Заброшенная школа №47, Ржевка

Тот же день, 22:00

Керосиновая лампа горела тускло, отбрасывая на стены подвала длинные, прыгающие тени. За окном давно стемнело, но никто не зажигал свет — не хотелось привлекать внимание. Хотя какой теперь смысл скрываться?

Глеб сидел на перевёрнутом ящике, держа трость меж колен. Профессор устроился на старом диване, подложив под спину свёрнутую телогрейку. Константин стоял у буржуйки, глядя, как догорают угли. Дима сидел на полу, обняв колени, рядом с ним свернулся Кэ — маленький серый комок, который последние полчаса не издавал ни звука.

Разговор шёл седьмой час подряд.

— В Финляндии нет НАТО, — в сотый раз повторил Константин. — Это нейтральная страна. Они не выдадут нас Советскому Союзу, если мы попросим политическое убежище.

— А если попросим? — спросил Дима. — Нас сочтут перебежчиками. Шпионами. Начнутся разбирательства, допросы. А канал тем временем откроется, и Ленинград захлестнёт Бездна.

— Захлестнёт, если мы останемся и будем работать под колпаком у «Акцента», — возразил профессор. — Они всё заберут. Генератор, Кэ, наши записи. И будут действовать своими методами. А мы превратимся в придаток к системе, которая не умеет думать быстро.

— Мы тоже не умеем думать быстро, — горько усмехнулся Глеб. — Мы уже семь часов не можем решить, жить нам здесь или бежать.

Он поднялся, прошёлся по подвалу, опираясь на трость с такой силой, что наконечник скрипел по бетонному полу.

— Давайте по фактам, — сказал он, остановившись у карты Ленинградской области, висевшей на стене. — Вариант первый: соглашаемся на условия «Акцента». Остаёмся в СССР. Сдаём Кэ, генератор, все материалы. Получаем куратора, который будет решать за нас. Закрываем канал — если позволят. Но при этом мы — свои. Не предатели. Не беженцы.

— И теряем Кэ, — тихо сказал Дима. — Навсегда.

— Я не хочу быть объектом изучения, — подал голос Кэ. — Я хочу помогать. Или уйти.

— Ты уйдёшь в любом случае, если мы останемся, — ответил Глеб. — В лучшем случае — в лабораторию. В худшем — в Бездну.

— Тогда не оставайтесь.

Все замолчали.

Константин подбросил углей в буржуйку, пламя взметнулось, осветив его лицо — усталое, решившееся.

— Вариант второй, — сказал он. — Уезжаем. Сегодня ночью. На «Спектре» до границы с Финляндией. Там около ста пятидесяти километров. Переходим в районе Выборга — я знаю одно место на лесной дороге, где нет постов. Сдаёмся финским пограничникам. Просим убежища. Объясняем ситуацию.

— Нас не пустят, — сказал Дима.

— Пустят, если мы скажем, что у нас есть информация о готовящемся теракте. Не врут — так оно и есть. Канал — это теракт против реальности.

— А генератор? А Кэ? — спросил профессор.

— Генератор оформим как научное оборудование. Кэ спрячем.

— Меня не нужно прятать, — сказал Кэ. — Я могу изменить форму. Стать маленьким. Похожим на… на обычную вещь.

— На что? — спросил Дима.

Кэ замолчал, концентрируясь. Его серая кожа пошла рябью, существо сжалось, вытянулось… и через минуту на полу лежал обычный серый булыжник. Ни тепла, ни движения, ни признаков жизни.

— Ну как? — раздался из камня голос.

— Гениально, — выдохнул профессор. — Ты — гений притворства.

Камень качнулся и снова превратился в Кэ.

— Так меня никто не найдёт.

Глеб покачал головой. Затем подошёл к столу, достал из ящика карту — не области, а границы с Финляндией. Разложил на верстаке.

— Сто пятьдесят километров, — сказал он. — На «Спектре» — часа три-четыре. Заправимся в Выборге — в последний раз. Границу перейдём на рассвете. Там темно, пограничников мало. Если повезёт — нас не заметят. Если нет — придётся объясняться.

— А если начнут стрелять? — спросил Дима.

— Не начнут. У нас нет оружия — я оставлю пистолет здесь. И мы не нарушаем границу, мы её… пересекаем с намерением сдаться. Разница есть.

— Тонкая, — заметил Константин.

— Другой нет.

Они собирались молча, без лишних слов. Дима свернул генератор, упаковал в ящик из-под снарядов. Профессор отсоединил иридиевую плиту, убрал в чехол. Константин собрал все записи, блокноты, фотоплёнки — ничего не должны найти те, кто придёт за ними утром.

Глеб снял со стены карту Ленинграда. Посмотрел на отметки: Эрмитаж, парк Интернационалистов, Меншиковский дворец, Лисий Нос, Шлиссельбург. Потухшие маяки. Нерешённые проблемы.

— Жалко оставлять, — сказал он.

— Мы вернёмся, — ответил Константин. — Когда наберём силы. Когда найдём союзников на той стороне. Когда поймём, как закрыть канал без потерь.

— Если вернёмся, — буркнул профессор.

— Когда, — упрямо повторил журналист.

В час ночи «Спектр» выехал со двора школы. Глеб вёл, не включая фар, пока не отъехал на километр от Ржевки. Дима на пассажирском, профессор и Константин сзади. Кэ лежал на полу, закутанный в ватник, неподвижный, как камень — в прямом смысле.

Машина шла на север, к Выборгу, к границе, к неизвестности.

Никто не оглядывался.

Окраина Выборга, 5 утра

Рассветало медленно, нехотя. Глеб заглушил двигатель за километр до пограничной полосы. Дальше — пешком.

— Выходим, — сказал он.

Они оставили «Спектр» в лесу, присыпав ветками. Профессор нёс иридиевую плиту, Константин — ящик с записями, Дима — малый излучатель. Глеб шёл впереди, по компасу, сверяясь с картой. Кэ, принявший форму булыжника, лежал у него в кармане шинели.

Лес был чёрным, тихим. Снег скрипел под ногами. Ни огней, ни голосов, ни собак.

Им показалось — или граница сама раздвинулась перед ними.

Они перешли её в 6:15 по московскому времени. Увидели финский пограничный столб, выдохнули.

Глеб поднял руки.

— Теперь — сдаёмся, — сказал он. — Добровольно.

Через двадцать минут их подобрал патруль. Ни стрельбы, ни криков. Только удивлённые лица финских пограничников, обыск, расспросы по-английски.

Глеб сказал на ломаном — «Asylum. Political. Soviet”. Профессор показал свои научные статьи. Константин предъявил журналистское удостоверение и блокнот, исписанный частотными показаниями.

Дима молчал. Кэ в кармане тоже.

Их увезли в Миккели — в центр приёма беженцев. По пути Глеб смотрел в окно на проплывающие финские леса, озёра, маленькие домики с черепичными крышами.

«Мы выбрали, — подумал он. — Хорошо ли — покажет время».

Он вытащил из кармана серый булыжник, сжал в ладони.

Булыжник качнулся, подавая признак жизни.

Конец двадцать первой главы