Окраина Ленинграда, посёлок Ржевка

Вечер, следующий день

«Москвич» цвета мокрого асфальта свернул с Шафировского проспекта на разбитую грунтовку, пропетлял между гаражами и остановился у двухэтажного здания из красного кирпича. Школа № 47 была закрыта три года назад — после того, как в подвале нашли «несанкционированное захоронение химических отходов». На самом деле, как шепнул профессору знакомый из райисполкома, просто кончились деньги на отопление и ремонт, а возиться с расселением педсостава не захотели.

С тех пор здание стояло глухое. Стёкла в нижних окнах выбили, но верхние уцелели. Над входом ещё висела выцветшая вывеска «Средняя школа № 47» с отвалившейся буквой «ш».

— Надёжное место? — спросил Глеб, глуша двигатель.

— Надёжнее некуда, — ответил Дмитрий, выбираясь из машины. — Я тут два года назад с геодезической практикой был. В подвале — сухо, в спортзале — потолок высокий, есть розетки. Электричество отключили, но у нас — аккумуляторы. И главное — ни одной живой души на полкилометра вокруг.

Профессор выбрался из машины с явным трудом — ноги затекли за час езды по ухабам. Он опёрся на дверцу, оглядел фасад.

— Хорошее место, — кивнул он. — В такой обстановке и мысли яснее, и работа спорится. Бюрократии нет. Идейных врагов тоже.

Внутри школа пахла запустением: сырая штукатурка, мазут от разбитой масляной батареи, где-то далеко мышиный писк. Но в спортзале, куда Дима привёл их через боковой вход, было просторно и почти сухо. Паркет вздыбился, баскетбольные кольца висели криво, на стене — плакат «ГТО — путь к здоровью!» с выцветшим значком. Глеб осмотрел помещение с профессиональной цепкостью: две двери, три окна на уровне второго этажа, высокий потолок с облупившейся побелкой.

— Подвал, говоришь?

— Сюда. — Дима подошёл к двери в углу спортзала, дёрнул ржавую ручку. За ней открылась лестница вниз, тёмная, бетонная.

Они спустились. Подвал оказался просторным помещением бывшей котельной — огромный, давно остывший котёл, груда угля в углу, трубы под потолком. И розетки — старые, но кое-где сохранились исправные. Дмитрий проверил одну из них переносным ламповым тестером — лампочка зажглась.

— Есть ток! — радостно объявил он. — Кто-то из местных врезался в сеть для своих нужд.

— Тем лучше, — сказал профессор, сгружая на верстак рюкзак с инструментами. — Приступим.

Четыре часа они провели в подвале. Глеб наколол дров из старых парт, разжёг железную печурку-буржуйку, найденную тут же. Дмитрий перепаивал контуры генератора, профессор чертил схемы на обратной стороне старых ватманских листов. В углу дымились консервы «Завтрак туриста», нарезанная колбаса и краюха чёрного хлеба. Пили чай из закопчённого алюминиевого чайника.

— Трансформатор заменили, — докладывал Дима, надевая наушники. — Система охлаждения — через медный радиатор. Предельная мощность выше в полтора раза. Только…

— Что? — профессор поднял голову.

— Боюсь перегрева всё равно. Если включить на полную дольше тридцати секунд — поплывут контакты.

— Значит, будем бить точно и быстро, — решил Глеб. Он сидел на перевёрнутом ящике, чистил пистолет. Делал это механически, на автомате, но мозг работал. — Профессор, вы говорили про «маяки». Сехмет, Павлин. Может, стоит начать не с приведения, а с глушения сигналов, которые его привлекают?

Градов замер с паяльником в руке.

— Вы умнее, чем кажетесь, капитан. — Он отложил паяльник, достал тетрадь. — Я как раз думал об этом. Канал стабилен не сам по себе. Его держат открытым, питают. Возможно — именно артефакты в Эрмитаже. Египетская богиня войны, часы-автоматон… может быть, и другие объекты. Если мы воздействуем на них — локально, дозированно — канал схлопнется сам собой.

— И не придётся жарить приведение генератором?

— Или придётся, но гораздо меньше. — Профессор потер лоб. — Проблема в том, что эти артефакты — не просто предметы. В них накоплена энергия десятилетий, столетий. Неосторожное воздействие — и мы сами расширим канал.

— Риск, — кивнул Глеб. — Но стратегия ясна. Сначала — нейтрализация маяков. Потом — удар по сгустку.

Дмитрий слушал, перерисовывая схему. Потом вдруг сказал:

— А Сехмет… она же богиня войны и исцеления. Двойственная природа. Может, не зря она плачет кровью. Может, она — не маяк, а сторож?

— Тогда почему не закрывает канал сама? — возразил профессор.

— Потому что её заколдовали? Или… она не может действовать напрямую? — Дима замялся. — В легендах египетские статуи иногда выступали как врата. Или как ключи.

Тишина подвала наполнилась треском углей в буржуйке. Глеб встал, прошёлся.

— Проверим сегодня. Без генератора. Только наблюдение и замеры. Профессор, вы сможете зафиксировать частоту возле статуи и возле часов?

— Смогу. Но для этого надо проникнуть в Эрмитаж. Внутрь. Ночью.

— У нас есть подземный ход, — напомнил Дмитрий.

— А есть шанс, что нас поймает милиция? — спросил Глеб.

— Шанс всегда есть, — ответил профессор. — Но на кону — судьба города. Я рискну.

Они замолчали, каждый думая о своём. Глеб — о том, что его афганское прошлое готовило к риску, но не к такому. Дмитрий — о том, что он полгода назад спорил с коллегами о реальности аномалий, а теперь собирается лезть в музейные подземелья. Градов — о фразе «Откройте. Мы не враги», которую он так и не забыл.

На улице стемнело окончательно. В разбитое окно спортзала сверху заглядывала луна — жёлтая, немигающая, похожая на глаз.

— Мы пойдём втроём? — спросил Дима.

— Вдвоём. — Глеб кивнул на профессора. — Ты и я. Андрей Васильевич будет на связи снаружи, с оборудованием. Если сигнал пропадёт — он поднимет тревогу.

— А если я понадоблюсь внутри? — возразил Градов.

— Значит, пойдёте на свой страх и риск. Но лучше оставайтесь со «Когерентом». Если сгусток появится в городе без нас — вы должны его гасить.

Профессор нехотя кивнул. Он не любил оставаться в стороне, но понимал логику.

Дмитрий достал из рюкзака план подземелий, нарисованный по архивным данным, и разложил на верстаке. Глеб наклонился, всматриваясь в покуда не освоенную схему коридоров и залов.

— Вход с канала Грибоедова, — водил пальцем Дима. — Тоннель под набережной, поворот к Дворцовой площади, потом ответвление в подвал Старого Эрмитажа. Оттуда — лестница в Павильонный зал. Часы «Павлин» — прямо по коридору. Статуя Сехмет — на втором этаже, но мы можем подняться по служебной лестнице.

— Охрана?

— Днём — человек пятнадцать. Ночью — трое-четверо, обходят периметр. Внутри — никого после полуночи, только сигнализация на центральных входах. Если мы заходим через подвал — не должны сработать датчики.

— Откуда такая уверенность?

— Я работал в Эрмитаже два месяца, — неожиданно признался Дмитрий. — Лаборантом в реставрационной мастерской. Изучал систему охраны для диплома. Не спрашивайте, как я получил допуск.

Глеб усмехнулся.

— Врёшь?

— Не в этом.

— Ладно. Выходим через час. — Глеб посмотрел на часы «Победа». 20:15. — К полуночи будем на месте. Профессор — проверьте генератор в последний раз. Дима — перекуси, у тебя руки трясутся.

— От волнения, — признался парень.

— Это нормально. Если бы не тряслись, я бы тебя не взял.

Он закончил чистить пистолет, вставил обойму, засунул в кобуру под шинель. Потом подошёл к буржуйке, бросил ещё несколько щепок.

В подвале было тепло и почти уютно — если не считать мышей, копоти и тени от висевшей в центре единственной лампочки на длинном шнуре.

Глеб смотрел на огонь и думал о том, что в Афганистане он не верил ни в джиннов, ни в ангелов-хранителей. А теперь, кажется, встретил нечто, что находится где-то посередине.

— Время, — сказал он, поднимаясь.

Они потушили печь, собрали приборы и вышли из школы в холодную ночь. «Москвич» завёлся с пол-оборота и увёз трёх охотников за привидениями в сторону центра Ленинграда — туда, где среди колонн и карнизов ждала тьма, которая была старше их всех.

Конец шестой главы