Заброшенная школа №47, Ржевка

Через два дня после Шлиссельбурга

Трубка полевого телефона зазвонила в седьмом часу утра. Глеб, спавший в учительской, схватил её до второго гудка.

— Слушаю.

— Капитан Савельев? — голос был незнакомым, сухим, с лёгкой московской окающей речью. — Полковник Широков, управление «Акцент». Два часа назад вас взяли на особый контроль. Поздравляю.

Глеб промолчал. Провёл свободной рукой по лицу, прогоняя остатки сна.

— Вы соединены с нами, — продолжал голос. — Сейчас на линии ещё двое. Ваш… профессор Градов, Андрей Васильевич, и корреспондент Добросмыслов. Лейтенант Звонарёв будет слушать передачу в записи.

— Откуда вы знаете наши фамилии? — спросил Глеб. Вопрос был риторическим.

— Управление «Акцент» занимается нестандартными явлениями на территории СССР. Вы — самое нестандартное за последние двадцать лет. Не вешайте трубку, капитан. Вы не арестованы. Пока.

Из динамиков на столе раздался щелчок — подключились профессор и Константин.

— Слушаю вас, — спокойно сказал Константин.

— Я тоже здесь, — буркнул Градов.

— Хорошо. Излагаю суть, — полковник Широков говорил без эмоций, как инструкцию под диктовку. — За вами наблюдают с момента первого контакта в Меншиковском дворце. У нас есть видео вашей… работы. Впечатляет. Но непрофессионально и опасно.

— А у вас есть профессиональный способ закрыть канал? — спросил Константин.

— Нет. Поэтому мы даём вам шанс.

Пауза. Глеб слышал, как в трубке потрескивает связь — дальняя, московская.

— Вот условия. Вы работаете на управление «Акцент». Передаёте все данные, образцы, записи. Генератор «Когерент» и его модификации — изымаются для изучения. Вы получаете звания, жалование, официальные документы. Но действуете только по нашему разрешению и под нашим контролем.

— А если я откажусь? — спросил Глеб.

— Тогда вы прекращаете любую деятельность на территории СССР, связанную с аномалиями. Сдаёте оборудование и материалы. Подписываете подписку о неразглашении. И выбываете из Союза в течение сорока восьми часов. Всё. Свободны.

— А мои люди?

— Все трое. И существо, которого вы назвали Кэ.

Глеб стиснул трубку.

— Вы знаете про Кэ?

— Мы знаем про всё, капитан. — Голос Широкова стал жёстче. — Серое существо из Бездны, которое вы вытащили через канал, незаконно, без согласования, рискуя стабильностью пространства. Оно — самый ценный образец за всю историю «Акцента». И самый опасный. Если вы его не сдадите, мы считаем вас прямыми пособниками потенциальной угрозы государственной безопасности.

— Мы не пособники, — не выдержал профессор Градов. — Мы спасли его. Оно помогает нам закрыть канал.

— Помогает? Или использует вас, чтобы открыть дверь шире? — парировал полковник. — Вы не учёные, товарищ Градов. Вы — самодеятельность. А самодеятельность в вопросах государственной безопасности недопустима.

В трубке повисла тишина.

Константин заговорил первым:

— Полковник, вы предлагаете нам работать на вас, но мы не знаем, что вы собой представляете. Какие у вас методы? Вы собираетесь уничтожать аномалии или изучать?

— Изучать. Но под контролем.

— А существа из Бездны — их тоже изучать? Даже тех, кто не хочет войны?

— Особенно их, товарищ Добросмыслов.

— Ясно. — Константин откинулся на спинку стула, посмотрел на Глеба.

Глеб молчал, переваривая. Он был военным и знал: когда сверху говорят «выбирайте», часто нет никакого выбора. Но сейчас он смотрел на разбитые окна школы, на «Спектр», серебристый под утренним небом, на профессора и Константина, застывших в ожидании.

— Сколько нам на размышление? — спросил он.

— До двадцати трёх ноль-ноль сегодняшнего дня. Если к тому времени от вас не будет согласия — вы уезжаете. Завтра утром рейсом из Пулково. Все четверо. Ваше… существо останется у нас.

Глеб посмотрел на Кэ — тот свернулся на буржуйке, греясь, и не подозревал, что его судьба решается в телефонной трубке.

— Полковник, а если мы согласимся? Мы сохраним самостоятельность?

— Частичную. Оперативную. Под кураторством старшего офицера «Акцента», которого мы к вам приставим.

— Нам не нужен куратор.

— А вы не выбираете, капитан.

Ещё одна пауза. Глеб услышал, как профессор шумно выдохнул. Константин что-то черкнул в блокноте.

— Мы подумаем, — сказал Глеб и нажал на рычаг.

В подвале было тихо, как перед грозой.

— Соглашаться нельзя, — первым нарушил молчание профессор. — Они заберут Кэ, генератор, все записи. Иссушат феномен бюрократией. А самое главное — если канал откроется по-настоящему, они будут метаться между «изучить» и «уничтожить» и потеряют время.

— Не соглашаться — значит вылететь из Союза, — возразил Константин. — Куда мы поедем? В Финляндию? На Запад? Там тоже есть спецслужбы. И они захотят получить Кэ. Мы станем беженцами с вещдоком на руках.

— А работать нелегально? — спросил Дима. Он спустился из спортзала, когда разговор был в самом разгаре. — Без документов, без поддержки, прячась от своих?

— Это единственный способ сохранить свободу действий, — сказал Глеб. — Но и самый опасный.

Кэ поднял свою гладкую морду, открыл невидимый рот.

— Вы всё решаете за меня, — сказал он без обиды, скорее констатируя. — А я — часть команды. У меня тоже есть голос.

Все замерли.

— Я не хочу, чтобы меня забирали люди в погонах. Я хочу остаться с вами. Но я не хочу, чтобы вы теряли родину из-за меня. Если нужно — я уйду. В Бездну или в другое место. Лишь бы канал закрылся.

— Ты никуда не уйдёшь, — сказал Глеб. — Мы команда. Вместе пришли — вместе уйдём.

— Или вместе останемся, — добавил Константин.

Дима подошёл к столу, взял чистый лист бумаги.

— У нас есть до полуночи. Давайте решим, что мы скажем полковнику.

Профессор поднёс спичку к керосиновой лампе. Подвал осветился жёлтым, тёплым светом. За окном медленно поднималось солнце — уже зимнее, низкое, почти не греющее.

Глеб взял трость, встал, прошёлся.

— Я был в Афганистане, выполнял приказы. Не все они были умными. Но я выполнял, потому что верил в систему. А теперь система говорит нам: сдайте то, во что вы верите, или убирайтесь. И я не знаю, правильно ли ей верить дальше.

— Раньше я сказал бы — правильно, — тихо сказал Константин. — А теперь — не знаю. Потому что на другой стороне телефонной линии сидят люди, для которых Кэ — просто объект. А для нас — друг.

— Согласиться, но торговаться? — предложил Дима. — Попросить отсрочку. До закрытия канала.

— Не дадут, — буркнул профессор. — Они не дураки. Они знают: если мы закроем канал, станем не нужны. И тогда у нас не останется рычагов.

Тишина. Только буржуйка трещит да Кэ мурлыкает.

— Есть третий путь, — сказал Глеб. — Попытаться легализоваться через другую структуру. Не через «Акцент», а например, через Академию наук. Или через Ленсовет.

— Наивно, — сказал Константин. — Академия без партийного разрешения не примет. А партия пошлёт в тот же «Акцент».

— Значит, придётся играть по их правилам, — заключил Глеб. — Но — на наших условиях.

Он подошёл к телефону, поднял трубку. Сказал в молчащий эфир:

— Полковник Широков, соедините.

Через минуту на линии снова зашипел московский голос.

— Слушаю.

— Мы согласны, — сказал Глеб. — Но выдвигаем встречные условия.

— Какие?

— Первое: Кэ остаётся в нашей команде, мы за него отвечаем. Второе: вы не изымаете генератор и оборудование до полного закрытия канала. Третье: ваш куратор работает с нами, а не над нами.

— Самоуверенно, капитан.

— Честно, полковник. Иначе мы уезжаем сегодня вечером.

Долгая пауза. Широков что-то сказал кому-то рядом, прикрыв трубку ладонью. Потом снова включился:

— Первое — приемлемо Частично. Второе — да, до закрытия. Третье — обсудим в личной встрече. Завтра к вам прибудет человек. Его указания — закон. Подчиняетесь беспрекословно, или договор аннулируется.

— Человек — кто?

— Офицер. Представлю, когда приедет. Вопросы?

Глеб посмотрел на команду. Профессор скрестил руки, Константин пожал плечами, Дима кивнул.

— Нет вопросов.

— Ждите. Конец связи.

Трубка дала отбой.

Глеб опустился на табурет, вытер пот со лба.

— Вот и всё. Теперь мы — государственные люди. Почти.

— Или шпионы, — усмехнулся профессор. — В зависимости от того, как посмотреть.

Константин закрыл блокнот. Дима погладил Кэ по гладкой голове.

— Что бы ни случилось, — сказал журналист, — мы остаёмся командой. Это главное.

В подвале снова зажгли буржуйку, вскипятили чай. До приезда московского куратора оставалось меньше суток.

И никто из них не знал, встретит ли их этот куратор как союзников или как предателей.

Конец интерлюдии