Глава 21

Мэдисон

Снова разжимая кулак, он роняет ручку. Карандаш в десятый раз выскальзывает из его металлических пальцев, и он ругается. Сегодня Плутон заметно более угрюм, чем вчера. Он кажется рассеянным, нетерпеливым, внутренне взволнованным.

— Что с тобой? — спрашиваю я его, поднимая правую ногу на край стула и закрывая книгу.

— Ничего… просто ужасно спал. — Здоровой рукой он проталкивает карандаш между металлических пальцев.

Деметриус отрывается от своей курсовой.

— У него сегодня ночью были боли. Фантомные боли, — объясняет он мне. Я остаюсь при своем непонимании.

— Что это за боли? — интересуюсь я, никогда о таких не слышав.

— Адские боли, — хрипит Плутон, не поднимая лица и не глядя на меня.

— У него болит рука, которой больше нет, — рассказывает Деметриус.

— Разве так бывает? — Как может болеть часть тела, которой нет?

— Еще как. Я бы тоже хотел, чтобы их не было.

— Что, среди прочего, связано, — продолжает Деметриус, — с тем, что твой разум до сих пор не переварил, что у тебя больше нет руки. А почему нет? Потому что ты не принимаешь это. Это чистая психология.

Плутон с раздражением отворачивается к полузакрытому окну.

— Попробуй-ка сам смириться с тем, что у тебя навсегда отсутствует часть тела. Ты не знаешь, каково это.

Мне стало жаль Плутона. Потеря предплечья, должно быть, дается ему очень тяжело. Высокотехнологичный протез, возможно, хорошее решение, но никогда не заменит полностью его потерянную кисть.

Я рассеянно уставилась на закрытую книгу Оскара Уайльда «Портрет Дориана Грея». Я так часто представляла своего брата Дорианом. Он был таким чистым, идеальным, а потом судьба нанесла удар, и он свернул с пути. Он, как и Плутон, очень страдал от того, что перестал видеть. Для него жизнь потеряла смысл, потому что для него осталась только тьма. Та, которую мы оба так сильно ненавидели.

Неделями, после того как он в семь лет полностью ослеп, он сидел на своей кровати, не вставал, не ел, не разговаривал. До него было трудно достучаться. Я ложилась рядом с ним, когда возвращалась из школы, в то время как приемная семья просто хотела от нас избавиться. Слепой ребенок был для них слишком хлопотным, слишком утомительным, слишком обременительным.

Им пришлось бы перевести Кассиу в другую школу, иметь дело с терапевтами и учреждениями для детей с ограниченными возможностями. Для них это было слишком. Вместо того чтобы дать Кассиу утешение и надежду, они оставили нас одних. Они запирали его в комнате под предлогом, что иначе он может пораниться. Мне тоже было всего семь, но я надеялась, что мы наконец перейдем в новую семью или нас отправят обратно в приют. Лучше уж там, чем запертым в маленькой комнате под крышей. Одиночество шло Кассиу не на пользу, а мне не разрешали оставаться с ним весь день. В конце концов, я должна была ходить в школу, помогать по хозяйству, выполнять поручения.

— Я тоже не знаю, каково это должно быть, — говорю я, глядя на книгу и обводя указательным пальцем золотые буквы. — Но я была рядом, когда мой брат полностью ослеп. Я, наверное, прошла через каждую фазу, что пережил он, Плутон. Это было не всегда легко, потому что он часто сдавался, его травили другие дети, и он больше не мог играть, резвиться и бегать, как другие.

— Как он смирился с этим? Сколько ему было лет, когда он ослеп?

— Всего семь лет. Это был долгий процесс, пока он не примирился с переменами. Это заняло время. Были хорошие дни, а были и плохие. Ты не поверишь, как часто мне приходилось поднимать его с земли, потому что он падал, не замечал ступеньку, несмотря на трость. Он врезался в людей или спотыкался о собачий поводок. Каждый раз это его добивало. Ему было стыдно быть другим. И он ненавидел себя за это.

Я облизываю губу, убираю ногу с кресла и поворачиваюсь к нему. Плутон смотрит на меня с любопытством.

— И теперь он себя не ненавидит?

— Он научился жить с этим и нашел другие радости в жизни. У него слух точный, как у рыси, и он сам научился проецировать картины в своей голове. Иногда он рассказывает мне, как представляет себе что-то, что в реальности выглядит совсем иначе. И он прекрасный пианист. Своими самостоятельно сочиненными мелодиями он пробуждает в моей голове чужие миры. Я не думаю, что люди, которые видят, могут жить так же эмоционально, тонко и интенсивно, как он.

— Он тоже играет на пианино? — уточняет Плутон. Я киваю.

В этот момент я могу легко представить их вместе. Кассиу наверняка смог бы помочь Плутон, дать ему совет и показать, что жизнь с ограничением все еще может быть прекрасной.

— Да. Сначала это было ужасно, потому что он не всегда попадал по клавишам. — Вспоминая об этом, я морщусь. Он изрядно мучил мой слух. Как часто я затыкала уши берушами, чтобы выдержать этот перебор. Я делала это для него. Потому что, если бы я сказала ему остановиться, он потерял бы к этому интерес. — А потом с каждой неделей, каждым месяцем, каждым годом он становился лучше. Нужны практика и упорство. И ты бы не сидел здесь, если бы не верил, что снова сможешь писать.

Я встаю, беру карандаш и вкладываю его между пальцами его металлической руки. — Не сдавайся и продолжай. Когда-нибудь ты сможешь писать лучше, чем многие другие люди. Потому что ты этого хочешь. Имеет значение только воля.

Плутон переводит взгляд с своей руки на меня, затем наклоняется и неожиданно обнимает меня здоровой рукой.

— Я работаю над этим. Я тоже стану таким же хорошим, как твой брат.

— Лучше, — шепчу я ему на ухо. В Плутон я каждый раз ощущаю эту беспомощность, чувство, что он потерян и непонят. Что другие лишь подбадривают его, но не могут понять, что творится у него в голове. Если бы я не прошла через все это с Кассиу, я бы не знала, что жалость и сожаление — это последнее, что ему нужно. Плутон нужна цель. Она у него уже есть. Остальное он освоит, если не сдастся и если в него будут верить.

— Я хочу, чтобы ты написал мне несколько строк, — с улыбкой предлагаю я и подталкиваю его.

— Я должен написать тебе? Что мне написать?

— Например, «Мэдисон — это сила!». — Я смеюсь. — Звучит глупо. Или как насчет «Любимая Мэдисон, сегодняшний день был просто отвратительным. Ночь была не лучше, но, эй, я жив». Пиши, что приходит в голову. Письмо освобождает. Игра на пианино тоже освободила моего брата. Так что давай. Возможно, из тебя еще получится автор бестселлеров, если ты будешь стараться.

Деметриус, следивший за нашим разговором, фальшиво кашляет в ладонь. По его лицу скользит забавная улыбка.

— Это я хочу посмотреть.

— Ты это увидишь, Деметриус, — парирует Плутон. — Вы когда-нибудь слышали об авторе с протезом? — спрашивает он всех вокруг.

Я качаю головой.

— Нет, пока нет. Ты будешь первым, представь себе. — Я почти уверена, что обычные протезы еще не обладают такой тонкой моторикой, как его. Жоаким, несомненно, выбрал новейший, лучший и самый дорогой продукт, чтобы обеспечить своему брату наилучшую замену.

Когда я выпрямляюсь, Плутон смотрит мимо меня на дверь. Я поворачиваю голову через плечо и замечаю Жоакима, прислонившегося к дверному косяку.

— Может, вы уже взглянули на часы? Еда уже на столе. Все ждут вас. — Он, конечно, имеет в виду Деметриуса и Плутона. Медленно я возвращаюсь на свой стул.

Деметриус встает в своей темно-синей поло и мохово-зеленых брюках и собирает свои конспекты и документы.

— На сегодня заканчиваем тренировку.

— Но я еще хотел написать строки для Мэдисон, — говорит Плутон.

— Напиши их завтра. Я могу подождать, — отвечаю я ему и подмигиваю. — Не к спеху.

Как только я в своей красной юбке и широкой толстовке поднимаюсь, чтобы поставить книгу обратно на полку, я слышу, как Плутон говорит:

— Я не хочу идти на ужин, я хочу поесть с Мэдисон у себя в комнате.

— Что? — Достигнув массивной полки, я замираю. Робко поворачиваю лицо к Плутону, который смотрит на своего брата и обменивается с ним многозначительными взглядами.

— Вопрос не стоит. У Мэдисон на этот вечер другие планы.

— Какие?

— Я хотела перед тем, как стемнеет, прогуляться по лесу, — вмешиваюсь я, что не является ложью. Потому что да, я хочу продолжить поиски брата.

— Тогда я сопровожу ее после ужина, — вставляет Плутон. — Я целый день не был на свежем воздухе.

— Нет, — отвечает Жоаким. — Она не пойдет снова в лес, и ты не пойдешь с ней. Не до тех пор, пока мы не поймали убийцу.

Ясное дело, он снова запрещает все, что приносит нам удовольствие.

— Тогда мы останемся в моей комнате, — парирует Плутон удивительно твердым голосом.

— Зачем? — Жоаким щурится. — Чтобы она навредила тебе?

Только не эта песня снова.

Едва убрав книгу, я поворачиваюсь к учебным столам.

— Она не навредит мне. Оставь ее мне. Ты можешь каждый час убеждаться, что я еще жив. Ты же этого хочешь: опекать меня, как своего сына.

В глазах Жоакима я вижу чистое раздражение.

— Ты взрослый и знаешь, что делаешь. Я не опекаю тебя, но советую. Мэдисон ненадежна.

— Я могу сам это решить, тебе не кажется? — Смело с его стороны так ему противостоять. — Ты же хочешь, чтобы я стал таким, как ты. Сильнее, увереннее в себе, общался с женщинами. Что тебе мешает?

Мне становится не по себе, когда я догадываюсь, чего на самом деле может хотеть от меня Плутон. Неужели он хочет переспать со мной?

— Мешает то, что она не слушается, — парирует Жоаким, поднимаясь ко мне по ступенькам. Оказавшись рядом, он шепчет мне на ухо: — Хитро, но попытка обернется против тебя.

— Какая попытка? — спрашиваю я его.

Плутон тоже поднимается к нам в темной одежде и берет мою левую руку своими теплыми пальцами.

— Она меня не уговаривала. Инициатива исходит от меня. Я хочу, чтобы она провела со мной несколько часов.

Скула Жоакима опасно дергается, но он, кажется, взвешивает.

— Согласен. В полночь я за ней приду. Каждый час кто-то будет заходить, чтобы я не обнаружил тебя задушенным на полу. — Как будто я на это способна. Я бы и ножа воткнуть между ребер Жоакиму не смогла, хотя он порой этого заслуживает.

— И ты будешь держать себя в руках. Если я узнаю, что ты причинила ему боль, угрожала, навредила, допрашивала его или делала что-то еще, чего не должна была, я вырежу тебе язык.

Я вздрагиваю от его явной угрозы.

— Поняла.

— Тогда я велю принести ужин к тебе в комнату.

Жоаким берет меня за подбородок, приподнимает его и вглядывается в мои глаза. После чего беззвучно отпускает.