

— Ещё карту составлять взялся. Ходит после работы по городу, отмечает, где развалины и когда примерно появились. Это тоже ведь так себе занятие — до поры до времени, до первых внимательных глаз. И что толку, главное? Не говорит. Ну узнает он, какая закономерность, может, даже предскажет, где следующее падение будет, что дальше? Как он предупредить сможет? И если сможет, то это уж верная дорога...

Наташа замечает, что мама спит и останавливается на полуслове. Она выходит на кухню, стоит у окна, смотрит на своё отражение, сквозь которое пробиваются жёлтые уличные фонари, продолжает беззвучно ругать Аггеева. Простояв так минуту, она задёргивает шторы и уходит в свою комнату.

***

Вид сбоку. Четыре фигуры стоят по колено в траве. Их окружает пустое пространство каплевидной формы. Граница пространства очерчена одной непрерывной линией. По мере удаления от границы к левому краю панели, поначалу одиночные штрихи становятся чаще, сплетаются в тянущиеся из чёрного леса зазубренные щупальца, когтистые руки, жвала, многосуставчатые лапки. Справа от капли штрихи постепенно редеют, падают на землю, превращаются в сухие ветки.

Вид из леса. Те же четыре фигуры на удалении в рамке из когтей, зубов, присосок, шипов, гребней. Теперь сами фигуры белые на фоне неба за краем поля. Цвет неба меняется от розового снизу, через светло жёлтый к чёрному, как это бывает на рассвете ясного дня. В той части неба, что ещё тёмная, видны три ярких звезды, составляющих прямую линию.

Вид из глаз птицы, парящей над лесом. Город во всю ширину страницу. Одноэтажные окраины переходят в двух и трёхэтажные дома. Чем ближе к центру, тем больше становится шпилей и их высота увеличивается, в самом центре стоит полуразрушенная круглая башня, которая всё равно выше ближайших к ней шпилей. Улицы вымощены брусчаткой. На черепичных крышах некоторых домов растут деревья. С дальней стороны город ограничен рекой, на поверхности которой рассыпаны остроносые лодки. Весь город охвачен огнём, над огнём видны чёрные перепончатокрылые существа с двумя головами.

***

Если бы Аггеев знал, как выглядит звёздное небо, то он смог бы понять, на что похожи разбросанные по карте города разноцветные маркеры. Ему было бы проще увидеть закономерность в хаосе, подобно тому, как в дубль-вэ удалось разглядеть сидящую женщину или в двух соединённых трапециях - охотника. Аггев же оставлял на карте слои, состоящие из падений одного месяца или недели, рассматривал отдельно городские районы, рассматривал только метки определённой интенсивности сопутствующих разрушений, но всё без толку. Распределение было равномерно случайным. Предыдущее падение никак не влияло на следующее, маршруты машин разрушения нельзя было построить, структура наземного города, его улицы, парки, пустыри, никак не проявлялась в скарлатинной сыпи, покрывшей карту. Для окончательной проверки Аггеев разбил карту на одинаковые квадраты и посчитал количество падений в каждом квдрате. Как он и ожидал, количество отличалось на один-два дома.

— Так это вы нелюди потому что. Нелюди, не люди, нелюдские нелюди, — бормотал, заборматывался Аггеев, последовательно соединяя разноцветными линиями места падений от самых старых к новейшим, — И весь ваш город — не люди, а так — зданьица, улицы кривоватенькие, жухлое всё, недотыкомское. Как деревья в парке. Ни на дрова срубить, ни на веник сломать.

Он менял на экране масштаб, то зажимая весь город в щепоть, то нависая над ним треножником ладони.

— И системы у вас никакой. Были бы люди, так хоть какой-то порядок был. Разрушать тоже ведь и с умом можно. Но если вы не люди, то и я не человек, что уж там. Но куда ж мне от вас деться? Надо как-то это остановить.

Аггеев продолжал шевелить губами, когда в отсек без стука, без предупреждения вошёл Виталий.

— Хорош сычевать. Пошли, там парням помочь нужно. Ща быстро кое-что затащим в лагерь и сиди себе, шепчи дальше, спасай мир. Охрана не посмотрит, но делать надо быстро и сейчас. Десять минут — вышли и вошли. Давай, давай, пойдём.

— Ты вообще откуда здесь взялся? Дверь закрыта же всегда.

— Мастер-ключ, — Виталий махнул красно-синей карточкой, — А, как тебе? Хочешь такой же? Ладно-ладно, не буду больше. Но ты подумай — полезная вообще вещь.

— А что заносить? Как в прошлый раз?

— Не, "как в прошлый раз" — там же граммы, и ребёнок справится, зачем бы я тебя звал. Не, ничего такого противозаконного, еда просто.

— А смысл? Еды что ли мало?

— Какой-то много, а какой-то и совсем нет. Оттуда, — показал он пальцем на потолок.

— Как это? Разве можно?

— Можно. С деньгами всё можно. Давай резче, у нас семь минут окно осталось.

"Но ведь нелюди же. Грибы." Аггеев втаскивал клетчатые баулы через боковой вход в палатку. "Как же они тогда с нами торгуют?" Втискивал их в какой-то чулан между жилыми отсеками. Подсобку, уже наполовину полную всякими подозрительно однотипными сумками и перехваченными скотчем пакетами. Каморку, наполовину пустую каким-то от создания пыльным, щекочущим гортань, оседающим хлопьями и струпьями воздухом. Закуток этот, казалось, не был умышленно устроен, а зародился сам, то ли от ошибки в расчётах, то ли как реализация желания любого рационально устроенного пространства обрастать ненужными деталями, подробностями, уточнениями, необязательными завитушками.

Пока Аггеев пристраивал баулы в этом куске пространства, стараясь сохранить равновесие и устойчивость в кажущемся хаосе, в его голове опять рушилась картина мира. Карта реальности, построенная на тех статьях и постах, что он прочитал, пользуясь незаблокированным телефоном, протёрлась на сгибах, расползлась от дождя, распалась на клочки. Она продырявилась ветками кустарника, будто Аггеев пробирался через промокший, чёрный осиновый лес, утопая по щиколотку в скользкой глине. То, что проглянуло сквозь эти дыры, он не мог объяснить себе сейчас и сомневался, что сможет объяснить когда-то потом. В первый раз этой осенью его мир рухнул вместе с упавшей стеной дома, во второй — когда он понял, что все близкие или могущие стать такими люди равнодушны к тому, что происходит вокруг, в третий — когда обнаружил, что люди, которых он пытается спасти, ненавидят его и шансов изменить это нет. В таком мире, враждебном и ощетинившемся, он ещё мог жить. Но теперь эти клетчатые баулы сказали ему своей тяжестью, объяснили побеждающими слои вакуумной упаковки запахами, что и на эту враждебность и ненависть можно опереться только в той же мере, что и на кочку в болоте, наполненном торфяной водой чайного цвета (впрочем, о поведении кочек в болоте Аггеев знал не больше, чем о дёгте).

***

Наташа согнула иголку и выбросила пустую инсулинку в корзину для мусора.

— А как там твой? — Елена Георгиевна открыла глаза и продолжила прерванный с её точки зрения несколько секунд назад, а на самом деле ещё вчера утром, разговор.

— Какой он мой? — возмутилась Наташа, но продолжила без уточнений, о ком идёт речь, — Да он в движение это странное втянулся. Всё они что-то то в лагерь затаскивают, то из лагеря вытаскивают. И туда хоть понятно, а обратно что оттуда вывозить можно — не пойму. Они же не производят там ничего. Да и ему всё равно как будто. Ему что-то вообще всё в последнее время всё равно.

— Никита так же начинал, — Елена Георгиевна на лекарственной бодрости после укола приподнялась и примяла плечами подушку, — Да ты и не помнишь уже, наверное. Он тоже сначала в город уезжал, вроде как на подхвате. А потом и совсем переехал.

— "А сейчас — вон, смотри, как поднялся", да? Слышала уже сто раз. Что же он тогда помогать не приезжает, раз такой успешный? Даже на сообщения не отвечает, не говорю про звонки.

— Так дела у него. Семья опять же.

— А мы, значит, и не семья? Так что ли?

— Ну деньги же он присылает.

— Толку от них? Я что, время себе на них куплю?

— Так-то и купишь, чего нет? Из кафе ведь можешь уйти, и так хватит.

— Да? А если сейчас он присылает, а потом всё, перестанет слать?

— Вот почему ты не веришь в него? Почему? — Елена Георгиевна сорвалась на громкий шёпот, который был для неё криком.

— Ты зато всем и во всех веришь. Вот и оказалась там, где оказалась. И Витя тоже добром не кончит. Он тоже всем верит. Всем рассказывает про планы свои. Как ещё не взяли его — непонятно. Так вроде тихий-тихий, а как дойдёт до разрушения домов - только держись, не заткнёшь.

— Так он и про тебя разболтает, ты смотри.

— Ну нет, меня-то за что? Я же с ним только разговаривала, спорила даже. Кажется, ни разу не согласилась с ним. Не говорю уж, что не делала ничего.

— Именно, что не делала. Вот донесёт на него кто-нибудь, тебя и потянут — почему мол первая не пришла, куда следует? А? И потянут вас всех дураков, кто знал и не сказал. Кроме того, кто скажет, конечно. А может и уже сказал. И они ждут теперь, пока Витя твой ещё и сделает что-то существенное кроме наклеек. Тогда и потянут вас всех на одном кукане.

— Да не. Не. Что он там такого сделать сможет, чтобы всех тянуть? Один-то?

— Что ты как маленькая? Этим из комитета, им так даже лучше — вреда от него никакого, а пользы хоть отбавляй. Накрыли группу опасных террористов, врагов, вот какие молодцы. Ты подумай. А может твой Витя и сам комитетский, собирает вас, чтобы удобней принять было. Тоже дело возможное.

Уже на предпоследней фразе Елена Георгиевна начинает запинаться, а последнюю и вовсе произносит так, будто после каждого слова стоит точка. Сквозь наполняющий глиной затылок, расплющивающий веки сон, такой же медикаментозный, как и бодрствование, она ещё успевает заметить, как Наташа открывает рот, но не успевает услышать её возражения.

***

Не добившись ничего, рассматривая карту сверху, Аггеев решил спуститься вниз, посмотреть вблизи на склоны и овраги из коричневых горизонталей, плавные границы зелёных (только летом, а сейчас лишь в условных обозначениях) лесов и парков и голубые (никогда такими не бывшие) реки. Главной же его целью была железная дорога, обозначенная на карте чёрно-белой линией, равномерное чередование цветов которой будто должно было передать стук колёс.

"В конце концов, и то машины и это машины," — думал он по дороге от лагеря, — "Никто не знает, как они выглядят, но вряд ли сильно от наших отличаются. Может, и потяжелее ещё. Удобнее всего, значит, по железке их возить."

Если бы кто-то его сейчас увидел, то решил, что Аггеев (защитного цвета плащ, коричневые резиновые сапоги, вязаная шапка, всё с дачного чердака) направляется сейчас, уже хорошо за середину ноября, в лес за грибами. Занятие странное, но более допустимое, чем наблюдение за поездами.

Скорее всего на эту мысль Аггеева натолкнула статья про грибы и их родство с жителями подземелья. Сейчас он шёл по краю лесополосы, собирая рифлёными подошвами и сбивая рукавами липкие, полугнилые листья. Выпавший было снег опять растаял и фигура Аггеева терялась в переплетении утренних сумерек и светло-серых, будто нарисованных твёрдым простым карандашом, ветвей.

Время тоже было выбрано не просто так. Если машины и перевозили по железной дороге, то делать это должны были рано, сразу после рассвета (какой бы он уж не был в ноябре), когда мало кто их может увидеть.

Но восемь лучей железных дорог расходились от вокзала, окружавшего кольцом площадь, и нигде не пересекались. Это всегда казалось Аггееву естественным, но теперь он понял, что поездка, например, из района Север-1 в Северо-Восток-2 почему-то обязательно проходила через центр, будто проектировщики города хотели максимально разорвать связь между соседями.

Он знал, что электрички ходят только до сотого километра от города, дальше начинается полоса отчуждения до того места, где свод подземного пузыря смыкается с плоскостью. Этой области не было ни на одной карте. Где-то там в устьях тоннелей начинались и заканчивались соединительные пути в соседние полости к таким же городам. По этой же области отчуждения проходило, видимо, и кольцо путей, всё-таки соединявшее радиальные дороги, но там, где это было нужно машинам, а не людям в городе. Холмы же самой зоны отчуждения (по слухам, только по слухам) были покрыты минными полями, автоматическими пулемётными гнёздами, колючей проволокой. Людей там не было. Людям там делать было нечего.

Поезд появился со стороны города. Три платформы несли что-то накрытое брезентом того скучного, неопределённого цвета, который получается, если смешать все акварельные краски. Ткань обягивала какие-то углы, выступы, провисала над впадинами. Невозможно было угадать, что под ней находится и даже сам её цвет отталкивал взгляд, заставлял перевести его на другое, тщетно поискать на равнине яркое пятно, которых здесь не было и летом. Висящие в воздухе микроскопические капли воды амортизировали стук колёс до едва слышного пощёлкивания и поезд исчез за рядом растущих в болоте возле насыпи деревьев.