Глава 5. Куинн

Дилан была права.

Лукас был дружелюбным только после того, как Ной и Фэрроу вчера вечером ушли из спортзала. Он был раздражен? С чего бы? Он их не знал. И если он уезжает, разрывая последнюю связь с прошлым, продав дом и не собираясь возвращаться, как не приезжал последние восемь лет, то ему не должно было быть дела до того, что он не может со мной поговорить. Какой в этом смысл, верно?

Он ведь даже не знал наверняка, буду ли я там вчера…

Если только…

Я лежу в постели и смотрю в потолок. Мягкое сияние фонарей на подъездной дорожке у дома родителей отражается на потолке моей темной спальни. Сейчас чуть больше четырех, но я уже полчаса не сплю и прокручиваю в голове вчерашние события в спортзале.

Мог ли он… ревновать?

Я переплетаю пальцы, лежащие на животе. Я едва могла удержаться от того, чтобы не пялиться на него прошлой ночью. Когда мы с Ноем бежали вместе. Когда парни помогали мне с тренажером.

Когда я легла на спину Ноя.

Надеюсь, Лукас не заметил, как я украдкой на него поглядывала.

Сначала мне казалось, что мы чужие друг другу, потому что я не поздоровалась, а он не поздоровался в ответ, и чем дольше мы молчали, тем более неловкой становилась обстановка, но, черт возьми, мне это нравилось. Мое сердце билось так быстро. Я всегда гадала, не пройдет ли моя влюбленность, если я снова его увижу. Теперь я знаю. Моя кожа покрылась испариной, грудь пылала, и я могла думать только о нем.

И даже больше, с каждой минутой, потому что он оставался рядом. Он не ушел играть в ракетбол или делать жим лежа со своим другом.

Я выдыхаю, и на затылке у меня выступает легкая испарина.

В голове проносится фантазия: Лукас в костюме, как позавчера вечером, забирает меня из спортзала и везет не домой.

Я медленно моргаю, пытаясь прийти в себя. Нет. Для него я как младшая сестра. Он никогда не забудет все эти годы и не посмотрит на меня как на другую женщину.

Он не ревновал. Он просто защищал меня. Как мои братья.

Но две вещи можно сказать точно. Когда мы были наедине в пекарне вчера утром и в спортзале прошлой ночью, все было как раньше, в самом лучшем смысле. Мне легко с ним, как ни с кем другим. Я расцветаю в его присутствии.

И… я все еще хочу его.

Так же сильно, как когда мне было шестнадцать, и я думала о нем и скучала по нему. И когда мне было восемнадцать и двадцать, и я была готова ко всему, и вспоминала его без рубашки в машине после дня на озере.

Он дал мне свой номер, когда высаживал прошлой ночью, на случай если снова понадобится подвезти меня домой.

Может, сегодня вечером…

Моя футболка прилипла к груди, и я прерывисто дышу. Скользнув рукой вниз, я провожу ею между ног по простыне, испытывая почти непреодолимое желание раздеться. Меня так сильно трясет.

– Мне нужно снять свою квартиру. – Вздыхаю я.

Все три года в Нотр–Даме я жила в общежитии, но решила, что мне не нужна соседка по комнате. Так у меня было больше личного пространства. Не то чтобы я никогда не мастурбировала, пока родители были дома, но, может, я больше не хочу быть тихой. Или ограничиваться своей спальней.

Я все равно опаздываю. Мне нужно в «Глазурь».

Стону и сажусь, сбрасывая одеяло. Хватаю телефон, провожу пальцем по экрану и снимаю блокировку, вижу два пропущенных от Хоука.

Что ему нужно? Проверяю время уведомлений. 12:08 ночи. Последнее – 12:45.

Вот поэтому я и включаю режим «Не беспокоить», Хоук.

Если кто–то пострадал, позвонят моей маме. Те крохи сна, которые мне удаются, жизненно важны, а мои младшие родственники любят присылать мне рилсы в час ночи или ждать до 11 вечера, чтобы позвать меня куда–то на выходные.

Я кладу телефон на тумбочку и спускаюсь вниз. В доме тихо, только напольные часы отбивают четыре раза. Даже лестница не скрипит, потому что наш дом не очень старый, а мама постелила на ступеньках ковер. Этот дом построили незадолго до моего рождения. Мэдок получил дом, в котором вырос, чуть дальше по нашей же тихой улице. Не знаю, почему мой отец отказался от своего дома, только чтобы построить другой в том же районе. Это одна из семейных тайн, которую я до сих пор не разгадала.

Но мне нравилось расти здесь, за пределами центральной части города. Здесь было тихо, чисто и приятно пахло. Окружающий лес – отличное место для пеших прогулок, походов на природу и наблюдения за животными.

Хотя людей моего возраста здесь уже почти нет.

Обогнув перила, я направляюсь к кухне. Мои родители обычно просыпаются около половины седьмого, и я думаю, что это одно из моих любимых занятий в моей профессии. Я ненадолго остаюсь дома одна перед тем, как отправиться на работу. Это совсем не то же самое, что засиживаться допоздна. К тому времени у меня уже позади целый день, я устала и могу разве что посмотреть Netflix и перекусить. Утром у меня есть силы, чтобы насладиться одиночеством.

Завернув за угол, я направляюсь к кофемашине, но, когда я насыпаю кофе в кофемолку, краем глаза замечаю какие–то темные силуэты.

Я оглядываюсь и вижу четверых мужчин, сидящих в темноте за кухонным столом.

Я ахаю и резко оборачиваюсь, роняя ложку.

– Господи! – Я таращусь на своих братьев, сидящих за круглым столом, и на Лукаса, стоящего слева от Джекса.

Какого черта?

Что они здесь делают? И почему сидят молча в темноте?

– Что вы тут делаете? – выпаливаю я, опираясь на стойку, чтобы отдышаться. У меня чуть инфаркт не случился…

Пульс стучит как отбойный молоток, отдаваясь эхом в ушах.

Но затем я замираю. Хоук звонил среди ночи. И они сейчас здесь. Он пытался меня о чем–то предупредить?

Я скольжу взглядом по всем их лицам, задерживаясь на Лукасе чуть дольше, чем на остальных.

– Что? – спрашиваю я их.

Что–то случилось?

Джаред сидит между Джексом и Мэдоком, спиной к окну. Я не вижу его глаз, но он открывает рот.

Мэдок останавливает его, говоря вместо него:

– Мы бы… – Он колеблется, будто подбирая слова. – Мы бы предпочли, чтобы ты не тусовалась с Ноем Ван дер Бергом или Фэрроу Келли.

Я теряюсь.

А?

– И уж точно не вместе, – вставляет Джекс.

Мэдок кивает.

– Да, точно не вместе.

Что?

Я снова стреляю глазами в Лукаса, который делает глубокий вдох, прежде чем переступить с ноги на ногу.

Поэтому они здесь?

– Четыре утра, – указываю я.

Джекс садится прямее.

– Мы…

– Четыре утра… – цежу я сквозь зубы, снова хватая ложку. – Утра. – Они хоть понимают, как безумно это выглядит?

Я резко поворачиваюсь к Лукасу.

– Ты им рассказал?

Откуда еще они могли узнать, что я вчера тренировалась с Ноем и Фэрроу?

Его глаза расширяются.

– Я…

Но вмешивается Мэдок.

– Все знали, кроме нас, – рявкает он, вылетая из–за стола и протягивая мне свой телефон.

Он дает мне его, и я вижу видео: Фэрроу, Ной и я, отжимания. Лукас и его друг маячат на заднем плане, качают железо, но наблюдают.

Я приподнимаю бровь, глядя на Мэдока. Это то, что привело их в мой дом посреди ночи?

Я нажимаю на комментарии, первый гласит: #прелюдия. У него восемьдесят девять лайков.

Я стискиваю зубы, узнавая имя пользователя. Дилан…

И все видели это видео. Во всяком случае, весь город.

Клиенты видят меня в соцсетях, в обтягивающей одежде, якобы флиртующую с двумя молодыми парнями…

Я сую телефон обратно Мэдоку. Отворачиваясь, я мелю зерна и включаю кофеварку.

– Хантер очень близок с Фэрроу, – спокойно объясняю я. – А Дилан очень близка с Ноем.

Если они достаточно хороши в качестве друзей их детей…

– Ной и Фэрроу не пытаются переспать с ними, – указывает Мэдок.

Я стискиваю зубы так сильно, что челюсть начинает болеть.

– Я способна принимать разумные решения.

– А такие мужчины, как они, – рявкает Джекс, – очень умело подталкивают красивых молодых девушек к таким решениям.

– Хорошо, что они не учились с вами в одной школе, – выдавливаю я, но не оборачиваюсь, потому что Джаред подозрительно молчит, и я боюсь спросить почему. – Конкуренция была бы жесткой.

– Мило, – язвит Мэдок. Затем он отходит от меня. – И что ты делал? Смотрел все это время?

Я наблюдаю, как он направляется к Лукасу, который хмурится.

– Кто привез ее домой? – возражает он. – Я избавился от Фэрроу, разве нет?

Он избавился от Фэрроу?

Из–за него Фэрроу вдруг ушел?

Но Мэдок не останавливается.

– Я с ним разберусь. – Затем он кивает на Джареда. – А ты поговори с Ноем.

Я впиваюсь пятками в пол, выходя из–за островка.

– Ничего не говорите Ною! – огрызаюсь я, но подбородок все еще дрожит. – Я серьезно!

Ной любит Джареда. Я не допущу, чтобы он чувствовал, будто чем–то его разочаровал.

Они сидят там, а я сдерживаю желание посмотреть на Лукаса. Если он увидит влагу в моих глазах, которая всегда появляется, когда я расстраиваюсь, он пожалеет меня.

Я смотрю на них по очереди, не совсем помня, когда именно узнала, что у Джареда и Мэдока было хреновое детство из–за моих родителей. Но я помню момент, когда поняла, что хочу быть хорошей сестрой. Что хочу быть достойной.

Открывая рот, я пытаюсь придумать, что сказать, чтобы всех успокоить. Утихомирить ситуацию, заставить их доверять мне и одновременно сделать их счастливыми, но… я просто качаю головой.

– Мне нужно на работу. – Выдыхаю я. – Ной и Фэрроу меня не интересуют.

Разворачиваюсь обратно к стойке и достаю чашку. С грохотом ставлю ее на стол, теперь больше раздраженная на себя, чем на них. Что, по их мнению, они смогут сделать, если я захочу встречаться с кем–то, кто им не нравится? Накажут меня?

Но я всегда та, кто прекращает напряжение, потому что не хочу, чтобы они на меня злились.

Я знаю, они желают мне лучшего. Они хотели, чтобы я была тем единственным ребенком, у которого было безоблачное детство, чтобы они могли жить этой мечтой через меня, но разве они не видят? Именно в неприятностях они поняли, из чего сделаны.

Горло сжимается от слез. Я почти не знаю, кто я. Я всегда делаю то, что мне говорят.

Джаред до сих пор молчит. Он сейчас за миллион миль отсюда.

Я жду, пока включится кофемашина, и даже не оборачиваюсь, когда слышу, как они медленно встают из–за стола и бредут по коридору в гараж. Они закрывают дверь, и через несколько секунд я слышу, как заводятся их машины.

Кто–то подходит ко мне сбоку, и я смотрю на Лукаса, который тянется к шкафчику у меня за спиной.

Кажется, я все–таки была права. Он остался со мной прошлой ночью не потому, что хотел. Он сделал это, потому что до сих пор видит во мне маленькую девочку.

– Раньше ты был моим другом, – говорю я ему, чувствуя себя смелее с ним, чем с братьями. – Раньше ты всегда меня поддерживал, пока я росла. – Я киваю в сторону коридора, где только что скрылись мои братья. – Теперь ты на их стороне?

Когда я была ребенком, он доверял мне больше.

– Потому что они правы, – говорит он строгим, но тихим голосом. – У Ноя Ван дер Берга и Фэрроу Келли есть репутация.

Я качаю головой.

– Молодые парни с репутацией? Вот так скандал.

Как будто он или мои братья были ангелами в их возрасте.

– Я не шучу, Куинн, – говорит он, ставя чашку. – Ной – бабник, а Фэрроу опасен. Они не хотят быть твоими друзьями. Они хотят одного.

– Это неправда, – выплевываю я, вцепившись в стойку позади себя. Но затем смягчаю голос, подыгрывая. – Я так хорошо готовлю, что уверена, им захочется горячего завтрака, когда мы проснемся утром.

Он с грохотом захлопывает шкафчик рядом со мной, и я подпрыгиваю. Но почти улыбаюсь впервые с тех пор, как спустилась сегодня утром. Сердце колотится. Мне нравится дерзить.

– Ты мне не брат, – говорю я ему и бормочу себе под нос: – А мои братья мне не родители.

Я взрослая.

Он смотрит на меня сверху вниз, и я сжимаю челюсть.

– Нет. – Он качает головой. – Я тебе не брат, не отец и не дядя. – Его голос опускается до шепота. – И я прошу тебя держаться от них подальше.

Что–то сжимается у меня в груди, когда его грудь вздымается и опускается почти вровень с моей. Я чувствую его дыхание на своих волосах.

Я опускаю глаза.

– Но ты уезжаешь завтра вечером, – напоминаю я, прежде чем снова поднять взгляд. – Верно?

Если Ной будет моим напарником по тренировкам или если Фэрроу подвезет меня до дома, что он будет делать?

Я ухожу, чувствуя его взгляд на своей спине.

***

Прошло несколько часов, а я все еще не могу совладать с эмоциями, и смущение сменяется гневом. Не то чтобы это было плохо, потому что с тех пор, как я пришла в пекарню сегодня утром, я не сидела сложа руки и бралась за любую работу – одну за другой. Я уверена, что побила свой рекорд по многозадачности. Разговоры с самой собой и пересказ всей ссоры с братьями и Лукасом не давали мне расслабиться.

Не стоило так легко сдаваться перед Мэдоком и Джексом. Я могла бы многое им сказать, например напомнить, что я взрослая женщина, но, как обычно, лучше всего я думаю, когда уже слишком поздно.

На обед я с удовольствием съела глазированный клубничный пончик, не испытывая ни малейшего чувства вины. Я отработала его еще до того, как съела.

– Всем спасибо, – кричу я, расставляя стулья после того, как Хейли помыла пол. – Отлично поработали сегодня.

Ноэль и Коди достают холщовые мешки из хлебниц на стене и уносят их в прачечную, пока Хейли заканчивает протирать витрину и прилавки.

– Если вы завтра работаете, мы уйдем отсюда к двум, – говорю я им.

– Да! – кричит Ноэль, срывая с себя фартук, заляпанный кофе.

Я проверяю замок на входной двери и подхожу к Хейли, сидящей за компьютером.

– Ты смогла оформить заказ?

– Смогла, – щебечет она.

Еще одно достижение сегодня. Делегирование. Я научила ее заказывать новые запасы, а еще ее и Ноэль – готовить обед. Рада, что я упростила меню и сделала раздел «на вынос», чтобы уменьшить количество заказов. Они быстро всему научились. Может, теперь я смогу чаще оставаться в подсобке и печь в течение дня, чтобы не задерживаться допоздна.

Я убираю еще несколько вещей в шкафчики, наблюдая за Коди, которая пылесосит корзины и протирает золотые кольца на стене.

Я улыбаюсь про себя. Как бы хорошо эти ребята ни работали, только она относится к этому месту, как к своему собственному. Скрупулезная, услужливая, внимательная…

Ее светло–каштановые волосы падают на глаза, кончики спутаны, а темно–синяя футболка с коротким рукавом заляпана мукой. Те же пятна, что и вчера. Я смотрю на ее подвернутые джинсы и шлепанцы. Здесь все должны носить закрытую обувь, по соображениям безопасности, но вчера, когда Мэйс привела ее, она уже была в них, а сегодня ее последний день, так что я не вижу смысла усложнять.

Мне нравится, что она тихая, потому что я тоже такая. Но она могла бы говорить немного больше. Не думаю, что остальные с ней много общались.

Надеюсь, ей понравилось здесь. Люди обычно счастливы, когда приходят в пекарню. Они всегда рады нас видеть.

Я подхожу, достаю свою тряпку из фартука и помогаю ей.

– Если что, каждый получает угощение за смену, – говорю я. – Если хочешь, возьми домой пирожное или еще что–нибудь.

Она кивает, но не смотрит мне в глаза.

– Спасибо.

Они получают бесплатную еду, если работают полную смену, но Коди была здесь весь день. По сути, две смены. И она ничего не ела. Мы предлагали.

– В каком ты классе в Уэстоне? – спрашиваю я.

– Я только закончила.

– Колледж? – допытываюсь я. – Какие планы?

Она качает головой, спутанные локоны рассыпаются по плечам.

Откуда Мэйс знает эту девушку? Они противоположности во всем.

Я смотрю на нее, пытаясь поймать ее взгляд.

– У тебя есть другая работа?

Она снова качает головой, и на этом я заканчиваю. Она не хочет говорить.

Я откашливаюсь, отхожу в сторону и беру в руки банку с чаевыми.

– Можешь разделить чаевые? – спрашиваю я ее.

Но прежде, чем она успевает ответить, Хейли хватает банку.

– Я сама.

Я смотрю на рыжую, полагая, что она просто проявляет доброту, но вижу взгляд, который она бросает в спину Коди, пока та все еще протирает кольца.

Хейли выглядит так, будто не доверяет ей.

Я делаю глубокий вдох. Уэстон против Фоллз. Ничего не изменилось. Люди здесь до сих пор думают, что Уэстон – это сплошные наркоторговцы и воры.

Но… я заметила прошлой ночью, что у Фэрроу была татуировка, и я знаю, что это не просто какой–то клуб по интересам. У Мэйс тоже есть такая.

И Коди была с ней. Может, она и не преступница, но она кое–что знает.

Все хватаются за рюкзаки и куртки, и я вижу, как Коди снимает с противня на кухне брауни, быстро заворачивает его в пергамент и прячет в кармане толстовки, будто ворует, хотя я же и предложила ей его взять.

Надо было заставить ее поесть сегодня.

Хейли делит наличные, и все начинают расходиться.

– Коди? – окликаю я, прежде чем она исчезает за дверью.

Она останавливается и поворачивается, поднимает на меня глаза, а затем снова опускает.

– Ты случайно не свободна завтра утром? Ты могла бы поработать еще смену, если хочешь?

Она сглатывает, широко раскрыв глаза, и снова кивает.

– В пять утра?

Еще один кивок.

– Спасибо, – говорю я ей. – Хорошего вечера.

Она уходит, вяло мотнув головой, и я запираю за ними дверь. Выключаю свет в передней части магазина и включаю музыку, принимаясь за подготовку к завтрашнему дню.

После того как я упаковала мешок с полотенцами и фартуками для прачечной, испекла три партии брауни и подготовила тесто для утренней выпечки, время перевалило за девять, и у меня накопилось три пропущенных от Дилан.

Я видела ее звонки. Я пропустила их все, но она не оставила сообщений.

Я знаю, чего она хочет. У нее есть свободное время в лагере, и она хочет посплетничать. И, скорее всего, узнать, пойду ли я сегодня вечером в спортзал.

Я не пойду.

Хотя он будет там. И не для чего иного, чтобы присматривать за мной и отвезти домой по приказу моих братьев. Не знаю, как это объяснить, но я не хочу облегчать ему задачу. Если он хочет снова поговорить со мной, пусть сам меня найдет.

Минуты тикают, я держусь, как бы отчаянно мне ни хотелось видеть его как можно больше. Через двадцать четыре часа его не будет.

В животе у меня все сжимается, и я прислоняюсь к стойке, на мгновение закрыв глаза. Он уйдет, увидев во мне женщину, как я и ждала, и поговорив со мной как со взрослой. И на этом все. Я ему не нравлюсь.

Я рычу, подавляя боль в груди, и продолжаю идти. Я достаю кое–какие документы, чтобы Коди их заполнила, – полагаю, она не против стать официальным сотрудником, по крайней мере на лето, – а потом домываю последнюю посуду. Выключив Bluetooth–колонку, я иду в переднюю часть магазина и выключаю фонарики на батарейках, которые Ноэль забыла выключить.

Позади меня что–то шевелится, и у меня волосы встают дыбом. Я резко оборачиваюсь, чувствуя, что за мной кто–то стоит.

Но там никого. Только мое отражение в зеркале.

Я скольжу взглядом влево и вправо, и меня пробирает дрожь.

Я никогда не боялась темноты, но сегодня я гиперчувствительна. Отмахиваюсь от этого и иду в ванную, переодеваясь в одежду для бега. Почему–то я чувствую себя безопаснее в темноте на улице, чем здесь, и спешу выскочить наружу и запереть за собой дверь, прежде чем выбежать из переулка.

Засовываю телефон в карман, вставляю наушники и включаю плейлист. Играет одна из любимых песен моей мамы, «Cradle of Love».

Я бегу, поворачиваю направо на Хай–стрит, затем еще раз направо, в тот же район, где бегала пару ночей назад. Пробегаю мимо бассейна и двора мистера Зеллерса, бегу по Фолл–Эвей–лейн и вокруг школы как раз в тот момент, когда молния вспыхивает в небе. Понимаю, что сделала круг, приведший меня обратно на Пайн–стрит и к «Астрофизике». Я не захожу туда. Бросаю взгляд, стараясь в эти крошечные мгновения не выглядеть так, будто ищу его машину, но отворачиваюсь, прежде чем успеваю понять, там он или нет. Он перешел черту сегодня утром, и я не позволю ему отделаться, как моим братьям.

Я продолжаю подниматься по Хилл–стрит, мимо Финч, и поворачиваю направо на Лейк, в менее оживленный район.

И там немного темнее.

Свет из окон домов падает на дворы, и я вижу детей, которые жарят зефир на костре, и взрослых с напитками в руках.

Такой хороший город. Такой приятный образ жизни.

Наверное, я должна так думать.

Но все, о чем я могу думать, – это Джаред, Мэдок и Джекс. Они жили здесь и выросли в хороших домах, но не всегда в них жили хорошие люди. Мой отец был богат, молод и самонадеян, когда женился на своей первой жене.

А моя мама топила свою боль в бутылке за бутылкой.

Я не должна была этого знать, но она позаботилась о том, чтобы я точно знала, чего ей стоили ее ошибки.

Она написала мемуары и подсунула мне копию много лет назад. Она хотела, чтобы я училась на ее ошибках.

Все они так боятся ошибок, так почему же я умираю от желания совершить одну? Мне бы хотелось иметь секрет, который они все не одобрят, потому что я устала быть тихой. Никто не слышит, как бьется мое сердце, и я в том числе.

Я так глубоко погрузилась в свои мысли, что бегу, не замечая, как позади меня уже с полминуты урчит двигатель.

Оглядываюсь назад и вижу приближающуюся темную машину. Они знают, что их фары не горят?

Я бегу по гравийной дороге, а не по шоссе, но все равно немного притормаживаю, чтобы машина могла спокойно проехать.

Проходит несколько секунд, потом тридцать, и я снова оглядываюсь, но машина все еще там. Медленно едет по пустой дороге, за рулем – одинокая фигура.

Я дышу чаще, во рту пересохло. Вынимаю наушники и резко сворачиваю направо, обратно в более освещенную часть города.

Я бегу по тротуару, ноги горят, а машина сзади набирает скорость.

Черт. Оглядываюсь, снова вижу ее. Она что, преследует меня?

Бегу, резко сворачиваю направо на Пайн, в сторону «Астрофизики». Это единственное место, которое как я знаю, работает круглосуточно.

Я бегу вперед, добегаю до спортзала и останавливаюсь, глядя, как машина медленно едет по дороге, на которую я свернула. Она проезжает мимо меня, и я смотрю в окно, но оно тонировано настолько, что я вижу только силуэт водителя. Больше в машине никого нет.

Старая черная двухдверная машина. Я вижу марку на заднем бампере, и мне не нужно читать надпись, чтобы узнать шрифт. Братья проверяли меня на знания во время каждой семейной поездки.

«Додж». Это старый черный «Додж». Может, модель 70–х.

Он сворачивает направо на углу, направляясь обратно на Хилл–стрит, а я перебегаю еще через один квартал, пока не добираюсь до своей пекарни. Мне правда не хочется оставаться одной – надо было просто пойти в спортзал, – но я не могу заставить себя позвать на помощь братьев. Я бы потом себе этого не простила.

А что, если бы я жила в городе, где у меня не было бы семьи? Или оказалась бы в ситуации, когда мне некому помочь? Я должна справляться сама.

Я бегу по переулку, отпираю дверь магазина, каждые две секунды оборачиваясь, чтобы проверить, не едет ли за мной машина, и ныряю внутрь. Поворачиваю ключ в замке.

Прохожу через кухню, через дверь в торговый зал, выглядываю в окно в поисках признаков того, что за мной следили.

Что это, черт возьми, было?

Я тяжело дышу, чувствуя, будто баскетбольный мяч прыгает внутри груди. Что бы я делала, если бы кто–то загнал меня в угол?

Воздух врывается и вырывается из легких, пока наконец каждая мышца, отвечающая за дыхание, не устает поддерживать темп, и я заставляю себя замедлиться.

Не думаю, что мне стоит ехать домой на велосипеде. Слишком далеко. Могла бы попробовать вызвать Uber, но в этом городе их мало. В основном работают по выходным.

Черт. Жаль, у меня нет электровелосипеда. Джекс предлагал его на прошлое Рождество, когда думал, что мне подарить, но я отказалась. Они такие дорогие.

Проклятье.

Могла бы переночевать в кровати Дилан, раз она в лагере. Дом ее родителей всего в квартале отсюда. Уверена, Джаред был бы рад узнать, что я в безопасности за его запертой дверью.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти – рвануть к его дому, – но поднимаю глаза и замираю на месте.

Крик застревает в горле, пока я смотрю на стену в своем магазине. Над головой гремит гром.

Зеркало… Оно открыто.