Заброшенная школа №47, Ржевка

23:30, тот же день

«Москвич» заехал во двор школы, и Глеб заглушил двигатель. Фары погасли, и сразу стало темно — только луна сквозь рваные облака да редкие огни посёлка за гаражами. Константин вышел из машины последним, оглядел здание, потрогал рукой шершавый кирпич.

— Какая же она у вас… неофициальная, — сказал он без осуждения. — Я представлял себе научную базу иначе.

— Это не база, это бункер, — усмехнулся Дима, открывая дверь. — Заходите, только головой не ударьте о косяк.

Внутри школа встретила их запахом сырости и холодом. Профессор сразу прошёл в подвал — проверить, не остыла ли буржуйка. Глеб зажёг керосиновую лампу, и спортзал осветился жёлтым, дрожащим светом. На стенах заплясали тени.

— Устраивайтесь, — Глеб кивнул на старый стул у стены. — Вопросов будет много. Мы ответим, но сначала — вы расскажете о себе всё. Не для протокола. Чтобы мы знали, кому доверяем свою шкуру.

Константин сел, положил фотоаппарат на колени, снял очки, медленно протёр. Молчал несколько секунд, собираясь с мыслями.

— Я родился в Ленинграде в 1945-м, через месяц после Победы. Отец — фронтовик, мать — блокадница. Детство было послевоенным, голодным, но я много читал. Учился на психфаке ЛГУ, потом в аспирантуре увлёкся историей аномальных явлений. В 1970-м защитил диссертацию по социальной психологии больших групп, но параллельно собирал материалы о «необъяснимом». — Он надел очки, посмотрел на Глеба. — В 1978-м написал статью о петербургских привидениях для журнала «Наука и религия». Её не пропустила цензура. Сказали — «мистика, не соответствующая материалистическому мировоззрению».

— Знакомая песня, — буркнул из-за двери профессор, внося чайник. — Меня за физику выперли. Вас — за психологию.

— Поэтому я пошёл в журналистику, — продолжил Константин. — В газете «Смена» меня терпели за умение писать на любые темы. Но про аномалии я писал под псевдонимом, в «тонких» журналах. За последние семь лет у меня накопилось более трёхсот свидетельств очевидцев. Не все достоверны, но десятка два — безупречных. И самое сильное — эрмитажный сгусток и женщина в белом в парке Интернационалистов. Я связал их полгода назад, когда заметил, что аномалии возникают синхронно по времени.

— Вы нам не рассказали о синхронности на встрече, — заметил Дима.

— А вы мне — о генераторе. — Константин улыбнулся мягко, без вызова. — Теперь мы квиты. И я хочу быть с вами честным. Я не собираюсь писать сенсационные статьи или становиться знаменитым. Моя цель — понять, что происходит с городом. Потому что если эти явления множатся и усиливаются, они могут перерасти в нечто, с чем ни психология, ни физика по отдельности не справятся.

— И вы думаете, что справитесь вчетвером? — Глеб прислонился к стене, скрестив руки.

— Справлюсь ли я — не знаю. Но я точно не справлюсь один. Как и вы. — Константин обвёл всех глазами. — Вы — военный, с опытом выживания в экстремальных условиях. Вы — физик-экспериментатор, понимающий природу явления. Вы — лаборант и картограф, умеющий работать с приборами и схемами. А я — историк и психолог, который может расшифровать невербальные сигналы «существа» и найти его слабые места в прошлом. Это идеальная команда. Неполная, но достаточная, чтобы попытаться.

Профессор поставил чайник на буржуйку, повернулся.

— Вы верите в то, что женщина в парке — проекция реального человека?

— Да, — твёрдо сказал Константин. — Я изучил списки пропавших в Ленинграде за последние сто лет, особенно — молодых женщин. Ни одна не подходит по описанию. Но в архивах Блокадного комитета я нашёл запись 1942 года: «На территории будущего парка Интернационалистов, в бывшем жилом доме, от голода умерла девушка. Имя не установлено. Тело не найдено из-за авианалёта». Возможно, она — та самая. И её смерть была настолько травматичной, что её психоматрица сохранилась в пространстве — и активизируется при совпадении частот.

— Психоматрица? — переспросил Дима.

— Остаток сознания, — пояснил Константин. — В обычных условиях он рассеивается. Но при аномальных полях — как ваш канал — он может конденсироваться, проявляться. Она не злая и не добрая. Она просто есть. И её боль притягивает других — тех, кто с той стороны канала.

— Вы знаете, кто с той стороны? — вмешался профессор.

— Нет. Но боюсь, что это не единичное существо. Их может быть много. И если канал откроется полностью, они выйдут не как привидения, а как физические объекты. С иной физикой. С иным пониманием реальности.

Глеб долго молчал, глядя на огонь в печурке. Потом сказал:

— Константин. Вы нас не подведёте?

— Клянусь своими архивами.

— Архивами не клянутся, — усмехнулся Глеб. — Клянутся делом. Завтра ночью идём в Эрмитаж через тот самый подземный ход — расчистим завал, если нужно. Вы — с нами. И если вы дрогнете или предадите, я не буду спрашивать, журналист вы или психолог.

— Я не дрогну, — спокойно ответил Константин. — Я шёл к этому семь лет.

Дима разлил чай по кружкам. Профессор достал из рюкзака галеты и банку тушёнки. Глеб подвинул керосиновую лампу поближе к столу, расстелил карту.

— Четверо, — сказал он. — Трое учёных и один калека с пистолетом. Против неизвестности. Похоже на анекдот, но жить будем по-настоящему.

— Главное — выживем, — поправил профессор.

Константин открыл блокнот и начал набрасывать план подземных ходов, сверяясь с архивными выкройками Димы. Градов чертил схему генератора с учётом новых параметров — после контакта с женщиной в белом он понял, как можно усилить подавляющий сигнал.

Глеб сидел в стороне, чистил пистолет. Он смотрел на троих людей при свете керосиновой лампы и думал: вот так, в заброшенной школе на окраине Ленинграда, рождается что-то новое. Может быть, последняя надежда города на спасение.

Дима зевнул, потянулся.

— А как мы назовём нашу команду? — спросил он неожиданно.

— «Патруль», — буркнул Глеб.

— Слишком военное, — возразил Константин.

— «Исследователи аномалий», — предложил профессор.

— Длинно.

— А давайте никак? — сказал Дима. — Мы просто люди. Которые делают то, что должны.

Все замолчали, соглашаясь.

В подвале трещали угли, чай остывал, карта Ленинграда лежала на верстаке, испещрённая новыми отметками — Эрмитаж, парк Интернационалистов, заброшенная школа, пара мест, где по свидетельствам Константина, тоже наблюдались аномалии. Четверо мужчин разных возрастов и профессий сидели вокруг огня и готовились к тому, чего не делал никто до них.

Константин Добросмыслов стал четвёртым. И этот четвёртый, возможно, был ключом к тому, чтобы не просто подавить канал, но понять его.

— Спать, — скомандовал Глеб, поднимаясь. — Завтра трудный день. Дима, помоги профессору дотащить матрасы. Константин, вы спите на раскладушке в бывшем кабинете директора — там окна выходят на юг, не так сыро.

— А вы?

— Я на посту. Военная привычка.

Они разошлись. Глеб остался в спортзале, придвинул стул к окну, закурил. За стёклами — луна, гаражи, пустырь. Где-то там, под землёй, ждал вход в Эрмитаж, а в стенах музея — древние маяки, питающие канал.

Он докурил, затушил о подоконник. Пистолет лежал на коленях — привычная тяжесть, привычное тепло стали.

«Четверо, — подумал Глеб. — Маленький отряд. Как в Афгане. Только там был враг с лицом. А здесь… здесь враг без лица. И это страшнее».

Он не молился — разучился. Но в ту ночь ему показалось, что кто-то всё-таки слышит его мысли. Или не его.

Над Ленинградом вставала луна. До полнолуния оставалось два дня.

Конец девятой главы