Глава 3. Куинн

– Спасибо. – Я протягиваю небольшой пакет и кофе покупательнице, женщине в белых брюках прямого кроя и рубашке в синюю полоску. – Хорошего дня.

Она уходит с улыбкой на лице, и я смотрю ей вслед, любуясь ее рабочей одеждой. Я здесь так не одеваюсь, но, думаю, могла бы выглядеть более профессионально.

Смахиваю муку с футболки и отхожу от прилавка, убирая пустой поднос с витрины. Передаю его Хейли, кассирше с двумя вечно растрепанными пучками на макушке, похожими на рожки.

– Можешь забрать? – Выдвигаю другой, кладу сверху. – И этот тоже. Спасибо.

Она пятится через кухонную дверь, крутясь с подносами в руках. Я проскальзываю мимо Ноэль, работающей за эспрессо–машиной, ее массивные серебряные кольца поблескивают на солнце.

Я подхожу к следующей покупательнице, и она уже открывает рот, чтобы что–то сказать, но тут появляется Мэйс.

Она вмешивается.

– Срочно.

– Мэйс, – упрекаю я, бросая взгляд на девушку, с которой она пришла. Ее мышино–каштановые волосы закрывают глаза. Я ее не узнаю.

Та, что потемнее, ровесница Дилан, одетая как рокерша с телом сексуального морпеха, хватается за край витрины между нами. Татуировка Грин–стрит темнеет на ее загорелой шее.

– Мне нужно две дюжины брауни, – говорит она мне.

– Нет.

Я делаю шаг, пытаясь обслужить покупательницу, которую она оттеснила.

Женщина нервно улыбается, ее взгляд мечется между мной и Мэйс.

Но тут Мэйс появляется снова, и я вздыхаю.

– Когда? Как срочно?

– Восемь секунд назад.

Я качаю головой, снова поворачиваясь к покупательнице.

Невозможно. Я не могу просто все бросить.

Покупательница быстро выпаливает:

– Две буханки хлеба и, пожалуйста, скажите, у вас еще осталось то чесночное масло для макания? – Она слегка морщится. – Я не видела его на полках.

Я поднимаю палец.

– Да. Есть. Одну минуту.

Разворачиваюсь, спешу на кухню и ныряю в кладовку за коробкой. Мэйс следует за мной по пятам, а за ней и ее подруга.

Я ставлю коробку на стол и тянусь за спину за ножницами на верхней полке.

– Можешь забрать – то есть купить – две дюжины того, что у меня осталось, – рычу я Мэйс.

– Но Хьюго хочет брауни.

Я вскрываю коробку.

– Меня пугает, что твой босс–гангстер вообще знает, кто я такая. Лучше бы он этого не знал. – Я достаю банку с чесночным маслом. – И какие преступники любят брауни?

– Это для одного его знакомого. – Она скрещивает руки на груди, черная кожаная куртка поскрипывает. – У их ребенка что–то вроде ярмарки в школе. Я пообещала, что все устрою.

Хейли выносит поднос с выпечкой обратно в зал, и я замечаю на рабочем столе коробку без крышки, в которой вчера вечером лежал старый сотовый телефон. Кто–то...

Ай, ладно, не до того. Слишком занята.

– Мэйс, у меня запара.

– Я знаю! – Она хватает девушку рядом за футболку и подтаскивает ближе. – Поэтому я привела тебе помощь. – Она кивает на девушку. – Она поработает бесплатно сегодня и завтра.

Я оглядываю девушку, замечая ее светло–каштановые волосы, убранные за одно ухо, и старую синюю толстовку на два размера больше. Ей хотя бы есть шестнадцать? И она вообще согласна?

Я приподнимаю бровь, глядя на Мэйс, и у меня перехватывает дыхание, когда она достает нож из заднего кармана – свое последнее средство. Она открывает лезвие, сжимая его в руке, и смотрит на меня.

Мне нужно лишь мгновение, чтобы сообразить.

– Ты серьезно? – Я почти смеюсь.

Может, я бы почувствовала угрозу, когда встретила ее месяц назад. К тому времени Дилан и Аро уже регулярно тайком водили своих друзей из Уэстона и мелких преступников с Грин–стрит в Фоллз. Но теперь–то я знаю. Она раскрасила мне ногти фломастером, когда я уснула на вечеринке на прошлой неделе. Она как плюшевый мишка, если ты ей нравишься. А я ей нравлюсь.

Она щурится и снова закрывает нож.

– Ладно, я шучу, – бормочет она. – Но просто знай: я могла бы сделать тебя своей рабыней по брауни, если бы захотела.

Я на мгновение колеблюсь, а затем качаю головой, потому что, кажется, никогда не могу никому отказать.

– Через два часа они будут лежать в коробках на этом столе, – говорю я ей. – Это лучшее, что я могу сделать

– Отлично. – Она расплывается в улыбке. – Они и не нужны были до двух, пока он в школе.

Конечно, не нужны. Срочно, как же.

Она достает сигарету и начинает прикуривать, но я выхватываю ее у нее изо рта.

– Фу. – Я сминаю ее в кулаке и выбрасываю в мусорку. – А теперь дай мне работать.

Я выталкиваю ее за дверь, возвращаюсь в пекарню и быстро поворачиваюсь к девушке, которую она привела с собой.

– Я Куинн.

Некогда пожимать руки.

– Коди, – почти шепчет она.

Я пытаюсь встретиться с ней взглядом, но даже не могу понять, какого цвета у нее глаза. На ней мешковатые джинсы, подвернутые до щиколоток, а ногти накрашены потрескавшимся розовым лаком. Из–за лица в форме сердечка она кажется совсем юной, но тонкая талия, виднеющаяся под свободными джинсами, наводит на мысль, что она нарочно прячется, чтобы не привлекать к себе внимания. В любом случае она выглядит достаточно взрослой, чтобы легально работать.

Я указываю на зал.

– На всех полках есть этикетки, – объясняю я, жестом указывая на склад за моей спиной. – Не могла бы ты взять оттуда все необходимое, чтобы пополнить запасы?

Она быстро кивает раза четыре.

– Когда закончишь, пожалуйста, протри и убери все столики внутри и снаружи. – Я хватаю банку, которую просила покупательница, и кричу через плечо. – Шестнадцать баксов в час, плюс чаевые пополам, – говорю я ей.

Не знаю, потяну ли я помощницу, но не могу не платить ей. И это всего на пару дней.

Проходит еще час, прежде чем я освобождаюсь от утренней спешки и ставлю брауни для Мэйс в духовку. Пока они пекутся, я ставлю супы на обед и начинаю подготавливать формы для пиццы с тестом. Обычно я предпочитаю как можно больше времени проводить на кухне, потому что летом постоянно заходят бывшие одноклассники, которые хотят поболтать, когда я занята. Или мой отец, который всегда подмигивает мне, когда настаивает на том, чтобы заплатить за кофе, будто это мой лимонадный киоск.

Он просто пытается меня поддержать. Но вся моя семья заставляет меня нервничать.

Мои братья заходят только чтобы проверить, все ли в порядке, чтобы убедиться, что никто меня не достает, и узнать, подвезут ли меня домой. А их жены боятся заказывать торты на день рождения, думая, что пользуются своим родством, чтобы получить заказ в последнюю минуту. Неужели они не понимают? Я хочу, чтобы они все полагались на меня. Чтобы я угощала их кофе, тортом или пончиками. Приятно, когда в тебе нуждаются и относятся к тебе как к взрослому, у которого есть что предложить.

Единственные члены семьи, с которых мне, пожалуй, хотелось бы брать плату за их угощения, – это мои племянники и племянницы. Они берут еду, потому что думают, что у меня кишка тонка их остановить. Это другое.

Однако сегодня я постоянно борюсь с желанием выйти из кухни и вернуться в зал. Время от времени я слышу мужской голос, и у меня учащается пульс, или же я не могу удержаться и выглядываю в окно в надежде, что мимо пройдет Лукас.

Было трудно сосредоточиться.

Где он сейчас? Что делает?

Но он не появлялся. По крайней мере, насколько мне известно.

Было странно оказаться с ним наедине этим утром. Я боялась, что он заметит, как я краснею, или что я едва могу дышать каждый раз, когда он на меня смотрит. Какой я ему показалась? Я все прокручиваю в голове свои слова, думая о том, что нужно было сказать иначе.

Девушка, Коди, молча работает, загружая одну за другой тарелки с грязной посудой, наводя порядок на полках и обходя все вокруг с веником и совком. Она даже пополняет запасы салфеток, сама находя их в кладовой, и пододвигает стулья, когда видит их не на своем месте. Я не слышала, чтобы она сказала больше одного слова, но знаю, что она может. Одна девушка откинулась на стуле к настенному зеркалу, и не знаю, что Коди ей сказала, но та остановилась и поставила стул на все четыре ножки. Должно быть, в Уэстоне такое же суеверие. Мы здесь не прислоняемся к зеркалам.

Не знаю, почему. Что–то вроде того, что это дверные проемы или какая–то другая сверхъестественная чепуха. Хоук знает. Он изучает все городские легенды. Есть еще одна, общая для Уэстона и Шелбурн–Фоллз. Плата за проезд. Нужно бросить монетку – подношение – через мост между нашими городами. Я тоже не знаю, откуда пошла эта традиция.

Есть и другие, но меня они никогда не касались. Я откидывалась к зеркалам и переходила мосты без платы, и, может, за мной там и сям следовала машина с выключенными фарами… Просто приятно думать, что это не правда.

Ну, может, и не приятно.

Утешительно. Нам нужны наши традиции. Они дают надежду на то, что в мире еще остались тайны.

Но ее нет. Поэтому у нас есть книги. И фильмы, и театр, и видеоигры, чтобы сбежать. Многие люди в наших двух городах любят такие отвлечения.

Как гонки. Они катаются по кругу, и никуда не доезжают. В чем смысл? Я просто хочу двигаться вперед.

Запах пиццы наполняет магазин, и я открываю входную дверь, чтобы впустить свежий воздух. Забирая еще два пустых подноса с витрины, я снова бросаю взгляд на зеркало, улыбаясь при мысли о том, чтобы как–нибудь ночью испытать судьбу и посмотреть, как долго я смогу откидываться, пока не испугаюсь и не убегу. Может, я немного и верю в это.

Проходя через дверь на кухню, я слышу звон посуды и оборачиваюсь. Мама стоит у раковины в одном из моих фартуков.

– Мам, что ты делаешь? – Я бросаю пустые подносы на рабочий стол.

Мама стоит, опустив руки в воду для мытья посуды, потому что считает, что так быстрее, чем мыть в посудомоечной машине, и так тратится меньше воды. Но это не так. Я знаю, что делаю.

– А как еще я смогу тебя увидеть? – она смотрит на меня, берет шланг от смесителя и моет одну тарелку за другой. – Ты приходишь домой после ужина – иногда даже после того, как я ложусь спать, – а потом уходишь до того, как я просыпаюсь.

Я подхожу к ней и закрываю кран. Заправляю прядь ее темно–каштановых волос в заколку, которой она собрала остальные.

– Я войду в ритм. – Протягиваю ей сухое полотенце для рук. – Дела пойдут на спад.

– Когда? – огрызается она. – В январе?

Я замолкаю и тут же вижу, как она вздрагивает. Она знает, что последнее, что может помочь, – это намек на то, что я ее разочаровала. Я просто буду думать, что мне нужно работать еще усерднее.

Наконец, она улыбается, медленно моргая в знак извинения, и меня почти раздражает, как быстро она может переключаться. Но к тому времени, как она стала Кэтрин Карутерс, она уже знала, как управляться с моим отцом, тремя сыновьями–подростками и зависимостью. Я почти жалею, что у меня не было более неопытных родителей, но к моему появлению они уже знали все трюки. Они были дома каждый вечер к ужину и пекли блины по воскресеньям. И пока они забирали у меня телефон на ночь, чтобы заставить высыпаться, они делали вид, что не знают о планшете и ноутбуке.

Она берет тарелку и вытирает ее полотенцем.

– Ты жалуешься, что людям нравится моя пекарня? – спрашиваю я, но не жду ответа. – Я занята. Это хорошо.

Да, я занята больше, чем хотелось бы, и я бы с удовольствием нашла время на личную жизнь – и сон – но я справляюсь. Мы знали, что на это уйдет время.

– Это хорошо, – говорит она. – Я так тобой горжусь.

– Я могу справиться сама. – Я мягко забираю у нее полотенце, и сама вытираю посуду. – У меня есть персонал.

Она опускает взгляд, ее теплые глаза полны беспокойства и невысказанных слов. Вещей, из–за которых она до сих пор чувствует вину перед моим братом.

– Я знаю, что ты рядом, если ты мне понадобишься, – говорю я ей.

Это лучшее, что я могу сделать, чтобы успокоить ее. Я знаю, что она рядом, даже если ее не было рядом для Джареда.

Мы молчим, я вытираю еще несколько тарелок и убираю их, чувствуя ее внимание на себе.

Смотрю на нее, вижу, что она слегка приоткрыла рот, будто хочет сказать больше.

– Что? – спрашиваю я.

Она, кажется, на мгновение задерживает дыхание, наконец качая головой.

– Ты сможешь освободиться в субботу после двух? На весь остаток дня?

– Зачем?

– Мэдок и Фэллон приглашают всех. – Она забирает у меня еще тарелки, складывая на полку. – У Лукаса рейс поздно вечером. Они устроят пикник, фейерверки…

Я выключаю раковину, не слыша, как стекает вода, из–за стука сердца в ушах.

Он едва задержался.

Как только он продаст дом, у него не будет причин возвращаться. Никогда.

Я проглатываю ком в горле.

– Я постараюсь.

Если он уезжает, то, наверное, я не хочу его видеть. В чем смысл? Отдавать ему целый вечер, когда он никогда больше не уделит нам и пяти минут?

Мама проходит мимо, направляясь к выходу, но останавливается и поворачивается в мою сторону.

– Я не пытаюсь переусердствовать, – уточняет она, будто прочитав мои мысли.

Я смотрю на нее, серьезное выражение ее лица говорит мне, что она осознает тот груз, который все еще несут ее сыновья.

Она грустно хмурится.

– Я просто хочу увидеть, как ты веселишься.

Я встряхиваю полотенце, сжимая челюсть.

– Я веселюсь. – Я улыбаюсь ей. – Мне все нравится. Обещаю.

Она молчит, но не двигается, а я заканчиваю складывать посуду на полки.

– Ты просто всегда такая занятая, – говорит она мне. – Учеба и кружки в школе. Окончила колледж на год раньше, кулинарные курсы в свободное время, эта пекарня летом… Такое чувство, будто ты всегда спешила стать если не тридцатилетней, то кем–то в этом роде.

Мир передо мной расплывается.

Она не ошибается. Я просто надеялась, что никто не заметит. Или если заметят, то скажут, что я «целеустремленная» или «трудоголик». Но правда в том, что мне никогда не нравилось учиться в колледже. Я была рада его закончить. Мне никогда не хотелось ехать на весенние каникулы с друзьями. Были способы потратить это время с большей пользой.

Я всегда мчалась к финишу.

Чтобы повзрослеть.

Я снова поворачиваюсь к раковине, ополаскивая пену, прежде чем она успевает заметить, как у меня дрожит подбородок.

Кажется, мне весело. Наконец–то я закончила. Я доучилась и открыла свое дело. Теперь я готова к…

Не знаю. Чего я теперь хочу?

Своей собственной жизни. Не жизни вдали от семьи, а той, где я ведущая. Где я сама принимаю решения, где у меня есть личное пространство, и я не чувствую, что вечно за кем–то следую.

Она не давит, просто касается рукой моей щеки.

– Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

Но я не смотрю на нее, потому что не хочу, чтобы она видела мое лицо. Через мгновение ее уже нет.

Я давно смирилась с тем, что моя мама – самый умный человек из всех, кого я встречала. В смысле житейской мудрости. Умнее, чем мой отец, Мэдок, Джаред или даже Джекс, потому что моя мама совершила почти все ошибки, какие только можно. Когда она говорит, это исходит из опыта. Не из злости, не из власти, не из травмы.

Упаковав брауни для Мэйс, я ставлю их на стол и отношу оставшиеся на витрину. Складываю их в коробку, но меня останавливает покупатель.

– Можно я их куплю? – спрашивает он. – Выглядят отлично.

– Конечно.

Упаковываю то, что осталось, и выставляю на прилавок, а потом поднимаю глаза и вижу Аро и Дилан через окно. Они стоят прямо снаружи, рядом с одним из столиков на тротуаре.

Они машут мне через стекло, Дилан – обеими руками.

Какого черта они делают? Я быстро машу в ответ, возвращая внимание к покупателю и парню, который пришел с ним.

– Вам что–нибудь нужно? – спрашиваю я второго джентльмена, пока он изучает ассортимент.

Аро передает Дилан стопку больших белых листов картона. Она поднимает их, чтобы я увидела через окно.

«Я на тебя злюсь», – написано там.

Злится? Я оглядываюсь на покупателей в магазине, проверяя, замечают ли они ее.

– Я бы с удовольствием что–нибудь купил, – со вздохом отвечает молодой человек. – Есть что–нибудь для диабетиков?

А?

Я поворачиваюсь обратно к покупателям. Ах да. Улыбаюсь парню, замечая, как Дилан перекидывает плакат через плечо, отпуская его на тротуар.

«Угадай, кого мы сегодня видели в лагере «Блэкхок»?» – гласит следующий плакат.

Сердце колотится. Аро хватает стопку и переходит к следующему плакату.

«О Боже мой…» – написано там.

Затем она обмахивается.

У меня внутри все переворачивается. Лукас.

Покупатели стоят в очереди, и я нервно смеюсь, опуская глаза.

– Э–э… как насчет… блондинки с шоколадной крошкой? – спрашиваю я.

Продвигаясь вдоль витрины, я беру квадрат пергаментной бумаги и тянусь к полке. Поднимаю глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Дилан выхватывает плакаты обратно.

«Джекс сказал, ты видела его прошлой ночью». Она отпускает этот плакат. «И не написала мне?»

Они с Аро обе всплескивают руками, на их лицах читается раздражение.

Отлично.

Я протягиваю блондинку через прилавок мужчине.

– На сто процентов без рафинированного сахара.

Парень забирает десерт.

– Серьезно?

Я киваю, как карикатура, скорее пытаясь скрыть, как я отвлеклась на то, что девчонки вытворяют снаружи.

– Подслащена финиками, – объясняю я.

«Я встречу тебя в спортзале сегодня вечером», – объявляет Дилан.

Она показывает еще один плакат.

«В восемь вечера».

Пульс на моей шее бьется в такт с сердцем.

Парень откусывает кусочек, замирает, а затем издает удовлетворенный стон.

– Черт возьми.

Аро меня прикрывает.

Я смотрю на Аро и вижу, что она ухмыляется. И шевелит бровями. Она никогда так не делает. О боже. Что они задумали?

– А что–нибудь еще с натуральным подсластителем есть? – спрашивает покупатель.

Я смотрю на него, сглатываю, потом перевожу взгляд на Дилан и Аро.

Дилан одаривает меня своей самой широкой и лучезарной улыбкой.

«Он не уедет в субботу, потому что ты заставишь его захотеть остаться!»

Я облизываю губы.

«Знаешь как?»

И затем, прямо там, на Хай–стрит, на тротуаре перед моей чертовой пекарней, они с Аро начинают танцевать, извиваться и стонать в экстазе, размахивая волосами, как стриптизерши.

В магазине раздаются фырканья, а я закрываю глаза, сдерживая что–то среднее между рычанием и смехом. Я их убью.

Я…

Я…

Я правда их убью.

– Я… э–э… – Я прочищаю горло и снова смотрю на покупателя. – Я могу… попробовать приготовить. – Беру визитку из слота на стойке и протягиваю ему. – Можете написать мне на почту, что бы вы хотели, и я посмотрю, что смогу сделать.

Он улыбается, забирая карточку.

– Спасибо. – И, указывая на витрину с блондинкой, добавляет: – Я, пожалуй, возьму их все.

Его друг смеется, а я начинаю упаковывать остатки, сверля взглядом Дилан и Аро сквозь стекло витрины.

«Попробуй!» – Дилан показывает еще один знак. «Секс – это тааааааак весело!»

Затем они обе поднимают вверх большие пальцы.

У меня лоб покрывается испариной, но потом я понимаю, что волосы и футболка тоже прилипают к шее и спине.

Им вообще можно вот так просто бросать детей в лагере среди дня? Я пишу Джексу.

***

К сожалению, работа не задерживает меня в магазине так долго, как мне бы хотелось. Я продержалась чуть дольше обычного в надежде на запоздалых клиентов, но к пяти дверь закрыта. К шести остатки еды на этот раз отвезены в пожарную часть, а выручка в банке. К семи тесто на утро готово, а помещение убрано. На письма отвечено. Инвентаризация проведена. Кофе запасен.

Проверяю замок на двери «Глазури», затем смотрю на часы на стене.

7:58.

Кровь теплеет, разливаясь по рукам.

Я не говорила Дилан, что пойду в спортзал.

Но она меня ждет.

Я подхожу к напольному зеркалу, пытаясь игнорировать странное ощущение, будто легкие не получают достаточно воздуха, и как я не могу думать ни о чем, кроме того, что меня где–то ждут прямо сейчас.

Убираю несколько прядей волос с лица.

Вглядываясь в свое отражение в зеркале, я замечаю пятно от соуса для пиццы на фартуке холщового цвета, обвязанном вокруг талии, и муку на предплечьях, которую пропустила, когда мылась. Сегодня все прошло хорошо.

Почти.

Я всегда переживаю, что клиенты заметят, если я буду выжата как лимон. Несмотря на то, что я получаю прибыль, даже с учетом всех изменений в меню, возросших счетов за коммунальные услуги из–за того, что я дольше работаю, и нового оборудования, которое я заказала для киоска с мороженым, я до сих пор не разобралась с тем, что обещала сделать матери. Со своим временем.

Мне нужно начать делегировать обязанности и обучить Ноэль или Хейли управлять магазином, чтобы у меня появились выходные. Хотя не знаю, что бы я с ними делала. Я забросила большинство своих хобби много лет назад, и у меня нет друзей. В смысле, не из числа Трентов или Карутерсов.

Я люблю Дилан, конечно. С Аро мне хорошо. Хоук – одна из моих гарантий безопасности. А Кейд и Хантер никогда меня не подведут. Кроме этого, я, наверное, должна хотеть друзей, но на самом деле нет. Может, мне просто проще с семьей, потому что им приходится меня принимать. С другими людьми мне не нравится половина того, что вылетает из моего рта, и я ухожу домой с чувством, что потратила часы, пытаясь создать отношения, которые мне и не нужны. Я могла бы потратить это время на уборку. Или исследование вкусовых сочетаний. Или тренировку, или сон, или чтение, или спокойную прогулку, теряясь в ветре под музыку в наушниках. Любое из этих занятий приятнее, чем медленно умирать за обедом или походом в кино, который в итоге просто становится еще одним пунктом в моем расписании.

Может, я лучше просто пойду на пробежку сегодня вечером. Доеду на велосипеде до парка Игл–Пойнт и побегаю там. Ночью он закрыт для всех, кроме пешеходов. Джаред меня не найдет. Он до сих пор не понял, что можно отслеживать всех, кого любишь, через приложение на телефоне. Помоги нам Бог, когда он это поймет.

В животе разливается боль, и я выдыхаю. Я не ела с полудня. Я распускаю хвост, взъерошиваю волосы и снова собираю их в хвост, прежде чем снять фартук.

Лукаса, скорее всего, даже нет в спортзале. Или, может, он был и уже ушел. Или, возможно, он будет тренироваться позже. Кто знает…

Несколько темных пятен расползаются по зеркалу, некоторые кучками, другие разбрызганы, как звезды на небе, и я тру их фартуком. Они не оттираются. Цокаю языком. Зеркало портится. Хотелось бы снять эту чертову штуковину со стены.

Снова смотрю на часы. 8:02.

Вздыхаю, снова поворачиваясь к отражению. Хоук был уверен, что снятие зеркала повредит кирпич, не говоря уже о том кошмаре, который мы можем найти в стенах, вроде крыс или плесени. Остается надеяться, что он дразнил меня. Я хочу быть законопослушной и содержать место в чистоте, но такая находка может разрушить мой бизнес.

И… я также боялась найти то, что не смогла бы починить три года назад, когда открывала заведение. Например, проблему с конструкцией.

Я не хочу потенциально повредить стену сейчас, когда работаю на полную ставку. Стройка навредит потоку клиентов, пытающихся зайти, когда я только начинаю.

Отпечатки пальцев усеивают край зеркала в правом верхнем углу. Я наклоняюсь, щурясь. Четыре пальца, без большого. Словно кто–то ухватился за него сзади. Я хмурюсь, образы из разных фильмов ужасов заставляют меня содрогнуться.

Я стираю и эти отпечатки.

Проходя на кухню, я бросаю фартук в стирку и хватаю рюкзак. Захожу в ванную, переодеваюсь, засовываю наушники в карман и убираю длинную челку назад на макушку. Но когда тянусь за кепкой, останавливаюсь, понимая, что ее нет со мной. Он забрал ее сегодня утром.

Я хмурюсь. У меня есть и другие дома, но… эта была такая удобная, разношенная.

Он так и не вернул мне мой компас. Значит ли это, что кепка технически все еще моя? Улыбаюсь про себя и бегу обратно в магазин. Может, все же стоит пойти в спортзал и забрать ее обратно.

Я врываюсь в дверь кухни, чтобы забрать телефон, но, взяв его, снова вижу пустую коробку из бюро находок. Я забыла спросить Хейли или Ноэль, кто приходил за потерянным телефоном. Думала, что заметила бы – магазин–то маленький.

Как раз в этот момент в наушниках раздается звонок, и я вздрагиваю. На экране появляется имя Дилан, и я выдыхаю, смахивая в сторону.

– Алло?

– Ты идешь?

Я выключаю свет на кухне.

– Может быть.

– Ну, я жду. – На фоне слышны разговоры и музыка. – И мне нужно вернуться к десяти.

– Я не просила тебя сегодня со мной тренироваться.

Это была ее идея.

Но она просто продолжает, не слыша меня.

– Можешь принести остатки еды? – спрашивает она. – Хантер утащил меня за стрельбище, и я пропустила ужин.

Я сбрасываю звонок. Невероятно.

Затем до меня доходит, что я могла спросить ее, там ли Лукас.

Рада, что не спросила. Не хочу, чтобы она думала, что это повлияло бы на мое решение.

Приходит сообщение.

«Поторопись!» – пишет она. «Я такая голодная!»

Я рычу.

– Это глупо. – Засовываю телефон в карман штанов. – Иди тренируйся, чтобы потом пойти спать.

Начинаю уходить, бормоча себе под нос:

– Твой брат оплатил абонемент. Ты имеешь право им пользоваться.

Но затем возвращаюсь, бросаю оставшиеся круассаны в бумажный пакет и запихиваю их в рюкзак.

Через три минуты я вхожу в двери «Астрофизики» в квартале отсюда.

Подхожу к стойке и прикладываю абонемент к считывателю.

– Добро пожаловать. – Та же молодая женщина, что и вчера вечером, приветствует меня. – Полотенце?

– Пожалуйста. – Она достает одно из–под стойки, и я беру его. – Спасибо.

После того как я оставляю рюкзак и куртку в раздевалке, вставляю наушники и поднимаюсь по лестнице на беговую дорожку с пакетом круассанов. Оглядываюсь в поисках Дилан, но стараюсь держать плечи расслабленными, чтобы не выглядело, будто я ищу кого–то еще.

Ной Ван дер Берг лежит на скамье, выжимая штангу над грудью. Он иногда тренируется с Дилан, это часть их подготовки к гонкам. Где же она?

Затем Фэрроу Келли встает с тренажера для сгибания ног далеко слева от меня. Он смотрит на меня.

Я снова смотрю на Ноя, который опускает штангу на стойку и садится, тоже встречаясь со мной взглядом.

В животе поселяется беспокойство, и я на мгновение перестаю дышать.

О, нет.

Быстро набираю сообщение Дилан.

«Ты где?»

Волосы на затылке встают дыбом. Быстро поднимаю взгляд и вижу, как Фэрроу и Ной идут прямо ко мне, один слева, другой справа.

– Нет, нет, нет…

Появляется уведомление.

«Ой, я в лагере, – пишет она. – Я отправила своих помощников».

У меня внутри все обрывается.

– Дилан, – шепчу я под нос.

«Доверься мне», – говорит она дальше.

И как раз когда оба парня приближаются, я замечаю Лукаса, легко бегущего по дорожке, его подбородок приподнимается в знак приветствия. Сердце колотится, и он почти улыбается, но его взгляд перебегает на парней, и он, небрежно повернувшись, снова погружается в бег на дорожке.

Я медленно и сильно моргаю. Я убью ее.

Я… убью ее.

Когда открываю глаза, рядом стоит Ной, и я почти уверена, что он ускорился, чтобы обогнать Фэрроу.

– Привет, – говорит он, останавливаясь передо мной.

Ной Ван дер Берг примерно моего возраста, может, на пару лет старше, и он звезда JT Racing, компании моего брата. Джаред завербовал Ноя после знакомства с его отцом, который строит мотоциклы на заказ для мотокроссовых соревнований. Мой брат делает двигатели, так что JT Racing и Van der Berg Extreme почти неразлучны.

А Ной, как я слышала, ухватился за шанс покинуть свой уединенный дом детства в Скалистых горах, чтобы гонять за мою семью.

Это почти все, что я знаю – кроме того, что с тех пор, как я вернулась домой месяц назад, я видела его с как минимум двумя разными девушками на заднем сиденье мотоцикла. Мы официально не знакомы.

Я лихорадочно соображаю, как заставить их уйти, но Фэрроу наконец подходит к нему.

– Отвали, Ван дер Берг. – Он бросает на другого парня взгляд из–под прищуренных век. – Я с ней тренируюсь. – Потом мне: – Меня Дилан прислала.

– Ага, она и меня прислала, – огрызается Ной.

Фэрроу выпрямляется, отворачивается и бормочет:

– Блядская Дилан…

Да, примерно так. Это ее план, потому что она думает, что двое симпатичных мужчин рядом со мной заставят Лукаса ревновать.

Или это может заставить его вообще не разговаривать со мной! Она об этом подумала?

Я бросаю круассаны в ближайшую мусорку, избегая взглядов обоих.

– Что она вам сказала? – шепчу я.

Фэрроу пожимает плечами.

– Сказала, что ты недавно вернулась домой и что нам стоит подружиться.

Ной добавляет:

– И мне нельзя приставать, если только…

– Пока… – перебивает его Фэрроу, прежде чем снова посмотреть на меня. – …пока не станет совершенно очевидно, что ты сама этого хочешь.

Я чувствую, как лицо заливается краской, и почти закатываю глаза, чтобы отвлечься, но сдерживаюсь.

Фэрроу Келли, может быть, всего двадцать, но в его глазах есть что–то, что говорит мне, что его уровень игры намного превосходит уровень Ноя, и дело тут даже не в женщинах. Татуировка Грин–стрит – просто слово «RIVER» с линией, перечеркнутой посередине, тянется вертикально по левой стороне его шеи. Как у Мэйс.

Грин–стрит – это банда в Уэстоне, полуразрушенном фабричном городке через реку, который едва держится на волоске с тех пор, как наводнение более двадцати лет назад прогнало большинство его жителей. Дома стоят заброшенными, предприятия закрыты, а любая власть, которая там есть, существует только по найму. Я не знаю, что происходит на Грин–стрит, но точно знаю, что у Фэрроу есть место за столом для взрослых, и его светлые волосы, на тон светлее, чем у Ноя, часто прячутся под черной вязаной шапкой по ночам. Светлые волосы не скрывают брызги крови, не так ли?

Но у них обоих глаза, которые выглядят так, будто они постоянно улыбаются, даже когда это не так, и я не думаю, что это притворство.

– Она также сказала, что я должен подвезти тебя домой, – продолжает Ной, игнорируя Фэрроу, – чтобы твои братья знали, что ты в безопасности.

– Подвезти домой на своем мотоцикле? – дразнит его Фэрроу.

– Джаред меня любит, – указывает Ной ему. – Вообще, все ее братья любят. И вся ее семья.

– Не–а, – рявкает на него Фэрроу. – Дилан и Хантер – мои.

Мой взгляд перебегает на Ноя.

– Нет, Дилан ты не получишь, – продолжает он спорить. – Я с ней делил одну ванну.

– Отвали, горный наркоман.

– Я не курю травку, мелкий засранец!

– Ты из Колорадо, – огрызается Фэрроу.

Я не могу сдержаться, мои брови ползут к линии роста волос, веселье берет верх.

Я видела их обоих раньше, бывала в комнатах, где они были, и слышала, как они разговаривают с Дилан, Хантером, Джаредом и так далее, но лично с ними никогда не сталкивалась.

Но я не особо напугана. Они напоминают мне моих братьев.

И Кейда, Хантера и Хоука, если уж на то пошло. Не знаю насчет Фэрроу, но Джаред явно достаточно доверяет Ною, чтобы позволить ему жить под одной крышей со своей дочерью–подростком. Когда она не в колледже или не в лагере, то есть.

– Можете остаться, если хотите, – говорю я им, огибая Фэрроу и направляясь к дорожке. – Или можете идти. Я просто тренируюсь, и не нужно подвозить меня домой, но спасибо.

Ной подстраивается справа от меня.

– Я останусь, – говорит он мне. – На случай, если передумаешь.

– Я все равно буду здесь, – слышу я голос Фэрроу прямо за спиной.

– Хочешь пробежаться? – Ной указывает на пустые дорожки.

Я быстро оглядываюсь, не видя Лукаса. Он сошел с дорожки?

Может, он не заговорит со мной, если они будут рядом.

Но… по крайней мере, так не будет выглядеть, будто я пришла искать его. Ной и Фэрроу – хорошее прикрытие, наверное.

Я киваю, и Ной идет со мной.

– А, черт, – слышу я голос Фэрроу. Он останавливается, глядя на телефон. – Я догоню.

– Ты имеешь в виду, на тренажерах, потому что мафиозные качки не могут заниматься кардио? – дразнит Ной.

Фэрроу не отвечает, просто бросает взгляд на Ноя, хватает себя между ног и один раз дергает, прежде чем развернуться и уйти, прижав телефон к уху.

Лукас пробегает мимо, бросая на нас взгляд сбоку, и снова исчезает.

Мурашки бегут по моим рукам и шее. Он выглядит недовольным. Может, Дилан действительно знает, что делает.

Ной протягивает руку, официально представляясь.

– Ной Ван дер Берг.

Я снова смотрю на него как раз в тот момент, когда вижу, как Лукас оглядывается на нас.

Я улыбаюсь, пожимая его руку.

– Куинн Карутерс. Приятно наконец познакомиться.