Глава 27. Куинн

Я люблю ощущение, словно не могу дышать, если ты дальше, чем на расстоянии вытянутой руки.

Как приятно было слышать это прошлой ночью.

И все было так горячо.

Мне нравилось, как он меня жаждет, что он видит во мне женщину, и что ему нравится, как мое тело на него реагирует.

Но теперь я готова услышать что–то другое.

Я сказала это первой, что было ошибкой. Он просто подумает, что я наивна и неопытна.

Что бы ни случилось дальше, разве он не хочет, чтобы я знала, что он чувствует?

Пустой мост открывается передо мной, и я еду по нему на велосипеде. Тихая поездка на работу этим утром казалась хорошей идеей. И мне нужно было еще немного времени, чтобы проветрить голову. Лукас все еще спал, когда я уходила от родителей сегодня утром, и я рада, что убрала все следы нашего там пребывания. Конечно, они бы подумали, что мы были там вместе, так как они все еще не знают о моей покупке дома, но я не хотела, чтобы, вернувшись из поездки, они обнаружили, что мы спали вместе. После того как мы закончили на диване, я не оставила презерватив в мусорном ведре на первом этаже, не оставила одежду в его гостевой комнате и включила внутренние и наружные камеры, когда уходила пару часов назад.

Удивлена, что мне до сих пор не позвонил Джекс. С прямой трансляцией повсюду невозможно, чтобы кто–то внимательный не заметил, как часто мы появляемся в городе вместе.

Камеры…

Я перестаю крутить педали. У Джекса могут быть кадры того, кто напал на Лукаса прошлой ночью.

Кто–то напал на него. Мне не нужно было, чтобы он мне это говорил, чтобы заметить порезы и синяки.

Конечно, он не будет со мной об этом говорить. Как будто избегание правды делает его лучше в моих глазах.

Погруженная в свои мысли, я не замечаю звука мотора, пока он не оказывается почти рядом со мной. Моргая, я сворачиваю на обочину моста, чтобы пропустить его, но когда оглядываюсь через плечо, там никого нет.

Прислушавшись, я слышу машину, но не вижу ее, потому что туман волнами накатывает на мост. Ни фар, ни движения... Я слезаю с велосипеда и оглядываюсь по сторонам, но не могу разглядеть даже берега реки, вижу только один огонек в Уэстоне. Один среди всех мельниц.

Машины нет, но я все равно верчу головой из стороны в сторону, и по коже бегут мурашки. Из–за тумана видимость плохая, еще темно, и я совсем одна.

Внезапно двигатель набирает обороты, и я вздрагиваю, пытаясь разглядеть чертову машину со стороны Уэстона.

Так близко. Где она?

Звук снова затихает, превращаясь в одну длинную музыкальную ноту.

Небо озаряет вспышка молнии, и тут в ухе раздается звонок.

Волоски у меня на руках встают дыбом.

– Черт, – цежу я сквозь зубы.

Доставая его из рюкзака, я провожу пальцем по экрану.

– Ты где? – требует ответа Лукас.

Я пытаюсь успокоить дыхание.

– Мне нужно было забежать к себе. Моя рабочая одежда там. – Я снова сажусь на велосипед. – Сейчас переезжаю мост обратно в Фоллз.

– На машине?

– На велосипеде.

– Куинн. – Он звучит испуганно. – Я не хочу, чтобы ты была одна. Приближается буря.

Гром грохочет над головой, но я знаю, что он волнуется не из–за дождя.

– Просто доберись до пекарни, – говорит он мне.

Роясь в рюкзаке в поисках мелочи, я бросаю несколько монет через перила. Я не придерживалась этой традиции, и Уинслет МакКрири, возможно, и не мертва, но она все еще может наблюдать за нами.

– Что случилось? – спрашивает он.

Он, должно быть, слышит мое тяжелое дыхание, и я вздрагиваю при виде темной дороги впереди, которую не вижу.

– Не знаю. – Я быстро кручу педали, прохладный воздух обдувает ноги. – Повсюду туман. Я ничего не вижу.

Я слышу шарканье ног, звяканье ключей, хлопанье дверей…

Держась одной рукой за руль, а другой за телефон, я внимательно смотрю по сторонам.

– Лукас?

Он все еще там?

– Я еду, – говорит он. – Если почувствуешь опасность, спрячься.

– Лукас…

– Добирайся до пекарни! – кричит он. – Оставайся на связи, пока не доберешься.

Я бросаю телефон в корзину, оставляя звонок включенным, и яростно кручу педали. На дороге нет ни единого огонька – вообще никакого света, кроме редких уличных фонарей. Густой туман холодит кожу, капли воды стекают по лицу.

Через мгновение бедра горят, а пальцы болят от того, как крепко я сжимаю руль.

Я не рискую оглядываться.

Я не могу ехать быстрее, и если там что–то или кто–то есть, страх заставит меня упасть.

Дорога поворачивает и спускается вниз, мой велосипед катится по склону под действием силы инерции. Ветер развевает мои волосы, и от скорости к горлу подступает тошнота.

Но я качусь прямо в Шелбурн–Фоллз, снова начиная крутить педали, когда улица выравнивается. Я никого не слышу. Не чувствую жара фар или какого–либо изменения ветра, но на всякий случай… я делаю повороты, которые обычно не делаю, пытаясь сбить со следа того, кто мог бы меня преследовать.

Выворачивая на Хай–стрит, я сворачиваю за угол в переулок и вижу Лукаса, влетающего следом за мной на одной из машин моих родителей. Понятия не имею, где его «Босс».

Слезая с велика, я хватаю рюкзак и телефон и бросаю велосипед на землю. Лукас бежит ко мне, и я поспешно отпираю заднюю дверь, все еще никого не видя.

Оказавшись внутри, я запираю нас и буквально отступаю от двери, будто в тумане был призрак.

Но никого не было. Вероятно, никого не было ни у моста, ни на мосту, ни преследующего меня сюда. Просто темная пустота играла с моим воображением.

Лукас, однако… Он звучал испуганно.

Разворачивая меня, он берет мое лицо в ладони, и я не могу отдышаться.

Мне нужно знать.

– Что с тобой случилось? – задыхаюсь я. – Чего ты боишься?

Глядя мне в глаза, он открывает рот, его тело дрожит. Правда на кончике языка. Я вижу.

Я хочу знать все. Каждое мгновение. Каждую деталь, которая привела его сюда.

Его так любят. Что привело его сюда?

– Хотел бы я отключить мир на час, – шепчет он, – и остановить его вращение вокруг нас.

Не знаю, почему он это сказал, но я понимаю, что он имеет в виду. Иногда нужно, чтобы все остальные перестали двигаться, чтобы ты мог догнать.

Я отвожу его руку от своего лица и держу ее, ведя его в магазин. Молча он следует за мной, его пальцы переплетены с моими.

Мы останавливаемся у зеркала, я оглядываюсь на него, а затем отпускаю защелку, открывая зеркало.

Его глаза расширяются.

– Что…?

Я прохожу сквозь раму, все еще держа его за руку.

– Я скажу тебе кое–что, а потом ты скажешь мне.

Осторожно веду его внутрь, наблюдая, как его взгляд мечется повсюду, изучая новое окружение. Закрыв зеркало, мы идем по коридору, и я молча отпускаю его, пока он бродит, осматривая спальни, небольшой спортзал, офис, а также главный зал с кухней и дверью в «Ривертаун». Он не задает ни единого вопроса, изучая слова на стене и все улики, собранные остальными. Он даже возвращается обратно по тому пути, которым мы пришли, чтобы посмотреть, как зеркало работает с другой стороны.

Я жду его в главном зале, пока он не возвращается, глядя на меня с подозрением, словно не понимает, чем я здесь занималась.

Но я объясняю:

– Хоук и остальные знали об этом месте годами. – Я замолкаю на мгновение. – Я узнала всего неделю или около того назад. Они исследовали связь между городскими легендами Уэстона и Шелбурн–Фоллз и нашли это место.

– Годами? – Он хмурится. – Почему они не сказали тебе раньше?

Я многозначительно поднимаю бровь.

Он хмурится.

– Мелкие засранцы.

Да, я злилась, но Дикон говорил только со мной, так что теперь у меня есть козырь в рукаве.

– Все в порядке.

– Не в порядке, – огрызается он. – Они, без сомнения, рассказали об этом друзьям. Всем, кто приходит и уходит из твоего магазина, незнакомцам прямо у тебя под носом.

Я знаю. Но я не отвечаю, потому что снова начну на них злиться.

– Что ты будешь с этим делать? – спрашивает он.

– Пока не знаю. – Я оглядываю высокие потолки и просторную площадь. – Я хочу использовать это, но я также хочу, чтобы они вернулись.

– Хоук?

Я качаю головой.

– Дикон и Манас.

Я пересказываю ему все, что мы узнали о городских легендах на данный момент. Об этом убежище – Карнавальной Башне, и о моем новом доме, откуда много лет назад исчезла Уинслет во время Недели Соперничества.

И о «Ночных Поездках», и о машине, преследующей нас обоих.

Его дыхание становится поверхностным, и я вижу, как как минимум три эмоции наполняют его глаза за секунду – замешательство, гнев, страх…

Я продолжаю, прежде чем он успевает среагировать.

– Я думаю, она жива, – говорю я ему. – И я думаю, она в Шелбурн–Фоллз.

Качая головой, он подходит ко мне.

– Прошло больше двадцати лет, Куинн. Ни у кого нет такого терпения.

– Может, прошло не так много времени. – Она явно мстила во время Ночных Поездок, но, может, не знала, куда сбежали братья, и надеялась, что новости об убийствах заманят их обратно. – Может, когда она убивала тех, кто пытался убить ее, братья услышали об этом и вернулись, – говорю я ему. – След еще не остыл. Может, есть еще одна глава, после Башни, Недели Соперничества и Ночной Поездки.

Может, за последние двадцать лет произошло гораздо больше.

Но Лукас думает, что я сделала неверные выводы.

– Это не она за тобой следит, – заявляет он.

Я продолжаю:

– Может, они узнали, что она жива, и им пришлось вернуться за ней. Может, они не были беглецами.

В отличие от тебя, – не добавляю я вслух.

Мы стоим там, дождь и гром бушуют снаружи, и небо переходит от черного к серому, когда солнце пытается пробиться сквозь облака, но безуспешно.

Он думает, если кто–то и следит за нами, то это кто–то другой. Кто?

– Итак, мы здесь, – бросаю я ему вызов, держась на расстоянии. – Мир перестал вращаться, ничего не существует, кроме нас…

Почему он так боится рассказать мне свою историю?

Он опускает голову, задыхаясь.

– Ты не хочешь знать, – выдыхает он. – Ты хочешь сохранить свою маленькую детскую влюбленность, чтобы продолжать воображать меня тем, кем я никогда на самом деле не был.

Он поднимает глаза.

– А я хочу, чтобы ты продолжала думать, что я тот человек, которым ты меня всегда считала, потому что только для тебя я когда–либо был героем и ни для кого больше.

– Если ты меня оставишь, ты не герой.

Его челюсть напрягается, и он снова опускает взгляд.

– Выкладывай, Лукас.

Он подходит к кухонному острову и опирается задницей на один из стульев.

– Дрю Ривз когда–то был одним из моих лучших друзей. – Он сцепляет руки перед собой. – Вот насколько ужасными были мои взгляды, и как мало ты видела, насколько слабым я могу быть.

Он дружил с продажным копом. Я не знала, что они были так близки, но я уже слышала об этом.

Он смотрит на меня.

– Ты когда–нибудь замечала, что я всегда искал тебя глазами в комнате, когда ты росла?

Нет.

Я искала его.

– Ты, наверное, думала, что я просто был добр, – продолжает он, – чтобы убедиться, что ты участвуешь в играх, или что тебе есть с кем поговорить в поездках, или есть на ком практиковать свои навыки выпечки, но правда в том, что я почему–то чувствовал, что мы в одной лодке.

– Пары, – бормочу я. – Все остальные были в парах.

– Ага.

Оба искали свою нишу, свое место.

Он продолжает:

– Я видел, как ты пыталась сохранить мир всякий раз, когда возникал спор…

Пытаясь быть полезной. Ценной.

– Или всегда делала именно то, что тебе говорили, будто ты знала, какой болью было твое появление на свет…

Я вспоминаю Мэделин, мать Мэдока, и всю боль, которую ей причинили, потому что мои родители не могли держаться друг от друга подальше.

– …и это было так, будто ты пыталась заработать свое право на существование.

Мой подбородок дрожит. Разве я так делала?

– Как и я, – добавляет он. – Твое присутствие рядом заставляло меня чувствовать, что у меня есть место. Пока я не решил, что мне нужно найти свое собственное.

Я вытираю глаза. Я понятия не имела, что он так себя чувствовал. Мэдок – и остальная семья – были бы убиты, узнав это.

– Мэдок уже достаточно долго выполнял свой долг, – говорит он мне. – И как бы я его ни любил, я не мог отделаться от чувства, что действительно ответственным поступком было бы перестать быть обузой и оставить его в покое.

Но я возражаю.

– Мэдок любит тебя. Он бы никогда…

– Я знаю. – Его глаза смягчаются, когда он смотрит на меня. – Но тогда моя неуверенность была громче.

Я почти улыбаюсь. Я знаю, каково это.

Он прочищает горло.

– Итак, я пошел в колледж, завел новых друзей, и мы хотели какое–то место, где можно тусоваться, поэтому я купил Грин–стрит.

Я слушала, как он рассказывал мне все. Идея социального клуба – места для общения и вечеринок, а в лучшие дни – для общественной работы и возрождения Уэстона. Молодые люди, ищущие бизнес–инвестиции, могли бы дешево приобрести недвижимость в таком городе.

Конечно, каким бы умным ни был Лукас, он ошибочно предположил, что все такие же хорошие и честные, как Мэдок, и на самом деле верил, что Грин–стрит будет полезна для города.

Ривз захватил власть, у его друга с самого начала был грандиозный план по созданию криминального предприятия и использованию отчаявшегося населения. Люди пострадали, были арестованы…

– Грин–стрит и такие хищники, как Хьюго Наварре, существуют из–за меня, – объясняет он. – Аро и все те другие люди пострадали из–за того, чему я дал начало. Это обрело собственную жизнь, и я до сих пор не знаю, как это прекратить.

Я придвигаюсь чуть ближе, нас разделяет только диван.

– Мэдок бы помог…

– Однажды ночью, – перебивает он меня, история еще не закончена. – Я бросил вызов Ривзу. Мы должны были загнать старую машину в реку. Если бы он выпрыгнул первым, он распустил бы свой жалкий клуб. Если бы я выпрыгнул первым, я бы никогда больше не ступал ногой в Уэстон.

И я знаю остальное, потому что Грин–стрит все еще существует, а Лукас уехал из страны.

– Ты проиграл.

– В тот момент, когда услышал крик из багажника, когда машина наполнялась водой, – возражает он.

Мое сердце надрывается.

Я знала, что кто–то умер, но, Боже мой… На секунду я могу представить себя в багажнике. Ужас от того, как вода хлещет внутрь, и ты в ловушке, не в силах выбраться.

И я могу представить себя на месте Лукаса, слышащего крики и знающего, что он не может остановить тонущую машину.

У меня внутри все сжимается.

– Он был копом с доступом к уликам и цифровым записям, – указывает он. – Он мог подделать что угодно, и у него была целая команда людей, готовых сказать, что я сделал это нарочно.

Кусок дерьма…

Дрю позаботился о том, чтобы, что бы ни случилось, победить той ночью. Блядский ублюдок.

Я почти смеюсь над собой. Почти.

Я теперь немного лучше понимаю своих родителей и братьев. Лукас принимал решения, которые считал безобидными, не видя, пока не стало слишком поздно, как быстро может измениться твоя жизнь. В один момент он мог уйти. В следующий – кто–то умер. Все, кто меня любит, на собственном опыте знают, насколько пагубными могут оказаться, казалось бы, легкие решения.

– Я бы все равно рассказал, – уверяет он меня. – Пока он не пригрозил Мэдоку и Фэллон и…

Я поднимаю глаза, Лукас расплывается за моими слезами.

…и всем нам. Ривз угрожал всем, кто был ему дорог.

Если он мог подставить Лукаса, он мог подставить и моих братьев.

– Я оставался еще какое–то время после этого. – Он начинает двигаться ко мне. – Так близко, как только мог, чтобы убедиться, что вы все в безопасности. Но через несколько месяцев я больше не мог смотреть в гребаное зеркало. Кто–то был мертв, и я хотел умереть. – Он замолкает, края глаз краснеют. – Ты думаешь, что знаешь, кто ты, и за что борешься, и все это летит к чертям из–за череды отвратительных решений, которые убивают всякое предвкушение будущего. Я хотел пойти в полицию. Я хочу пойти туда прямо сейчас.

Он стоит, футболка натянулась на его груди, руки в карманах. Он смотрит на меня, на его лице застыла боль, он словно чего–то ждет.

Он думает, я его ненавижу?

У меня сердце разрывается, когда я смотрю на него, такого далекого.

– Иди сюда, – шепчу я.

Он застывает на месте, его рот открывается и закрывается, будто он пытается сопротивляться мне.

Но единственный выход – это пройти через это, и мы начинаем прямо сейчас. Я никогда не смогла бы его возненавидеть.

– Иди сюда, – говорю я ему снова.

Он колеблется, но лишь мгновение. Через две секунды он уже передо мной, касается моей щеки, волос, а затем притягивает меня к себе.

– Я все исправлю, – говорит он напряженным голосом. – Но сначала мне нужно убедиться, что ты в безопасности.

Я смотрю на него сквозь слезящиеся глаза.

– Что ты собираешься делать?

Мы обнимаемся, и он сжимает меня так крепко, что я едва могу дышать.

– Я пойду за ним. – Он прячет мою голову у своей шеи, прежде чем я успеваю напрячься. – А потом они могут надеть на меня наручники, и будь что будет.

Я вздрагиваю, заглатывая воздух.

– Лукас, нет.

Я толкаюсь в его объятиях, поднимая на него глаза. Это может плохо кончиться. Это плохо кончится. Я могу потерять его навсегда.

Он ничему не научился? Ему нужна его семья. Мы можем помочь. Мэдок должен знать все. Сейчас.

Он держит мое лицо, его твердый голос звучит уверенно и спокойно, когда он без колебаний повторяет:

– Я сделаю так, чтобы ты была в безопасности.