Глава 4. Лукас

Она смеется. Почему меня это бесит?

Он улыбается, она краснеет, они разговаривают, а я бегу чуть быстрее, чтобы они меня не обогнали. И они снова улыбаются. И разговаривают, и разговаривают, и разговаривают.

Я думал, что увижу ее сегодня здесь, но не знаю, почему решил, что она будет одна.

Наверное, это просто напоминание о том, что мир продолжает жить без тебя. Раньше Куинн хотела, чтобы я был рядом.

Теперь у нее есть чужое внимание.

Я резко поворачиваю голову в сторону, хрустя шеей. Хорошо, что вокруг нее есть люди. У него по крайней мере мягкий подход. Беззаботные глаза, которые смотрят на нее так, будто ему семь и она несет тарелку с печеньем. Не как у того другого, который смотрит на нее так, будто уже знает, чем закончится этот вечер, и все будет в его пользу.

Я схожу с беговой дорожки, хватаю со скамейки полотенце и бутылку с водой и вытираю пот со лба, которого на самом деле нет. Я бегал всего несколько минут, стараясь не думать о том, что я специально пришел в то время, когда она могла бы появиться.

Мэдок был здесь прошлой ночью. Я просто хотел еще немного пообщаться с ними обоими до отъезда. Но я его еще не видел.

Направляюсь к кулеру и вижу, как они пробегают мимо, ее партнер по бегу держится всего в паре дюймов, его глаза опускаются на ее задницу.

Ной Ван дер Берг.

Мэдок рассказал мне о нем сегодня на треке – новое почетное дополнение семьи. Он в гоночной команде Джареда, живет с ним и Тэйт и играет роль псевдо–старшего брата для их сына, Джеймса. К тому же он хороший друг Дилан.

Вообще, он дружен со всеми, как я слышал.

Я мельком видел его на Петле – он сидел на мотоцикле и заигрывал с какими–то девушками. Я могу с расстояния в милю разглядеть молодого парня, который недавно приехал в город и наслаждается обилием новых лиц. Они не против, что он развлекается, но будут против, если он начнет развлекаться с Куинн. Я это гарантирую.

Делаю глоток из своей бутылки.

– Он сегодня придет? – слышу я чей–то голос.

Я делаю еще один глоток и замираю. Кажется, это другой парень, с которым была Куинн.

– Во сколько? – спрашивает он.

Он говорит по телефону.

– Во сколько? – спрашивает снова, но уже жестче.

Делаю шаг, потом еще один и замечаю за углом другого блондина, стоящего спиной к стойке с полотенцами. В руке у него телефон, в ухе – наушник.

– Думаешь, я хочу занять его место? – ухмыляется он. – Сначала я займу твое.

Он запускает руку под черную футболку и потирает живот.

– А потом Ривз, блять, узнает, как недолговечна власть, когда за тобой нет людей.

Я снова отступаю за стену.

Ривз.

Дрю Ривз?

– Я не опоздаю, – слышу я его голос. Но затем он смягчается. – Ну, может, опоздаю. Мне нравится то, на что я сейчас смотрю.

Делаю еще шаг и вижу, как он провожает глазами Куинн, бегущую с Ноем.

– Не жди меня.

Он заканчивает звонок, убирает телефон в карман облегающих серых спортивных штанов и поворачивается.

И тут я это вижу.

Слово «RIVER», вытатуированное вертикально по боку шеи, с чертой, перечеркивающей слово.

У меня внутри все обрывается. Блять.

Я стою и смотрю, как он возвращается к Ною и Куинн, которые перестали бежать и подошли к тренажерам. Что–то скручивается в животе, пока я сжимаю зубы.

Татуировка. Чертова татуировка.

Грин–стрит.

Он сказал «а потом Ривз узнает…»

…узнает.

Как будто он все еще здесь.

Но его здесь нет. Я проверил. Два года назад его вывезли. Продажный коп из Шелбурн–Фоллз, который заправлял бандой Грин–стрит в Уэстоне и попался на том, что использовал конфискованные товары в своих интересах и втягивал кучу подростков в свои грязные дела. Он сбежал, а власть перешла к одному из подручных.

Но восемь лет назад Дрю не был копом. И он был не один.

Мне здесь больше не рады ни при каких обстоятельствах, но я не мог сказать об этом матери, когда она заставила меня приехать. Даже Лэнс не знает, что случилось.

И Мэдок никогда не узнает.

Грин–стрит доставляет ему проблемы? Если я вижу кого–то с татуировкой всего через два дня после приезда, значит, группировка процветает.

Ни один из этих гребаных парней не должен находиться рядом с Куинн.

Лэнс подходит ко мне, закончив с беговой дорожкой.

– Ноги? – спрашивает он.

Я забыл, что он здесь.

Я смотрю, как Куинн идет к тренажеру для жима плеч, а ее друзья крутятся рядом.

– Верхняя часть тела. – И я ухожу.

– Но мы делали это вчера.

Я не останавливаюсь, и он не спорит.

Забираясь на тяговый тренажер, я смотрю на Куинн в зеркале, вижу ее примерно в двадцати футах позади меня с парнями. Она начинает подходы, Ной рядом с ней на скамье для жима, а другой топчется позади нее. Как его зовут?

Куинн не смотрит на меня, ее подбородок опущен.

Но затем… она поднимает голову и ловит мой взгляд в зеркале. Она одаривает меня маленькой улыбкой, и мое сердце подскакивает к горлу.

Я забыл, как все ее лицо озаряется, когда она так делает.

– Ну, и как тебе Фоллзтаун? – Лэнс зависает передо мной, его руки сжимают перекладину над головой.

Я стряхиваю наваждение, пытаясь скрыть стук в груди.

– Было весело. – Я поднимаю груз и снова тяну вниз. – Хорошие трассы.

Фоллзтаун. Слава богу, я не задержусь здесь надолго, чтобы привыкнуть к этому новому названию.

Мэдок позволил мне сделать пару кругов на своей машине. А потом показал, как нужно было. Улыбка трогает уголки моих губ, когда я вспоминаю, каково это было, когда он учил меня водить в пятнадцать.

Вообще–то, в тринадцать, но я никому не должен об этом говорить.

– Было весело, и… – дразнит он.

Я почти усмехаюсь. Мой друг меня знает.

– И я рад, что они сменили название, потому что это больше не Петля. – Куинн смотрит на меня, за ней Ван дер Берг, без сомнения, подслушивает. – Чисто, по расписанию и корпоративно. – Вместо дикого, хаотичного и захватывающего. – Петли больше нет, – говорю я немного громче, чем нужно. – Обидно.

Мое эго берет верх, и почему–то вещи, которые никогда не приходили мне в голову, теперь меня бесят. Например, то, что в ее жизни есть люди, которые даже не знают, кто я такой. И то, что я знаю больше, чем они, обо всем в этом городе, и мне не нравится, что они просто, блять, разгуливают тут без разрешения.

– Да, уже не то, что раньше, – вставляет Лэнс.

Я знаю, что мыслю неясно. Я веду себя глупо. Это просто чувство угрозы и собственничества по отношению к жизни, которой у меня больше нет, но я не могу от этого избавиться.

И мне все равно. Не совсем. Это просто собственничество по отношению к моей истории здесь, которая далеко не так хороша, как моя жизнь сейчас за границей. Просто в ретроспективе все всегда кажется лучше, чем было.

Куинн отходит от тренажера для жима плеч и занимает место Ноя у штанги, Ван дер Берг и другой помогают ей настроить вес.

– Но у нас есть и другие предложения, – добавляет Лэнс.

Ной встает за ней.

– Я подстрахую.

– О, я помню, – отвечаю я, поднимая глаза на друга. – Уединение маленького городка, камеры скорости и блины на ужин.

Трудно избежать внимания такого сплоченного сообщества.

– Нет, я тебя слышу, – говорит Куинн, и я вижу, как парни улыбаются ей сверху вниз, пока она слушает их через наушник.

– У нас есть тайны. – Лэнс подходит ближе, понижая голос. – В городе можно удовлетворить любой аппетит, и всем плевать. Маленький городок – это то место, где боишься, что тебя поймают. Вот где веселье. Кто с кем изменяет? Кто тайный внебрачный ребенок начальника полиции?

Кто прячет тело…?

Да, я понял. Я стряхиваю раздражение, давящее на плечи.

– Именно отношения в маленьком городе делают все запутанным… – он замолкает.

– Спасибо, – говорит Куинн, и я смотрю в ее сторону, наблюдая, как Ван дер Берг берет штангу, пока она садится.

– Люди, которых ты видишь каждый день, делают твои секреты опаснее, – говорит мне Лэнс. – И стоящими большего.

Один наушник падает на пол. Куинн замечает это, но продолжает подход.

Я отпускаю свой гриф, отвечая:

– Может, я бы так и думал, до того, как вернулся и увидел, как теперь развит город.

Здесь больше не тихо.

Наклоняясь, я подбираю наушник и сдуваю с него грязь и пыль.

Я подхожу, осторожно беру Куинн за ухо и вставляю наушник обратно. Пальцы дрожат от прикосновения к ее мягкой коже и прядям волос, зажатым за мочкой. Я прикасаюсь к ней очень осторожно, словно к тонкому фарфору.

– Петля раньше была мокрой и грязной, – говорю я Лэнсу, игнорируя парней и чувствуя, как Куинн замирает, сжимая гриф в руках. – Незаконной и опасной. Веселье было в том, что мы делали то, что не должны были.

Она поднимает на меня глаза, парни рядом с ней словно статуи в уголке моего глаза. Я чувствую, как они наблюдают за нами, и я задерживаю взгляд на ней еще на секунду – и еще на одну – усиливая каждое мгновение, когда она не отталкивает меня, показывая им, что она меня знает. Показывая, что я все еще самый близкий ей мужчина не по крови.

– Но чем больше растет город, тем больше люди боятся потерять то, что имеют. Тайна рассеивается в пользу общей безопасности.

Отступая, я сажусь на тренажер рядом с ней и начинаю качаться, несмотря на то что сердце колотится все быстрее с каждой секундой. Лэнс берется за канат с другой стороны и тянет вниз снова и снова, тренируя трицепсы.

Я не смотрю на Куинн, дышу медленно и спокойно, будто ничего не случилось.

– Так, – спрашиваю я Лэнса, сглатывая. – Я познакомлюсь с твоей женой?

Куинн возобновляет сгибания рук, и я медленно выдыхаю.

– Конечно. – Он кивает. – Когда у тебя самого появится жена. Я не подпущу ее к тебе, когда ты один.

Я выдавливаю смешок, пытаясь делать вид, что Куинн – не единственная, кого я замечаю.

– Как будто я когда–нибудь… – шучу я.

– Но она может.

Я качаю головой.

– Приводи ее в субботу. Чем больше, тем веселее у Карутерсов.

Я не хотел вечеринки. Но могу подарить Мэдоку один вечер.

– Она будет там? – бормочет он тихо, показывая на Куинн.

Я надеялся, что он не заметит ее и то, что это та же девушка, которая тренировалась рядом с нами прошлой ночью.

Сжимая гриф, я слезаю с жима для плеч, понижая голос:

– Раз она сестра Мэдока, уверен, что будет.

Он тоже встает и задерживается рядом, когда я перехожу на его тренажер.

– Хочешь, чтобы я проследил, что их там не будет? – дразнит он.

Ван дер Берг устраивает для Куинн представление, напрягая бицепсы, поднимая штангу. Другой наклоняется к ее уху, шепча что–то сзади. Тень веселья трогает уголки ее губ.

Я отпускаю рукоять, звук лязгающих друг о друга блинов заставляет остальных в зале вздрогнуть.

Поворачиваюсь к другу, поддразнивая:

– Только не надо подсылать к ней кого–нибудь из наших старых приятелей, чтобы он обзавелся своей молодой женой под стать твоей, после того как я уеду, ладно? Она ребенок. – Я беру гриф. – И оставь их в покое. – Указываю на парней, с которыми она занимается. – Ты остепенился, нашел семейное счастье. Пусть так и будет.

Надо было мне в свое время быть таким же умным, как он, тогда бы я сейчас не был в таком дерьме.

Он обходит меня с другой стороны.

– Видел его татуировку? – тихо спрашивает он.

Я бросаю взгляд на парня с Грин–стрит рядом с Куинн.

– Да.

Я спрошу Лэнса о Грин–стрит позже. Это избавит меня от расспросов Мэдока. Я надеялся вообще избегать упоминаний о клубе, но теперь понимаю, что это невозможно.

Мы с Лэнсом начинаем разминку, и я не свожу глаз с Куинн через зеркало перед нами.

– Качаем пресс. – Ной показывает ей на пол. – Посоревнуемся?

Она выдыхает смешок.

– Нет.

Куинн переходит к тренажеру для грудных мышц, садясь на сиденье и выпрямляясь с прогнутой спиной. Я отвожу взгляд от ее бедер в обтягивающих леггинсах.

– Оставь ее, – вмешивается другой. – Ты все равно не впишешь ее в свой график, Ван дер Берг.

Последний просто улыбается ему.

– Хочешь посоревноваться? – повторяет он.

– Не особо. – Парень с Грин–стрит пожимает плечами. – Мы уже знаем, что я лучше езжу.

– Тебя вообще в бар пустят?

– А когда пустят, – он приближается к Ною, – что ты тогда будешь делать?

– Отведу Куинн в другой.

Она фыркает, быстро зажимая губы зубами, чтобы не рассмеяться.

Я хмурюсь.

Она встает с тренажера, берет в каждую руку по гантели и поднимает обе руки над головой. Но останавливается, даже не начав, поворачиваясь к Грин–стрит, который маячит за ней.

– Выходи вперед, – командует она, указывая.

Он усмехается.

– Слушаюсь, мэм.

Он выходит вперед, ничуть не смущаясь, что она поняла, что он пялился на ее задницу.

Куинн снова и снова поднимает руки в воздух.

– Так я слышала, ты ухватился за шанс переехать сюда, – говорит она Ван дер Бергу. – Ты живешь в свое удовольствие?

Почему я с ней не разговариваю? И если я с ней не разговариваю, то почему, черт возьми, я не валю отсюда в другую зону?

Ной ставит ногу на скамью, опираясь плечом о тренажер, и игриво улыбается ей.

– Ты имеешь в виду, весело ли не просыпаться в половине пятого утра, чтобы разгребать снег с похмелья, потому что интернета не было неделю из–за бури, и единственное, чем можно заняться – это постоянно быть пьяным? – парирует он. – Когда просыпаешься каждый день и знаешь, что ни одного часа не будет потрачено на несчастье – да, это жизнь в удовольствие.

В ответ она улыбается. Мягко, искренне, и эта улыбка не сходит с ее лица.

Мелкий засранец. Он определенно умеет разговаривать с женщинами. Он чувствительный, общительный, мудрый… Он мне не нравится.

– Тушé, – выдыхает она и затем поворачивается к другому. – А ты? Живешь в свое удовольствие?

Он не теряется.

– Единственный выход – сквозь. – Он бросает взгляд на Ноя. – Я своих не бросаю.

Глаз Ноя дергается, но он не спорит.

Значит, они оба здесь живут. Или по крайней мере рядом. Парень с Грин–стрит моложе Куинн и Ван дер Берга. Но, наверное, всего на год или два. Я это уловил.

Ной опускается на пол, делает одно отжимание, но тут же перед ним падает его напарник, и они оказываются лицом к лицу.

– Кто последний до двадцати, тот идет домой? – предлагает Грин–стрит. – Сейчас.

Он может быть немного моложе, но он крупнее. Может, на дюйм выше, но и шире в плечах. Похож на спортсмена.

Как мотогонщик, Ной, наверное, старается держать вес.

– Уверен? – ухмыляется он.

– Уверен. Готов?

– Почти. – Ной смотрит вверх. – Куинн?

Я нахожу ее в зеркале.

– Ложись мне на спину, – инструктирует он ее.

Что, простите?

Она замирает на середине упражнения, и мне кажется, ее взгляд метнулся ко мне, но слишком быстро, чтобы понять наверняка.

– Нет.

– Пожалуйста?

Он говорит это так чертовски нежно, и даже спустя столько времени я знаю, что Куинн не изменилась. Ей трудно отказывать людям.

Мышцы горят, пока я смотрю, как она ставит гантели, опускается к нему на пол и прижимается грудью к его спине. Носки ее кроссовок касаются его пяток, пока она кладет предплечья ему на плечи.

– Так? – спрашивает она, и я жду, что она снова посмотрит на меня. Но нет.

Ной улыбается.

– Идеально.

– Готовы? – обрывает другой.

– Начали, – объявляет Ван дер Берг.

Все напрягается, пока я смотрю, как оба парня опускаются и поднимаются, выжимая вес своего тела – а в случае Ван дер Берга еще и Куинн – от пола.

Снова.

И снова, они подпрыгивают вверх–вниз со скоростью пули.

Куинн улыбается, и у нее, наверное, внутри все переворачивается, потому что именно это происходит, когда мы катаемся на аттракционах. Что за черт…

Она смотрит на Грин–стрит, и ее глаза сияют. Несколько человек останавливаются, чтобы понаблюдать, один достает телефон и снимает.

– Эй, – выпаливает Лэнс. – Ты делаешь одно и то же упражнение уже около ста повторений.

Я замираю. А?

Вспоминаю о грифе в руках и бросаю его, только сейчас замечая, как тяжело дышу. Руки горят.

Поворачиваю голову через плечо, наблюдаю с другом, как Ной подпрыгивает, а она начинает соскальзывать.

– Держись крепче! – кричит он взволнованно.

Она вцепляется ему в плечи, зажмуривается и смеется, даже когда он замедляется примерно на двенадцатом повторе. Другой обгоняет его, и Ван дер Берг сбавляет темп все больше и больше, теряя силы, но они с Куинн все равно сияют, даже зная, что проиграют.

Умный парень. Ему не нужно было побеждать, и Грин–стрит знает это, когда заканчивает первым, но не радуется. Ван дер Бергу не нужно было доказывать свою мужественность. Он разделил с Куинн момент. Свой собственный. Его и ее.

Другие люди будут делать ее счастливой.

– Я победил, – говорит Грин–стрит, когда все поднимаются.

– Правда? – Ной отряхивает штаны. Он берет Куинн за руку, помогая ей встать.

– Лучше бы мэру не видеть, как его сестра скачет на тебе верхом, – предупреждает другой. – Или… может, ему стоит это увидеть.

Я хватаю полотенце, пока он указывает на камеру безопасности в углу за головой Ван дер Берга.

– Я бы больше волновался о другой половине ее семейного древа, – вмешиваюсь я, снова садясь за тренажер для жима руками. – Один Трент убьет вас обоих, а второй закопает.

Я не хотел этого говорить – и вообще вмешиваться, – но с этими двумя придурками она все равно не получит качественной тренировки. В глубине души я понимаю, что несу чушь, но это достаточно веское оправдание. Она занята и пришла сюда потренироваться.

Лэнс понимает намек, отходит, чтобы позвонить, а я начинаю подходы, не глядя ни на одного из парней.

– Ты кто? – спрашивает Ван дер Берг.

Но Куинн отвечает прежде, чем я успеваю что–то сказать.

– Это Лукас Морроу. – Она стоит у тренажера, уперев локти в бока, и просто двигает предплечьями, опуская штангу. – Раньше он со мной нянчился.

Нянчился?

Я хмурю брови. Зачем она это сказала? Будто я намного старше.

И этим придуркам не нужно знать мое имя.

Я встаю и наклоняюсь, меняя штырь на ее тренажере, добавляя вес.

– Я не нянчился с тобой. – Я приподнимаю уголок губ в улыбке. – Это было удовольствием.

– Морроу… – шепчет кто–то.

Я выпрямляюсь и смотрю на Грин–стрит. Он сосредоточенно смотрит на меня, сдвинув брови, и я вижу, как в его голове крутятся мысли. У меня на шее пульсирует вена.

– Как дела с домом? – спрашивает меня Куинн.

Ной касается ее плеча, кивает ей и уходит, приняв поражение.

Когда он уходит, я отвечаю.

– Все хорошо.

– Думаешь, быстро продастся?

Ее глаза сияют, пряди волос выбились из хвоста и падают на щеки и плечи. Я собирался вернуть ей кепку, но… приятно видеть ее лицо.

– Почему спрашиваешь? – говорю я. – Не терпится от меня избавиться?

Она переходит к следующему тренажеру.

– Просто начинаю задумываться, не нужно ли мне свое жилье.

В смысле, она хочет купить дом моих родителей? Я на мгновение замираю, давая мысли улечься.

Это было бы неплохо.

Я бы знал, что он остается в семье, так сказать, и она бы за ним присматривала. Я никогда не собираюсь возвращаться в Фоллз, но в этом доме я встретил Мэдока. Пережил хорошие воспоминания. Стал взрослым. Мне было бы приятно знать, что он достанется кому–то, кто будет относиться к нему с уважением.

Но ей не нужно свое жилье. Я смотрю на Грин–стрит. Где у нее может быть личная жизнь…

Я делаю тяжелый вдох.

– Живи с родителями, – говорю я ей, направляясь к турникам с полотенцем и водой. – Пока можешь. Поверь мне.

Не нужно брать на себя ипотеку, особенно если, как говорит Мэдок, она и так проводит в магазине по восемнадцать часов в день.

Я прохожу мимо Грин–стрит и смотрю ему в глаза, которые находятся всего в нескольких сантиметрах от моих.

– Ты тоже можешь идти, – почти шепчу я, даже не спрашивая. – Я провожу ее домой.

Он сглатывает, впервые за сегодня замолчав.

И в этот момент я понимаю, что он точно знает, кто я такой.

Прочищая горло, он говорит:

– Увидимся позже, Куинн. – Но смотрит при этом на меня. – Мне пора.

– Пока, – отзывается она.

И он уходит, исчезая внизу лестницы.

Мне не стоило этого делать. Он расскажет тому, чьего внимания мне не нужно.

Но Куинн уже назвала ему мое имя, и теперь я знаю… В Уэстоне меня помнят. Остается надеяться, что я уеду до того, как что–то пойдет не так.

Я оглядываюсь в поисках Лэнса, замечаю его снова на беговой дорожке. Он держится на расстоянии, потому что думает, что у меня сейчас будет секс.

Я стою рядом с тренажером Куинн.

– Я узнал Ноя Ван дер Берга, – говорю я ей. – Мэдок упоминал его. А тот, что только что ушел, кто..?

Грин–стрит…

– Фэрроу Келли, – отвечает она. – Закончил Уэстон пару лет назад, кажется. Дружит с Хантером и Дилан.

Она знает, что значит его татуировка? Я открываю рот, чтобы сказать ей, что стоит держаться от него подальше. Даже если он милый и с хорошими намерениями, его окружают проблемы. И они будут окружать всех, кто ему дорог, всю его оставшуюся жизнь.

Но я не хочу говорить о нем.

По крайней мере, сегодня вечером я здесь, чтобы подвезти ее.

Я делаю глоток воды и улыбаюсь ей сверху вниз.

– Тот круассан сегодня утром был очень вкусным.

Ее глаза загораются.

– На что он был похож по вкусу?

– На… хлеб?

Она едва сдерживается, чтобы не закатить глаза.

– О чем ты подумал, когда откусил?

– Уф, твои вопросы… – Я вздыхаю, но улыбаюсь. – Некоторые вещи не меняются.

Она встает, хватая полотенце.

– Круассаны напоминают мне сонный старый чердак, – говорит она мечтательным голосом. – Теплый свет льется из окон, отбрасывая старинное сияние на какой–нибудь забытый старый темно–зеленый сундук. На вкус они как целый день, проведенный в поисках маленьких сокровищ. А слои и крошки? – Она почти подпрыгивает на месте. – Звук как от оберточной бумаги, когда в нее вгрызаешься, правда? Как будто откусываешь от подарка.

Я смотрю на нее, разрываясь между желанием закутать ее в пузырчатую пленку, чтобы защитить навечно, чтобы она никогда не менялась, и желанием узнать, играет ли она так только со мной. Как раньше.

Со всеми остальными она была тихой. Тихоня Карутерс. Тихая сестра. Тихая дочь.

Вместо этого я просто усмехаюсь и сжимаю свою черную бутылку, брызгая водой ей в лицо.

Она вздрагивает.

– Эй. – Но смеется, вытираясь.

Я подталкиваю ее к клетке.

– Иди растягивайся.

Мы закончили тренировку. Мне нужно рано встать, чтобы ответить на звонок, и я не оставлю ее здесь одну.

Она занимает одну сторону клетки, я – другую, и мы висим на перекладинах, растягивая руки и ноги. Она зацепляет ногу за перекладину позади себя, растягивая переднюю часть бедра, и на мгновение я не могу оторвать глаз от этих подтянутых ног, обнаженных в коротких черных шортах.

Ее длинная черно–серая камуфляжная толстовка Under Armour закрывает живот и доходит до шеи, но она облегающая и подчеркивает каждый изгиб. Я обнимал ее прошлой ночью, но только слегка, за плечи. Каково было бы обхватить руками ее талию?

Я медленно и сильно моргаю. Господи…

Но быстро замечаю мужчину на тренажере за ней, который тоже разглядывает ее фигуру.

Я стискиваю зубы и двигаюсь, вставая между ним и ней.

Глядя на ее волосы сверху вниз, я вдыхаю аромат ее шампуня. В прошлый раз, когда я видел ее восемь лет назад, она доставала мне примерно до сердца. Теперь макушка ее головы на уровне моего рта.

Но дело не только в этом. Я могу разговаривать с ней как со взрослой. И, Боже, часть меня этого хочет. Мне нужно с кем–то поговорить. Она связана со мной, как Мэдок, но, в отличие от него, она не давит на меня и не смотрит с постоянным вопросом в глазах, и не сдерживает гнев за время, которое я у нас отнял, когда уехал.

Но ей нужно оставаться такой же. Я не хочу, чтобы она когда–либо менялась.

Я почти касаюсь ее волос. Оставайся такой.

Вместо этого я хватаюсь за перекладину и делаю глубокий вдох, отгоняя мысли.

– Двадцать секунд, – говорю я, прижимая ее голову обратно вниз и удерживая в наклоне для растяжки.

Она кряхтит, ее хвост волочится по полу.

– Ты мне больше не нянька.

– Я все еще старше. – Я держу руку на ее затылке, пока делаю глоток воды. – Я всегда буду старше.

– Значит, когда мне будет двадцать шесть, а тебе тридцать восемь, – спорит она. – Все еще будет так?

Двадцать шесть.

Тридцать восемь.

Когда ей будет двадцать шесть, сколько мужчин успеют ее полюбить? Скольких полюбит она?

– Лукас?

Я выдыхаю.

– Нет, – говорю я ей. – К тому времени ты получишь полную автономию. Обещаю.

Но правда в том, что к тому времени она будет кому–то принадлежать. И намного раньше, судя по всему. Мужчины не любят, когда другие мужчины трутся рядом с тем, что принадлежит им, и им не понравится, что я рядом с ней. Даже если я просто друг семьи. Если я не кровный родственник – я угроза.

Я опускаю взгляд, с тоской вспоминая то время, когда я был частью ее жизни. Кто–то придет на мое место, не зная, что я что–то значил для нее, и будет вести себя так, будто меня никогда не существовало. У него будет больше лет, чем те тринадцать, что я провел с ней.

Но я ведь это знал, да?

Мы забираем свои полотенца и выходим из спортзала к моей арендованной машине на задней парковке.

– Тебе нужно получить права. – Я открываю машину и распахиваю перед ней дверь. – И машину.

Она забирается внутрь и ждет, пока я открою водительскую дверь.

– Я понимала этот аргумент, когда мне было тринадцать, – кричит она, когда я сажусь, – но сейчас у нас есть Uber и Lyft.

– Безопаснее иметь собственную машину и возможность выбора. – Я закрываю дверь и пристегиваю ремень. – И не быть во власти мужчин, ищущих повод подвезти тебя домой, верно?

Завожу машину и засовываю телефон в консоль, но прежде чем отъехать от обочины, смотрю на нее. Она смотрит в никуда с серьезным выражением на лице.

– Что? – спрашиваю я.

Она просто пожимает плечами.

– У меня есть права. Я умею водить, – признается она. – Мои братья ни за что не потерпели бы, чтобы кто–то в семье не умел управляться с механикой, но…

– Но?

Она кривит губы.

– Велосипеды тихие. – Ее голос робкий, она поворачивается ко мне. – И нет ремней безопасности. Мне нравится свежий воздух.

Мое сердце смягчается, и я снова вижу в Куинн детскую любовь к мелочам. Она всегда делала все чуть медленнее, чем остальные члены семьи. Ей нравилось гулять, чувствовать ветер и любоваться двориками, мимо которых мы проходили.

Я хочу, чтобы она каталась на велосипеде.

Но не по снегу и не в темноте.

– Вождение – это навык, – объясняю я. – Чем больше у тебя навыков, тем ты сильнее. Верно?

И я не хочу, чтобы она каталась с озабоченными малолетками, у которых есть руки, пресс, выносливость и все такое.

– Уже темно. Поехали. – Я переключаюсь на первую передачу. – Или я могу позвонить Джареду или Джексу, чтобы они отвезли тебя домой, если хочешь.

Она хмурится, и я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

– Твои угрозы жестоки, – говорит она.

Я жму на газ, улыбаясь.

– Пристегнись.