*Ленинград, 7-я линия, комната профессора Градова*

4 утра, после первой попытки

Он не спал. Сидел за столом, заваленном схемами, и смотрел на остывший чай в гранёном стакане. Глеб и Дима ушли в соседнюю комнату — там был старый диван и раскладушка, где они могли хотя бы вздремнуть до рассвета.

Андрей Васильевич Градов остался один.

Он снял очки, протёр стёкла. Пальцы дрожали — не от старости, от того, что случилось три часа назад. Голос из сгустка. «Не трогай… там больно…» Он слышал этот голос раньше. Двадцать лет назад.

Московская область, секретная лаборатория «Стрела», 1965 год

Он был молод тогда, тридцать пять лет, кандидат наук, полный амбиций. Лаборатория «Стрела» находилась в пятидесяти километрах от Москвы, в сосновом лесу, под видом метеостанции. Задача: исследовать аномальные электромагнитные явления в зонах геологических разломов. Оборудование — самое лучшее по тем временам. Зарплата — как у полковника.

Градов тогда верил в науку. В светлое будущее. В то, что любое явление можно объяснить, измерить и поставить на службу Советскому Союзу.

Первые эксперименты были рутинными: замеры, графики, сухие отчёты. Но на третьем году работы случилось нечто, о чём запретили говорить под подписку о неразглашении сроком на пятьдесят лет.

Они поймали сигнал.

Не радиоволну, не электромагнитный шум. Нечто иное. Сигнал шёл изнутри земли, с глубины, которую тогда нельзя было объяснить. Частота — 124,7 мегагерца. Точь-в-точь как у сгустка над Эрмитажем.

— Это не помеха, — сказал тогда старший научный сотрудник, седой академик Корсаков. — Это передача. Кто-то пытается с нами говорить.

Они расшифровали сигнал три месяца спустя. Это была не речь в привычном понимании — модуляции, амплитудные сдвиги, наложение частот. Но ЭВМ «Минск-32» выдала осмысленную структуру. Корсаков перевёл её на русский вручную.

Получилась фраза:

«Откройте. Мы не враги. Мы устали быть в темноте».

Градов тогда хотел ответить. Он разработал схему когерентного передатчика — того самого, что потом доработал для «Когерента-1». Но руководство лаборатории наложило резолюцию: «Прекратить контакты. Объект — потенциальная угроза».

А через месяц лабораторию расформировали. Корсаков умер от инфаркта — поговаривали, от нервов. Градова сослали обратно в Ленинград, заклеймив «лжеучёным». Все материалы изъяли, кроме тех, что он успел спрятать у тещи на чердаке.

Он молчал двадцать лет. И каждый год, каждую ноябрьскую ночь, когда в Ленинграде начинались туманы, он вспоминал тот сигнал. Тот голос.

Ленинград, 1985 год, 4 утра

Профессор достал из ящика стола пожелтевшую тетрадь. В ней — те самые расшифровки. Он перечитал знакомую фразу, написанную его почерком сорокалетней давности:

«Откройте. Мы не враги. Мы устали быть в темноте».

А теперь сгусток на Эрмитаже говорит «Не трогай… там больно». Те же модуляции? То же наложение частот? Или другой голос?

Градов закрыл тетрадь. Встал, подошёл к окну. На улице моросило. Фонарь качался на ветру, отбрасывая пляшущие тени.

— Профессор? — в дверях стоял Глеб, в майке и командирских штанах, со скомканным носовым платком в руке. — Тот кусок инея… растаял. Но оставил след. Чёрный. Как сажа.

— Покажите, — быстро сказал Градов, отключаясь от воспоминаний.

Глеб протянул платок. На белой ткани — чёрное пятно, которое не смывалось, а впитывалось в нити, расползалось, как кровь.

— Это углерод? — спросил Глеб.

— Нет, — тихо сказал профессор. — Это углерод не нашего мира. Изотопный состав… не знаю. Нужен масс-спектрометр, а таких в гражданском Ленинграде нет. — Он поднял глаза на Глеба. — Слушайте, капитан. То, что мы видели — только вершина. Под Эрмитажем, может быть, не просто канал. Может быть, там… вход.

— Вход куда?

— В другую реальность. И в той реальности есть кто-то, кто хочет выйти. Или кого хотят выпустить оттуда. Помните статую Сехмет? Кровь на коленях? «Павлин», который ходит без завода? Вся эта нечисть — не случайность. Это маяки. Сигнальные огни, которые зажигались веками и привлекали… их.

— Кого — их?

Профессор помолчал. Потом сказал, глядя в чёрное пятно на платке:

— Я не знаю, Глеб. Но то, что кричало голосом из сгустка «не трогай», боится не за себя. Оно боится, что мы откроем канал полностью. Что мы своими экспериментами поможем тому, с другой стороны. А тот, с другой стороны… он очень хочет выйти.

Они оба повернулись к окну. Там, в темноте, за домами и каналами, стоял Эрмитаж. И сквозь стены, сквозь гранит и время, оно — или они — ждали.

— Нам нужно доработать генератор, — твёрдо сказал Глеб. — И не просто гасить. Надо закрыть этот канал навсегда.

— А если те, с другой стороны — не чудовища? — спросил профессор. — Если они действительно не враги?

— Тогда договариваться будем с позиции силы, — Глеб усмехнулся. — По-советски.

Он ушёл досыпать. А Градов остался у окна. Докурил «Беломор», затушил в консервной банке. Посмотрел на тетрадь с расшифровкой. Потом закрыл её и убрал обратно в ящик.

«Мы не враги», — прошептал он. — «А кто же вы тогда?»

Ответа не было. Только ветер с Невы да шум редких машин.

Конец интерлюдии