Глава 2. Лукас

Мышцы рук напрягаются, пока я смотрю на потолок своей старой спальни. Та же ветка за окном скребется о стекло на ветру, а в воздухе витает аромат ванильных свечей, которые жгла моя мама.

Я всегда запоминаю такие вещи.

Мелочи.

Они застревают в памяти сильнее, чем лица или разговоры.

Сильнее, чем любые праздники.

Сильнее, чем похороны отца. Они были туманом. Но, наверное, так и должно быть. Мне было всего восемь.

Я помню запах ремня безопасности в его старом «Бьюике». Звук тяжелых дверей, захлопывающихся с щелчком. Их ссору с мамой о том, является ли свет над плитой ночником или нет, и жестковатое ощущение моего банного полотенца, когда я оставлял его сушиться на радиаторе снежной декабрьской ночью.

Я помню Мэдока.

Как я боялся встретиться с ним в первый раз, и как он улыбался весь тот день, и как я не понимал, как сильно нуждался во всех этих улыбках.

Как он сидел и разговаривал со мной после того, как меня побили в восьмом классе, хотя я не помню, что он говорил. Я просто помню, что он был рядом.

Как он учил меня водить, когда мне было пятнадцать, и как надевал на меня свои запонки перед выпускным – те, что его отец подарил ему. Он просто смотрел на мои рукава, пока застегивал их. Даже не смотрел мне в глаза, наверное, потому что боялся, что меня смутит гордость на его лице и любовь, которую он ко мне испытывал.

Гордость…

Если бы он только знал.

Я разжимаю кулаки, жидкое тепло разливается по груди, пока я сбрасываю простыню и свешиваю ноги с кровати.

Опускаю локти на колени и зажмуриваюсь, проводя рукой по волосам. Бля.

Взяв компас с прикроватной тумбочки, я открываю его и нацеливаю стрелку, моя голова слегка поворачивается вправо, определяя северо–северо–запад.

Он указывает из дома, на улицу, за пределы старого района, к пустынной проселочной дороге и в лес. Туда, где всегда и указывает.

Снова захлопываю его, кладу на столик и вытираю пот с затылка. Ладони шершавые от грязи, которой там уже нет. Мелочи…

Напольные часы внизу бьют три, и я встаю. Я уже не усну.

Спускаясь по лестнице в старом доме моей мамы, я не зажигаю свет и прохожу на кухню, мимо пустой гостиной и коробок с фотоальбомами из кладовки. Наполняю стакан водой и выпиваю, набирая снова.

И, поворачиваясь на северо–северо–запад, я на мгновение замираю, чувствуя натяжение той невидимой нити. Я знаю: если пойду вперед – через кухню, сквозь стену, мимо забора и шесть миль по прямой, с этого самого места, я смогу покончить с этим. Перестану бояться разочарования, которое причиню, и начну терпеть его.

Вместо этого я бреду в гостиную. Паркет сияет в лунном свете, льющимся сквозь голые окна. Уборщики оставили дом в безупречном состоянии вчера, и, кроме пары оставшихся вещей, которые нужно сдать в хранилище, дом готов к продаже. Моя мать уехала два месяца назад, процветая в сообществе для пожилых в Аризоне, но она позаботилась о том, чтобы оставить одно напоминание о нашей семье, зная, что я никогда не позволю грузчикам или какому–нибудь риелтору выбросить это в мусор. Это был ее способ заставить меня вернуться домой. После восьми лет.

Я улыбаюсь своему отцу, глядя в его серые глаза.

– Я выше тебя теперь, – говорю я ему.

Его парадный китель и фуражка Береговой охраны висят на кронштейне, где раньше были шторы. Его любимое кресло, на котором они когда–то висели, стоит в камере хранения, которую я арендовал вчера. Я еще не решил, куда деть китель и фуражку. Забрать с собой обратно в Дубай или оставить здесь, в хранилище? Все еще думаю.

– Но ничего не изменилось, – продолжаю я. – Как ты и говорил. Я знал, что ты прав.

Я сглатываю, глядя в стакан с водой. Его глаза впиваются в меня, и я почти съеживаюсь.

– Но я все еще никому не рассказываю, – кручу воду. – И я все еще уеду через несколько дней.

Мой отец был очень похож на Мэдока. Но мой отец мертв, так что ему никогда не придется стыдиться.

Снова поднимаю взгляд на его фотографию на стене, рассматриваю фуражку над его светлыми волосами и улыбку героя, из–за которой он выглядит намного моложе меня, хотя ему было столько же, сколько мне сейчас, когда он умер. Он тоже много улыбался. Прямо как Мэдок.

Мне понравилось играть с ним в ракетбол сегодня.

И видеть Куинн. Господи. Как она смотрела на меня из–под козырька той кепки. Те же большие глаза… Я заметил это в ней давно. То, как она смотрела только на меня. Будто чего–то ждала.

В груди поднимается болезненная волна.

– Боже, как я скучаю по ним, пап.

По всем.

И не могу дождаться отъезда. Я забыл, какой маленький этот город, как все всё замечают и как медленно все движется. Мне нравится город. Суета Дубая затягивает. Там всегда есть с кем встретиться. Что посмотреть. Куда пойти. Еда, музыка, работа…

Шелбурн–Фоллз – гребаный аквариум.

Мой отец смотрит на меня, но ничего не говорит. Он перестал говорить со мной много лет назад.

Ставя воду, я поднимаюсь по лестнице, натягиваю спортивные штаны, кроссовки и ту же белую толстовку, что была на мне вчера в спортзале. Через минуту я уже в наушниках, телефон удобно лежит в кармане штанов, а в наушниках играет песня Bother. Я запираю дверь и выхожу из дома.

Я оглядываю улицу. Пусто, если не считать старого белого «Малибу», который стоит здесь с тех пор, как я учился в колледже. В большинстве домов темно, горят только фонари на крыльце. Я снова оглядываюсь, чувствуя, как по спине побежали мурашки, и спускаюсь по ступенькам на тротуар.

Его больше нет в городе. Я чувствовал себя спокойнее, возвращаясь, когда узнал это, но никто не знает, где он и…

Другие заняли его место.

Чем дольше я остаюсь в городе, тем выше вероятность, что они узнают.

Я уеду, как только дом выставят на продажу, а вещи, которые оставила мама, будут надежно упакованы.

Я прохожу мимо нескольких заросших лужаек, прерываемых аккуратными газонами, но почти каждому дому требуется покраска, ремонт крыши или водостоков. МакКелти по–прежнему любят эту уродливую сетчатую изгородь, но… они хотя бы заменили ее. Ржавчины больше нет.

В детстве район был неплохим, и даже сейчас нельзя сказать, что он плохой, но это не район Мэдока. И это не Фолл–Эвей–Лейн. Мы поддерживали наш дом в порядке, даже без отца – вернее, моя мать поддерживала. Дом может продаться очень быстро.

Или может продаваться вечность. Он далеко от школ, а район слишком стар, чтобы меняться, большинство домов унаследованы или принадлежат стареющему населению, что не идеально для новых семей.

В любом случае, мне все равно. Пусть продается хоть всю жизнь, лишь бы мне не пришлось здесь быть ради этого.

Я бегу в город, мимо мастерской Джареда, «Астрофизики» и магазина, где я в детстве покупал все свои велосипеды. Сейчас на витрине среди прочих стоят электровелосипеды.

Дойдя до конца улицы, я останавливаюсь, собираясь повернуть направо к школе, но крошечная щетина на щеке твердеет, как иголки, – чувство опасности окружает меня.

Мне даже не нужно смотреть налево, чтобы знать, куда ведет та дорога.

За город, в сторону, где путь темнеет, уходя все дальше от города и вглубь леса.

Отталкиваясь, я бегу прямо, но не успеваю пробежать и квартала, как на Хай–стрит показывается пекарня Куинн. Я касаюсь наушника, выключая музыку.

«Глазурь».

Пересекая Первую авеню, я бегу по противоположной стороне улицы от ее магазина и замечаю свет в окнах. Там, в глубине, за дверями кухни, теплится огонек.

Силуэт проходит мимо и снова исчезает, а я делаю глубокий вдох, вспоминая прошлую ночь в спортзале.

– Так сколько ей…? – просвистел у меня за спиной мой друг Лэнс, когда я смотрел, как Мэдок уезжает с Куинн на пассажирском сиденье своей машины. – Лет на десять младше тебя?

Он дразнил меня за то, что я подкалывал его насчет возраста его жены.

Но что–то шевельнулось в груди, когда я увидел, как Джаред и Джекс прутся за ними, будто для безопасности их сестры нужен целый чертов конвой.

– Я не смотрел, – сказал я ему.

Он просто рассмеялся и пошел к своей машине у обочины.

– А она – да.

Я забыл, каким проницательным бывает Лэнс. Когда я приехал в город, я даже не собирался ему звонить, но я часто вижу его, когда он путешествует, а он только что женился. Он бы взбесился, если бы я не связался с ним, не приехав на свадьбу.

А Куинн на двенадцать лет младше меня. Теперь его жена не кажется такой уж молодой.

Мне действительно стоило узнать ее прошлой ночью. Вместо этого я смотрел, как она смотрит на меня, и думал, что, может, переживу этот визит с приятным отвлечением вроде нее в моих руках на пару дней.

Черт.

Я смотрю на магазин и снова вижу ее на кухне. Вчера вечером она на меня не смотрела. По крайней мере, не так. Когда–то я был для нее важен. Уверен, ей было странно видеть, как я изменился.

Я перебегаю улицу, огибаю здание и захожу в переулок. Подходя к служебному входу, я замечаю велосипед, пристегнутый к водосточной трубе. Стучу в дверь.

К сожалению, я солгал Лэнсу. Я смотрел на нее. Еще до того, как узнал, кто она такая, и увидел, как она бежит по дорожке. И мне очень нравилось на нее смотреть.

Она смотрела на меня, постоянно ловя мой взгляд, когда я поворачивался в ее сторону. Я такой идиот. Она смотрела, потому что узнала меня. А я смотрел, потому что…

– Кто там? – доносится из–за двери тихий, немного робкий голос.

Да, молодая женщина, работающая здесь одна в пустом центре города посреди ночи? Ей не нужны таинственные стуки в дверь.

– Куинн, это Лукас.

Она не отвечает, и дверь не открывается.

Проходит несколько секунд, я наклоняюсь ближе, забавляясь.

– Лукас Морроу, – уточняю я.

Проходит еще секунда – и снова тишина.

Я открываю рот, чтобы сказать что–то еще, но понятия не имею, что.

Затем щелкает замок, и дверь распахивается. Куинн стоит, держась за ручку.

– Извини, – говорит она, запыхавшись, засовывая кухонное полотенце в задний карман. – Я была… да.

Она отмахивается, глядя на меня из–под козырька моей кепки. Моя улыбка гаснет, теряясь на мгновение в свете лампы, отражающемся на ее губах. Мне стоило узнать ее прошлой ночью. У нее такие же карие глаза. Все всегда сравнивали ее с матерью и Джаредом, описывая этот оттенок как шоколадный, но у Куинн они другие. В них была золотинка, как у каштанов.

И у нее, кажется, такая же привычка не задерживать ни на ком взгляд дольше трех секунд. Или только на мне.

Она окидывает взглядом мою одежду.

– Опять тренируешься?

– Джетлаг. – Я захожу, пока она придерживает для меня дверь. – Увидел у тебя тут свет и решил заглянуть.

Останавливаюсь прямо у входа, поворачиваясь к ней лицом, пока она снова запирает дверь.

– До твоего отъезда, ты имеешь в виду? – спрашивает она, словно заканчивая мою фразу.

В ее тоне сквозит резкость. Я опускаю взгляд и вижу, как она облизывает губы, еще несколько раз дергая дверь, чтобы убедиться, что она заперта.

– Ты злишься на меня? – спрашиваю я.

Слегка ухмыляюсь, поддразнивая, но ее широко раскрытые глаза просто смотрят вверх. Не обиженно и не вызывающе, но… она и не отвечает мне.

На ней джинсовые шорты и розово–белая футболка–реглан с фартуком вокруг талии. Коса свисает спереди через правое плечо, на голове снова моя старая кепка.

Она что, носит ее каждый день? Я отдал ей ее в прошлый раз, когда мы виделись. Мы были на Петле. Мэдок и Джаред должны были гоняться, но ее отец появился и забрал ее домой. Ей было тринадцать, и я дал ей кепку, чтобы облегчить чувство вины, но тогда она обменяла ее на свой золотой компас, чтобы убедиться, что я когда–нибудь вернусь. Он лежит у меня в кармане, упираясь в бедро.

Она проходит мимо, обводя рукой свою пекарню.

– В прошлый раз, когда ты был дома, здесь было пусто, да?

Дом…

Я оглядываю старое здание. После всех лет, что я проходил мимо, когда жил здесь, внутри оно выглядит не таким старым, как я думал.

Она ведет меня через кухню в магазин.

– Я купила его сразу после окончания школы.

– Как ты себе это позволила?

Она проходит мимо стоек и поворачивается ко мне лицом среди столиков.

Я выдыхаю нервный смешок, осознавая.

– Извини, бестактный вопрос.

Как быстро я снова вживаюсь в роль человека, который достаточно близок к ней, чтобы лезть не в свое дело.

Она пожимает плечами.

– Я получила инвестиции от мамы. А здание принадлежало моему отцу, так что мне сделали скидку.

Она сжимает губы, избегая моего взгляда, будто в этой истории есть что–то еще.

Витрины пусты, подносы еще не расставлены для утреннего наплыва покупателей, а корзины свисают с крюков, занимая целую стену, на которой, вероятно, представлен ассортимент хлеба и булочек, батонов и пирожных. Фасад магазина почти полностью состоит из витрин, и я вижу тротуар через дорогу, на котором стоял несколько минут назад.

Вокруг меня несколько столиков, и еще больше на тротуаре снаружи, и я знаю, что она делала все это не одна. Я могу представить себе ее семью – за исключением меня – проводящую целый день вместе: красят, прокладывают проводку и заносят мебель и мешки с мукой. Из динамика орет Three Days Grace или Five Finger Death Punch. Джекс, наверное, принес пиццу. Мэдок – пиво.

– Строго летний бизнес, пока я училась в колледже, – говорит она, позволяя взгляду скользить по комнате. – Но теперь, когда я закончила…

Она проводит рукой по прилавку, и я замечаю прядь волос, выбившуюся из–под кепки и упавшую ей на щеку. Она продолжает:

– Я смогу делать больше сезонных сладостей – пончики с яблочным сидром, тыквенные пирожки, мятную помадку на Рождество. Скоро добавлю что–то легкое на обед…

– Пиццу?

Она улыбается.

– Да.

Но то, как она это произносит, почти интимным шепотом, но с такой радостью, словно... словно целует.

Не знаю, что происходит, но дышать становится больно, и я бы с удовольствием услышал, как она скажет это снова.

Я моргаю, сглатывая, и отворачиваюсь, ища, чем отвлечься. Показываю на тротуар за окном.

– Столики для пикника летом?

Она кивает, и я вижу радость в ее глазах. Ей нравится то, что она делает.

– Я бы с удовольствием сдавала это место для детских вечеринок с выпечкой по случаю дня рождения, – объясняет она. – Для книжных клубов, встреч...

– Для этого понадобится лицензия на алкоголь.

Она смеется, а я отвожу взгляд. Мое внимание привлекает зеркало в пол на стене, в котором отражается мое лицо. Оно размером с дверь, в богато украшенной позолоченной раме, с трещинами и потертостями. Но оно потрясающее.

И сбивает с толку. Это здание шире снаружи. Я бы с удовольствием взглянул на чертежи. Кажется, эта комната должна быть больше.

– Как там Дубай? – слышу я ее вопрос.

Я моргаю.

– Влажно. – Вздыхаю. – Но… хорошо. Люди там немного добрее.

– Да?

– Ну, наказание за грубость суровее, – замечаю я, вспоминая, что даже нецензурная брань и жесты могут привести к штрафам или тюрьме в Дубае. – Как и наказание за преступление. – Я прохаживаюсь, разглядывая кованые светильники и прекрасные столешницы из разделочных колод. – Судя по тому, как твои братья до сих пор с тобой носятся, полагаю, наказание за преступление здесь тоже суровое.

Смеясь, она засовывает руки в карман фартука.

– О, ты заметил это прошлой ночью, да? Когда я тусовалась с тобой, они ослабляли поводок, – шутит она. – Но после того, как ты уехал… Достаточно сказать, что в старшей школе у меня было не много свиданий.

Она стоит слева от меня, и эта сторона моего тела пылает от жара. Хорошо. То есть не очень. Ей бы не помешал нормальный школьный опыт, но сколько свиданий ей нужно? Может, только на выпускном? Вот и все.

А колледж? В колледже у нее должны были быть парни.

Я прочищаю горло. Не мое дело.

Тишина затягивается, я все еще не смотрю на нее.

– Так тебе нравится? – наконец спрашивает она. – Пекарня?

Я киваю. Это похоже на нее. Но самое главное, что она сама всем заправляет. Куинн, которую я знал, была бы в восторге от той независимости, которую дало бы ей это место. Она все еще так считает?

– Позволь показать мою любимую часть, – говорит она взволнованно. – Это пока секрет.

Она ведет меня обратно на кухню, и я следую за ней мимо большой стальной стойки, по короткому темному проходу, где по обе стороны стоят коробки.

Я стою позади нее, пока она отпирает щеколду, и вдруг две темно–зеленые створки распахиваются. Меня обдает утренним воздухом, и я обхожу ее, касаясь рукой ее талии. По моей руке пробегает дрожь, и сердце едва не останавливается.

Я убираю пальцы, пытаясь выровнять дыхание.

Глядя на тротуар боковой улицы, я замечаю достаточно места для парковки у обочины. Первая авеню никогда не была очень оживленной. И пешеходный трафик был легким.

Отступая, я замечаю за ней холодильник, а за мной пустые полки. У окна широкая стойка для заказов.

– Ларек с мороженым? – догадываюсь я.

Она выглядывает из–за створок, и в ее глазах сверкает огонек.

– Столики вдоль этой стороны. – Она машет рукой направо, потом налево. – Но не с этой, потому что здесь будет очередь.

Она кивает так уверенно и совершенно убежденно, что я не могу удержаться от поддразнивания.

– Несомненно, – говорю я ей.

– Здесь навес от дождя, – говорит она, глядя наверх, прежде чем развернуться, слишком взволнованная, чтобы остановиться. – Посыпка и соусы, и помимо рожков и стаканчиков, у меня будут два фирменных десерта, рецепты которых я еще продумываю.

Не знаю, то ли дело в том, как она жестикулирует, показывая мне, где что будет стоять, то ли я просто вспоминаю, какой педантичной она была. Я помню, как она сидела одна на полу, который мы с ее отцом и Мэдоком только что построили и который должен был стать ее домиком на дереве. Она часами сидела там с блокнотом, рисовала план и составляла список вещей, которые нужно туда перенести. Мне приходилось спускаться за ней, когда наступало время ужина.

– Люблю, как пахнет в моем магазине. – Ее голос становится почти шепотом. – Каждый запах – хороший. Но ничто не пахнет так, как мороженое.

– А как оно пахнет?

Она вдыхает, опираясь на маленькую стойку, а я смотрю на нее сверху вниз.

Тень улыбки играет на ее губах.

– Как отсутствие школы и домашних заданий, и… – Она вздыхает. – …как отсутствие того, кто бы указывал тебе, что делать. Как лето и жаркий день, когда ты катаешься на велосипеде и теряешься в пространстве. – Она смотрит мне в глаза. – Какой бы вкус ни был, он всегда пахнет свободой. Но особенно ореховый.

Я выдыхаю смешок. И на секунду чувствую, что действительно вернулся домой. Я помню те летние дни. Фруктовый лед, стрекот сверчков и запах горячей травы и хлорки. Я всегда находил ее в парке или на кладбище, где–нибудь в тихом месте, где она могла кататься на велосипеде.

Кого теперь посылают ее братья присматривать за ней?

Я отгоняю эту мысль, мне не нравится раздражение, ползущее по затылку. Раньше это была моя работа.

Мои глаза опускаются на ее губы, и она размыкает их, делая быстрый вдох.

– Так… – Она прочищает горло и сглатывает. – Эм, Джекс сказал мне прошлой ночью, что ты вернулся выставить дом твоей матери на продажу, – добавляет она. – Мне было грустно, когда она решила переехать в Аризону. Но я поняла. – Она снова смотрит в открытые створки. – Здесь ее мало что держит.

Нет.

Мало что здесь есть. Ни семьи. Ни внуков. После того как я уехал восемь лет назад, я ни разу не возвращался. Я покупал маме билеты, чтобы она приезжала ко мне, и встречался с ней в разных городах, где мог работать, но…

Нет смысла держать дом ради одного человека. Она счастлива на Западе. Там у нее есть друзья, сообщество и приемлемая погода.

Срабатывает таймер, и Куинн разворачивается, возвращаясь на кухню.

– При всех наших технологиях, – кричит она мне, пока я снова закрываю створки, – казалось бы, ты мог бы все уладить из Дубая.

Я наблюдаю, как она достает противень с круассанами и ставит другой, снова включая таймер.

Мне не пришлось бы возвращаться, если бы мать нарочно не оставила вещи отца в доме. Поскольку я бы не хотел, чтобы их выбросили на помойку, мне пришлось вернуться за ними.

Но я не скажу этого Куинн. Не хочу, чтобы она знала, что я бы не вернулся, если бы не пришлось. Я бы продолжал делать вид, что их не существует, потому что это был единственный способ не скучать по ним так сильно.

Я огибаю ее рабочий стол и сдергиваю свою кепку с ее головы.

– Но ты же рада, что я вернулся?

– Эй! – Ее волосы падают на глаза.

Я подгоняю размер под свою голову.

– Тебе вообще–то полагается носить сетку для волос, – говорю я ей.

– Но…

Я хватаю горячий круассан с ее противня.

– Мне пора.

– Эй! – рявкает она громче. – С тебя два шестьдесят пять.

Я разламываю выпечку и откусываю огромный кусок.

– За муку и воду? – дразню я, зная, что круассаны – это в основном масло.

Она не теряется.

– Это дешевле, чем в «Старбакс».

Она уперла руки в бока, и я почти снова улыбаюсь. Прямо как в старые добрые времена.

Нежная, маслянистая текстура тает на языке.

– Очень вкусно.

Я начинаю уходить, слыша ее голос за спиной.

– А мой компас?

– Увидимся позже.

Не знаю, почему я просто не говорю ей, что она может забрать его обратно. Уговор есть уговор.

Но я не готов. Я носил его с собой каждый день восемь лет. Никогда не выхожу из квартиры без него, не говоря уже о стране.

Отпираю и толкаю заднюю дверь, выходя в переулок, прежде чем она успеет еще раз накричать на меня.

***

– Доброе утро, – щебечет Изобель, поправляя прямоугольные очки на переносице.

Я стою у кухонной стойки, затягивая галстук, и смотрю на свою ассистентку на экране ноутбука.

– Добрый вечер, – отвечаю я, так как в Дубае, где она находится, конец дня. – Давай.

Она откладывает папку в сторону и смотрит на экран, но не на меня, пока читает.

– Аль–Мазруи и Рао одобрили предложенные изменения, но хотят ознакомиться с объектом, – сообщает она мне. – Я назначила встречу на площадке в понедельник.

Я киваю, хватая пиджак.

– Я вернусь.

– У тебя в календаре. – Она вертит ручку в пальцах и продолжает. – Также, Generation Industries подписываются на сантехнику и механику для многофункционального комплекса Стюарта.

– Отправь мне…

– Я уже связалась с юридическим отделом и подписала контракт, – говорит она. – Клиент получил его.

Приходит сообщение, и я беру телефон.

«Вечером в спортзал?» – спрашивает Лэнс.

– Джулия Хан, – продолжает Изобель, – снова звонила насчет своего сына. – Она смотрит на меня в упор. – Ты абсолютно уверен, что не хочешь взять стажера?

Я начинаю печатать ответ другу.

– Я абсолютно уверен, что ты хочешь стажера, – парирую я.

«В восемь вечера», – пишу я ему.

Моя ассистентка цокает языком.

– Я негодую. Я всего лишь хотела помочь, увеличив ему количество просмотров.

Я усмехаюсь, поглядывая на нее и откладывая телефон в сторону. Мы оба помним, как она была очень заинтересована его соцсетями, когда мы впервые получили его резюме.

Изобель Чен работает у меня последние пять лет, и хотя в теории она впечатляет – родилась в Шанхае, училась в Британии, говорит на пяти языках, много путешествовала… – я нервничал из–за того, что одинокий мужчина нанимает женщину. Не хотел, чтобы у нее возникли какие–то идеи.

Но быстро понял, что я для нее слишком стар. Даже мужчины ее возраста, по–видимому, слишком стары для нее. Эта девушка – охотница.

Она продолжает:

– Я закончила отчет по расходам и отправила тебе по электронной почте план исследования.

Я просматриваю свою почту.

– Вижу.

– Биллу нужно, чтобы ты позвонил ему завтра… или сегодня, – исправляется она, учитывая разницу во времени, – и Южная Корея решила, что участок в центре города – лучший.

Я подношу кружку с кофе к губам.

– Что ж, у них будет отличный вид на Бурдж–Халифа.

– Престиж по соседству, – напевает она с изысканным акцентом BBC.

– Именно.

– Могло быть хуже. – Она складывает еще одну папку. – Их правление могло бы остановиться на здании со стеклянным фасадом.

Я усмехаюсь.

– Я бы уволился.

Она улыбается, зная меня теперь почти как никто другой.

Я пролистываю сообщения, проверяя, есть ли что–то, что нужно обсудить с ней до того, как она уйдет из офиса на ночь. У них уже больше семи вечера.

Но затем она спрашивает:

– Почему ты в костюме?

Слыша ее обвиняющий тон, я поднимаю взгляд. Я взял только костюмы. И спортивную одежду.

– Ты дома, – укоряет она. Ее глаза смягчаются, будто она разговаривает с ребенком. – Я погуглила. Средняя Америка, бейсбол, яблочный пирог… Расслабься немного.

– Да, я закончил с тобой разговаривать.

Она ухмыляется.

– Хорошего дня, мистер Морроу.

– Держи меня в курсе. – И я завершаю звонок.

Закрыв ноутбук, я замечаю подтверждение от Лэнса о встрече в спортзале в восемь вечера и начинаю печатать ответ Мэдоку. Он хотел, чтобы я встретился с ним в летнем лагере Джекса и Джульетты сегодня, но я не могу представить зачем.

Точнее, я знаю почему, хоть он и не признается. Он хочет, чтобы я заново познакомился с городом. Я здесь еще не так давно, но уже вижу, что многое изменилось. Больше ресторанов, больше домов, оживленный центр города... Шелбурн–Фоллз – это небольшой уютный городок, где можно перекусить и пройтись по магазинам по пути к озеру или в Чикаго. Я почти уверен, что они с мамой заодно и хотят, чтобы я снова влюбился в родной дом.

Я никогда не переставал любить дом. Я просто пытался не думать о нем. Каждый раз, когда мои мысли уносились от солнца и пустынного песка к летнему дождю и чернозему Фоллз, я останавливал себя. Сначала было трудно. Плохие воспоминания были на первом месте – стресс и беспокойство. Но теперь это легко. Их место заняла работа, и это теперь мой дом. У моей жизни есть распорядок.

С кружкой в руках я подхожу к окну и засовываю телефон в карман. Сообщение Мэдоку так и не отправлено. Ветви деревьев колышутся на утреннем ветру, затянутое облаками небо кажется темным и угрожающим. Я замедляю дыхание, пытаясь успокоить сердце. Оно колотится с тех пор, как я вышел из пекарни сегодня утром, и мне хочется верить, что дело в трех чашках кофе.

Куинн.

Я вспоминал о ней на протяжении многих лет. Время от времени. Я чистил зубы и со смехом думал о том, как она однажды спросила, почему на зубной пасте полоски, или смотрел на пруд с карпами кои в ресторане, куда я привел клиента, и вспоминал, как она однажды спросила, испытывают ли рыбы жажду. Столько вопросов…

Я качаю головой. Надо было проверить аккаунты и посты семьи в соцсетях, пусть даже незаметно, просто чтобы убедиться, что с ними все в порядке. По крайней мере, я бы знал, как она выглядела вчера вечером.

Так почему же даже тогда, в «Глазури» сегодня утром, когда я прекрасно понимал, кто она такая, мне все равно хотелось на нее смотреть?

И я не могу быть единственным. В этом городе полно народу, особенно летом, и кто–нибудь обязательно ею заинтересуется, если уже не заинтересовался. Наверное, это хорошо. Ей нужен кто–то. Она, кажется, часто бывает одна. Сегодня утром в магазине и вчера вечером в спортзале.

Чувство вины заставляет меня нахмуриться, когда я вспоминаю, что всегда был для нее опорой, когда мы всей семьей ходили в парки развлечений или в кино. Мне не хочется думать, что никто не занял мое место за то время, что меня не было. Что она осталась белой вороной.

Я хочу, чтобы она была счастлива. Она этого заслуживает.

Но… романы в ее возрасте редко длятся долго, конечно. Пусть концентрируется на своем бизнесе. Жизнь в двадцать лет – полный бардак. Ей не нужны придурки, а каждый парень в двадцать лет – мудак. Рад, что ее братья, похоже, держат руку на пульсе.

Я ставлю кофе, достаю телефон и отправляю сообщение Мэдоку.

«Буду к полудню.»

Убрав телефон, я снова беру кружку и подношу ее ко рту, но тут... я кое–что замечаю.

«Трэверс», припаркованный напротив через улицу.

Я замираю, крепче сжимая кружку, и разглядываю темную фигуру на водительском сиденье. Этот внедорожник армейско–зеленого цвета был там и вчера. С застывшей фигурой внутри. Я думал, может, они живут на этой улице, но…

Тонированные стекла, габаритные огни включены… Я бросаюсь к входной двери, роняя кружку на маленький столик рядом, холодный кофе плещется на руку.

В тот момент, когда я выхожу на крыльцо, машина срывается с места и проносится мимо меня, мое сердце замирает на полпути, пока я смотрю, как она сворачивает за угол, не давая мне толком разглядеть водителя. Я даже не могу понять, мужчина это или женщина.

Иллинойс. 7Q6…

Черт. Он скрылся из виду, прежде чем я успел запомнить остальные цифры.

– Блять, – бормочу я.

Может, это ничего не значит.

Но это не так. Иначе зачем бы ему так срываться с места?

Я вдыхаю и выдыхаю, глядя вслед внедорожнику, пульс в ушах слишком громкий, чтобы слышать что–либо еще.

Морщусь от боли в груди. Это был он? Он должен был уехать.

Может, один из его головорезов? Как они узнали, что я уже вернулся?

Блять.

– Лукас Морроу? – говорит кто–то, почти крича.

Что?

Наконец я моргаю, замечая мужчину, стоящего на тротуаре. Примерно моего роста, он смотрит на меня, одетый в серый костюм с белой рубашкой и черным галстуком. Пиджак перекинут через руку. Я не узнаю его. Его привезли на «Трэверсе»?

– Вы Лукас Морроу? – спрашивает он, тщательно выговаривая слова, будто уже спрашивал не раз. Он идет по дорожке к крыльцу, протягивая руку. – Я Пол Девни. Как дела?

Я сглатываю, чтобы смочить горло. Пол Девни.

Агент по недвижимости. Точно.

Я смотрю на темно–синий «Кадиллак», припаркованный напротив только что уехавшего внедорожника. Должно быть, это его машина.

Выдыхаю.

– Приятно познакомиться. – Пожимаю ему руку. – Пожалуйста, проходите.

Придерживаю для него дверь.

– Спасибо за фотографии, – говорит он мне. – Сегодня размещу объявление. Я так понимаю, вы горите желанием продать дом поскорее?

Я снова бросаю взгляд на улицу, выискивая еще какие–нибудь следы «Трэверса».

– Почти готов отдать даром, – рассеянно говорю я.

Пол Девни занялся делом: осмотрел дом, сделал замеры и еще пару снимков, записал информацию о прошлых ремонтах. Ковролин содрали десять лет назад и заменили паркетом. Есть новая краска, огороженный задний двор, и лишь слегка устаревшие кухня и главная ванная.

Я сказал ему, что готов продать дом значительно ниже запрашиваемой цены. Если до этого дойдет. У моей мамы может быть свое мнение, но я в состоянии позаботиться о ней, если понадобится.

Пару часов спустя я уже еду в лагерь «Блэкхок», довольный тем, что объявление о продаже дома в надежных руках.

Звонит телефон – номер незнакомый, но с местным кодом города. Все, кого я хочу слышать, есть в списке контактов. Бросаю телефон обратно на пассажирское сиденье. Два дня. Просто дайте мне два дня, и я уеду

Поворачиваю налево на дорогу, чувствуя, что шины горят огнем, но через некоторое время резко сворачиваю направо, выдыхая, когда съезжаю с этого конкретного шоссе. Волоски на руках встают дыбом от ощущения, что за мной тянется и дорога, и пекарня. Я бы сейчас не отказался увидеть ее лицо. Хоть на секунду.

Проезжая под аркой с надписью «Лагерь Блэкхок», я сворачиваю на парковку с видом на ухоженную зеленую лужайку и озеро в пятидесяти метрах от нее.

Дети носятся по траве туда–сюда, а кто–то плавает на дорожках, протянувшихся между двумя пирсами. Я вижу, как Джексон Трент спускает каноэ на воду, а парень, очень похожий на Мэдока, только помоложе, вместе с другими вожатыми надувает надувной батут. Может, это Кейд или Хантер? Я сто лет не видел этих ребят.

Главное здание находится слева, за деревьями. Я выхожу из машины и обхожу ее спереди. Откидываюсь на капот. До сих пор помню, как впервые приехала сюда с Мэдоком и Фэллон, когда был маленьким. Внизу, на пляже, стояли домики, остатки старого лагеря и заколоченный досками дом, но с тех пор здесь все преобразилось. Настолько, что даже обидно. Я не скучаю по тишине, но скучаю по уединению. По месту, которое может понравиться каждому.

В тот день я застукал Джареда и Тэйт, целующихся в его машине. Или, теперь, когда я взрослый и больше понимаю, что тогда видел, они, наверное, занимались чем–то большим.

В этом было что–то. Какая–то тайна или опасность, которой я не понимал.

Но помню, как думал о том, что вырасту, заведу девушку и смогу делать то же, что и они. Мне так хотелось быть на них похожим. Вокруг них всегда были женщины, они, казалось, были счастливы тусоваться и жить этой жизнью. А потом они нашли любовь всей своей жизни, и все стало еще лучше, и я думал, что жизнь действительно так проста.

Оказалось, нет.

Я повзрослел и набрался опыта, но не здесь. К тому времени, как я был готов, летний лагерь уже обустроили. Вокруг было слишком много людей.

Теперь я слишком стар.

– Эй, Младший.

Я поднимаю взгляд и вижу Фэллон, идущую по лужайке ко мне.

Улыбаюсь. «Младший»?

– Что? – дразнит она, зная, в чем дело. – Ты вылитый он.

Я поворачиваю голову и вижу, что Мэдок все еще на лужайке за ее спиной. Одна его нога в мешке для картошки, и он участвует в гонке на трех ногах вместе с каким–то ребенком и другими родителями с их детьми. Пиджак он снял, а голубой галстук ослабил.

– Я уже взрослый. – Я выпрямляюсь, когда она облокачивается на капот рядом со мной. – У меня свой стиль, спасибо. Я бы ни за что не решился надеть галстук пастельных тонов.

– Готова поспорить, ты все еще можешь определить, в стрингах женщина или нет.

Я фыркаю, не в силах сдержать смех. Черт, я забыл, что она знает, как Мэдок научил меня этому много лет назад.

Пожимаю плечами.

– Ну, он проследил, чтобы я усвоил самые важные уроки.

Мы смотрим, как он участвует в гонке на трех ногах, улыбаясь до ушей, и пока все родители и вожатые, наверное, думают, как это мило со стороны мэра заглянуть и провести с ними время, мы с Фэллон оба знаем, что ему это нравится не меньше, чем детям. Я не сомневаюсь, что он хотел бы поучаствовать и в «Цветной войне», и в битве с едой.

Он сохраняет молодость всех, кто его окружает. Я мысленно прошу его обернуться и подойти, потому что Фэллон замолчала, и я знаю, ей есть что сказать.

– Лукас…

Я опускаю голову.

– Мне там хорошо, – говорю я ей. – Все в порядке. Я люблю вас всех. Я просто…

Выдыхаю и смотрю на нее. Она повернула голову в мою сторону.

– Я просто… переехал. – Я киваю. – Моя жизнь теперь там.

Это все, что я всегда говорю. Как есть. Это не изменится.

Она покусывает нижнюю губу, в уголках ее глаз залегли едва заметные морщинки. Она, не считая моей матери, больше всех заботилась обо мне. Я даже пошел по ее стопам, изучая инженерию и архитектуру.

– Знаешь, Мэдок всегда был лучшим родителем, – тихо, но твердо говорит она. – Я всегда это знала. Он сильный. Он знает, когда не стоит ничего говорить, и может сдержать порыв гнева. – Она смотрит на меня. – Он терпеливый. А я нет.

В уголке ее рта появляется едва заметная улыбка.

– Мне это мешало гораздо больше, чем я хочу признать, – говорит она мне. – Я не люблю ждать, когда люди одумаются, потому что это пустая трата времени.

Меня всегда забавляло, насколько Мэдок отличается от своей жены. Женщины, в которую он влюбился, когда они были детьми, еще до того, как она стала его сводной сестрой.

А когда их родители разлучили их, он привязался к лучшему другу, который был точь–в–точь как она. Джаред – вспыльчивый и горячий, прямо как Фэллон. Им обоим требуется больше усилий, чтобы контролировать себя, чем Мэдоку.

– Твоя жизнь не там. – Она щурит глаза, обвиняюще глядя на меня. – Думаешь, я не общаюсь с фирмой? Ты работаешь семь дней в неделю, ни разу не был в отпуске за восемь лет, и я видела твой календарь.

Я сжимаю кулаки.

– Что?

Моя компания входит в тот же холдинг, что и ее. Мы много общаемся и отчитываемся перед одними и теми же людьми, в зависимости от проекта.

– Каждая минута распланирована, – говорит она мне, будто я сам не знаю. – Твои встречи, твоя еда, твои тренировки. Даже… – Она выдыхает, отворачиваясь. – Ужины, которые длятся ровно два с половиной часа.

Я провожу рукой по волосам.

– Господи.

Это уже гораздо более личное, чем ей нужно знать. Черт возьми.

Мне тридцать три, и я занят. Я подумаю об отношениях, когда будет время. А времени прямо сейчас нет ни на что, кроме хорошего ужина и пары часов в гостиничном номере время от времени с женщиной, которая тоже занята своей карьерой и не хочет большего.

– Ты не живешь, – говорит она. – Не там. Не где–либо еще. Не лги мне.

Я приподнимаю бровь и отворачиваюсь, желая выплеснуть гнев.

Но не стану. Не с ней.

Мне нравится моя жизнь такой, какая она есть. Я хорош в своей работе, у меня есть друзья, и я не хочу впутывать в это женщину. Что, если меня переведут в Берлин или Сидней?

И мне нравится иметь личное пространство. Я знаю, что она хочет как лучше, но она слишком навязчива.

– Фэллон? – Я смотрю на нее, стараясь говорить как можно мягче. – Ты мне не родитель.

Клянусь, она не шевелится. В ее глазах ни проблеска света. Но боль все равно заметна.

Я вздыхаю, обнимаю ее за плечи и притягиваю к себе. Она такая маленькая рядом со мной, как я когда–то был рядом с ней.

– Прости, – шепчу я.

Не думаю, что жалею о сказанном, потому что, кажется, ей нужно было напомнить, что у меня есть мама. И у меня был отец. Им с Мэдоком не нужно брать на себя это бремя.

Хотя, наверное, я понимаю. Они помогли мне вырасти.

– Позволь мне насладиться временем, пока я здесь, – говорю я ей. – Позволь мне попробовать тот ирландский виски, который, я слышал, Мэдок так хорошо готовит.

Улыбка расползается по ее лицу, но она все еще не смотрит на меня.

Слышу команду.

– Ты остаешься на выходные.

Но это говорит не она. Я поднимаю глаза и вижу, что ко мне подходит Мэдок. Он закатывает рукава, а его пиджак висит на руке.

– Я должен вернуться в воскресенье.

Он ничего не говорит, просто бросает на жену нечитаемый взгляд, прежде чем снова встретиться со мной глазами.

– Но знаешь, что я хочу сделать? – Я выпрямляюсь. – Прежде чем мы напьемся… Я хочу прокатиться.

И тут он улыбается.

– Вот мой мальчик. – Доставая ключи, он бросает их мне и наклоняется поцеловать жену. – Хочешь поехать с нами?

– Нет. – Она оборачивается и смотрит, как мы подходим к его старому серебристому GTO, на котором я впервые учился водить. – Иди. Покажи ему, во что превратился Фоллзтаун.

Я перевожу взгляд на него.

– Фоллзтаун? – спрашиваю я. – А что случилось с Петлей?

Он лишь усмехается, забираясь на пассажирское сиденье, пока я сажусь за руль.