Ленинград, парк Интернационалистов

21:00, тот же день

Встреча в кафе «Лакомка» прошла быстрее, чем ожидалось. Константин Добросмыслов оказался мужчиной лет сорока, с аккуратными усиками, в очках в тонкой оправе и длинном шерстяном пальто. Говорил тихо, с расстановкой, словно диктовал текст под запись. На Глеба и профессора посмотрел внимательно, но без страха — скорее, с профессиональным любопытством.

— Вы — те самые люди, которые видели сгусток у Эрмитажа, — сказал он вместо приветствия. Это был не вопрос. — Я слежу за аномалией с прошлой зимы. До вас никто не подходил так близко.

— Откуда вы знаете про сгусток? — спросил Глеб, не предложив сесть.

— У меня есть наблюдатели. Сторожа Эрмитажа, водители троллейбусов, работники метро. Люди, которые видят странное и не боятся говорить. Я собираю свидетельства, анализирую, сопоставляю. И последние две недели данные сошлись — в городе происходит нечто, чего раньше не было. Или было, но не с такой интенсивностью.

— И вы хотите поймать приведение в парке? — подключился Дима.

— Не поймать, — поправил Добросмыслов. — Изучить. Зафиксировать на плёнку. Взять пробы — если они возможны. Вы, я слышал, уже пробовали?

Глеб промолчал. Профессор кашлянул.

— Мы провели один эксперимент. Безрезультатно.

— «Безрезультатно» — это когда нет результата. А у вас он есть — и вы его скрываете, — мягко улыбнулся Константин. — Я вас не осуждаю. В нашем деле доверие зарабатывается поступками. Поэтому предлагаю так: сегодня ночью мы идём в парк Интернационалистов вместе. Моя информация — ваша аппаратура. Если получится — делим данные поровну. Если нет — расходимся каждый своей дорогой.

Глеб переглянулся с профессором. Градов кивнул.

— Идём, — сказал Глеб. — Но без глупостей. Я отвечаю за безопасность группы.

— Я бы и не предложил иначе, — ответил Константин и протянул руку. — Теперь мы, считай, одна команда. На одну ночь.

В парк Интернационалистов они приехали на «Москвиче» уже в сумерках. Константин сидел спереди, указывая дорогу. В багажнике — генератор «Когерент-1», доработанный, но всё ещё ненадёжный. Дима нёс блокнот и частотомер на батарейках. Профессор — рупор излучателя в чехле.

Парк встретил их тишиной. Аллеи были пусты — рабочий день, поздний ноябрьский вечер. Лишь несколько редких прохожих спешили к выходу. Фонари горели через один, создавая причудливую игру теней. Голые ветви деревьев тянулись к небу, как руки утопающих.

— Она появляется вон у той скамейки, — показал Константин. — Ровно в половине десятого. Иногда раньше, иногда позже, но всегда в радиусе двадцати метров. Я сам видел один раз — неделю назад. Женщина в белом, не то платье, не то саван. Идёт медленно, не касаясь земли. И от неё исходит холод.

— Совпадение по частоте? — спросил профессор, настраивая прибор.

— Не проверял. У меня не было аппаратуры.

Они расположились в кустах сирени в двадцати метрах от скамейки. Глеб встал за деревом, чтобы контролировать периметр. Дима развернул измеритель. Профессор подключил излучатель к аккумулятору, но не включал — только следил за стрелкой частотомера.

Ждали. Холод пробирал до костей. Где-то вдалеке лаяла собака, потом замолкла.

В 21:37 стрелка частотомера дёрнулась.

— Есть фон, — прошептал Градов. — 124,7. Точно как у Эрмитажа.

— А вот и она, — сказал Константин очень тихо.

Из-за старого дуба выплыла фигура.

Женщина. Высокая, тонкая, в длинном белом одеянии, с распущенными светлыми волосами. Она не шла — она скользила над землёй, не поднимая ног. Лицо было бледным до синевы, глаза — пустыми, как у куклы. Вокруг неё воздух мерцал, и там, где она проходила, трава покрывалась инеем.

— Боже мой, — выдохнул Дима. — Она реальна.

— Не шумите, — приказал Глеб.

Константин достал фотоаппарат «Зенит» и начал снимать. Щелчок затвора показался оглушительно громким в тишине парка. Женщина остановилась. Медленно, не поворачивая головы, она развернулась всем корпусом в их сторону.

И посмотрела.

Не глазами — там не было глаз, только впадины. Но Глеб почувствовал, как его сканируют, прощупывают, читают мысли. Он машинально положил руку на пистолет.

— Профессор, включайте генератор, — сказал он, не оборачиваясь.

— Сейчас, — Градов крутанул ручку.

Генератор загудел. Женщина дёрнулась, будто от толчка. От неё отделилась струя тумана, и туман потянулся к излучателю — медленно, но неуклонно.

— Она реагирует, — прошептал Дима. — Но не агрессивно.

— Пока, — поправил Глеб.

Туман коснулся иридиевой плиты — и генератор взвыл на другой ноте. Профессор выругался, переключил режим. Женщина издала звук — не голос, скорее вибрацию, которую Глеб ощутил рёбрами. В этом звуке не было боли или гнева. Была тоска. Бесконечная, многовековая тоска существа, застрявшего между мирами.

— Она говорит, — перевёл Константин неожиданно. Глеб уставился на него. — Не словами. Чувствами. Она потеряна и не может найти выход.

— Откуда вы знаете? — спросил Дима.

— Я психолог, — напомнил Добросмыслов. — И я чувствую эмпатические импульсы. Она не привидение в классическом смысле. Она проекция. Отражение человека, который когда-то жил здесь и не сумел уйти.

Профессор медленно повернул ручку подачи в обратную сторону. Частота начала падать. Женщина вздохнула — бестелесный звук, похожий на шум ветра, — и начала таять. Сначала исчезли ноги, потом торс, потом руки. Лицо держалось дольше всего. В пустых глазницах на мгновение вспыхнул свет — осмысленный, живой. И погас.

Она исчезла.

Только иней на траве и примятая ветка дуба напоминали, что она была здесь.

— Выключили? — глухо спросил Глеб.

— Не я, — ответил Градов. — Она сама ушла. Почувствовала, что мы не враги.

— Или поняла, что её убежище раскрыто, — добавил Константин, пряча фотоаппарат. — У нас есть плёнка. У вас — частотные данные. Можем сравнить.

Над парком снова повисла тишина, нарушаемая лишь стрекотом кузнечиков — поздних, замерзающих. Глеб убрал руку с кобуры.

— Она сказала нечто ещё, — вдруг произнёс Добросмыслов. — Перед тем, как исчезнуть. Не осознанно, но я уловил мыслеобраз. Спасите. Ещё есть время до полнолуния.

— До полнолуния? — переспросил Дима. — Когда оно?

— Через три дня, — ответил профессор, глядя на небо. — Луна растёт.

Глеб потёр шрам на виске.

— Значит, у нас осталось три дня. До чего? До того, как канал откроется окончательно? Или до того, как эта… женщина… станет чем-то другим?

— Или тем, кто за ней стоит, — сказал Константин.

Они собрали аппаратуру и молча пошли к машине. Никто не оглядывался — каждому казалось, что белая фигура всё ещё стоит под дубом и смотрит вслед.

В «Москвиче» Глеб завёл двигатель, включил печку на полную. Профессор растирал замёрзшие руки, Дима записывал показания частотомера в блокнот.

Константин сидел на заднем сиденье, глядя в окно на тёмные аллеи парка.

— Я поеду с вами в убежище, — сказал он. — Вы ведь что-то скрываете на Ржевке?

— Откуда вы знаете про Ржевку? — насторожился Глеб.

— Следил. Простите, не доверял до сегодняшнего вечера. Теперь доверяю. — Он снял очки, протёр стёкла. — У вас есть прибор, у меня — метод. Вместе мы решим эту задачу.

Глеб помолчал, глядя в зеркало заднего вида. Потом кивнул.

— Держитесь. Дорога будет тряская.

«Москвич» выехал из парка и растворился в ночном Ленинграде, везя в своём салоне четырёх человек, которые теперь точно стали одной командой. А над парком Интернационалистов, на старом дубе, там, где стояла женщина в белом, медленно распускался иней — как напоминание о том, что некоторые тайны не умирают, а только ждут своего часа.

Конец восьмой главы