Глава 21. Лукас

Есть только один способ, которым местоположение того тела могло стать известно кому–то, кроме Ривза и меня. Ривз рассказал Хьюго Наварре.

И, должно быть, рассказал совсем недавно, потому что на днях возле магазина Фэллон Хьюго, казалось, ничего не знал.

Дрю в городе. Я понял это еще на второй день после возвращения в Шелбурн–Фоллз и больше никогда не стану игнорировать свое нутро. Я это знал.

Может, Хьюго блефует. Чтобы заставить меня уехать. Чтобы я совершил ошибку. Но лучше исходить из того, что он не врет.

– Он оставит тебя в покое, если ты отдашь ему здание, – говорит мне Фэрроу. – Он хочет встретиться.

Запустив пятерню в волосы, я качаю головой. Значит, шантаж. Я почти впечатлен. Он мог бы просто меня убить.

Возможно, мне стоит больше опасаться Фэрроу. Он мог бы сделать это прямо сейчас, без лишних усилий.

Но, с другой стороны, кто знает, что станет со зданием, если я умру? Им нужен документ на право собственности.

– Где? – спрашиваю я.

– Он на крыше «Ривертауна». – Он отводит взгляд, потом снова смотрит на меня, неловко переминаясь с ноги на ногу.

Чертовски здорово. Прямо здесь, рядом со всеми людьми, которые мне дороги, под прикрытием хаоса под названием «Барбекю–марафон».

Я иду к своей машине, Фэрроу не отстает. По крайней мере, я рад, что Куинн в безопасности, с семьей.

– В туннеле Ривер–Хилл кто–то зарыт? – спрашивает Фэрроу.

Одна из живых изгородей рядом с нами шуршит; я опускаю взгляд и вижу выпорхнувшую птицу.

Кто–то зарыт? Неужели Фэрроу это действительно волнует?

Я не питаю иллюзий – он видел достаточно дерьма задолго до моего появления.

– Нет, – быстро отвечаю я, удивляя самого себя. Останавливаюсь у «Мустанга» и достаю ключи. – Кто–то зарыт снаружи него.

Я не смотрю на него и не знаю, почему рассказал. Доверяю ли я ему? В какой–то степени. Но уж точно без веских на то причин. Ему нужна Грин–стрит. Он сам сказал мне об этом в ту ночь, когда я узнал, что он купил мой дом.

Он захочет «чистить» Уэстон не больше, чем Хьюго, и может видеть во мне такую же угрозу, как и в своем боссе.

Я просто устал лгать. И что–то подсказывает мне, что ему дороги те же люди, что и мне.

Он изучает меня взглядом.

– Почему бы тебе просто не отдать ему Грин–стрит?

– А стоит? – спрашиваю я.

Этого ли он хочет?

Он замолкает, а затем кривит губы в отвращении.

– Нет. Куинн не заслуживает труса.

– И почему избавление от Грин–стрит сделает меня трусом?

– Потому что ты просто переложишь ответственность с себя на Мэдока Карутерса, – указывает он. – Тогда Хьюго станет его проблемой.

Именно. Я рад, что он согласен. Я могу сбросить Грин–стрит со своих плеч за секунду, но что дальше? Я не оставлю людей, которых люблю, расхлебывать кашу, которую сам заварил.

Волосы на затылке встают дыбом – кажется, за нами наблюдают. Но когда я оглядываюсь, сзади никого нет.

Чертов Дрю где–то рядом. Я это знаю.

– Значит… – Я снова поворачиваюсь к нему, сглатывая. – Тогда я её закрою, – объявляю я. – Или продам.

Фэрроу отводит глаза.

– Делай что хочешь.

Я почти улыбаюсь. Я вижу его насквозь.

Ему нужно здание. Это с Хьюго он говорил той ночью в спортзале, пока Ной и Куинн бегали на дорожках. Он метит на место Хьюго.

Да, я доверяю ему. Но лишь немного.

– Тебе приходится платить? – я стискиваю зубы. – Или ты получаешь всё бесплатно от девчонок, которых ломаешь?

Он улыбается сквозь насмешку.

– Мы и парней поставляем. Мы расширились с твоих времен.

Я распахиваю дверцу машины и сажусь внутрь; он наклоняется, заглядывая в открытое окно.

Глядя вперед на дом Мэдока, я чувствую запах разгорающегося гриля и слышу музыку.

– Я просто не мог… принять то, во что это превратилось, – говорю я ему. – Во что это превратил Дрю Ривз. Это был социальный клуб, понимаешь? Мы нашли эту дешевку, копов поблизости не было. Я думал, мы соберем парней, которые любят сноуборд зимой и отдых на озере летом. Будем пить и устраивать вечеринки для всего квартала. – Я встречаюсь с ним взглядом. – Может, заведем связи, когда все обзаведутся карьерой. Начнем бизнес в округе и снова оживим город. Может, проведем конкурс мокрых футболок, чтобы собрать деньги для детей или типа того.

– Как ты обычно и делаешь.

Я смеюсь.

– Точно.

Но затем лицо моё мрачнеет при воспоминании о драках, крови и взглядах людей – таких, будто они жалели, что мы вообще здесь появились.

– Девчонки, оружие… – бормочу я. – Торговля наркотиками – это срок не меньше десяти лет, парень. За первое же нарушение.

– А за убийство – пожизненное.

Да уж.

– Я вляпался по уши, – признаюсь я, – потому что вбил себе в голову, что Мэдок достаточно долго заменял мне отца, поэтому я пытался создать свою собственную семью и всё проебал.

– Ты видишь это так только потому, что у тебя было что–то получше, – парирует он.

Его слова заставляют меня замолчать; чувство вины прокрадывается внутрь из–за того, что у меня были все те привилегии, которых не было у других. Я понимаю, о чем он. То, что у него есть на Грин–стрит, стоит для него спасения, потому что для него это в каком–то смысле и есть семья.

Но в конечном итоге это нисходящая спираль, которая ведет в никуда. Никогда и никого.

Я выравниваю голос и сухо констатирую:

– Любой другой вариант будет лучше для людей, которые любят тебя, Фэрроу.

Есть кто–то, кто любит его и не хочет для него такой жизни.

Мне следовало остаться. Я мог бы направить всю свою энергию на то, чтобы найти способ искупить вину. Я сделал неправильный выбор.

Я завожу машину.

– Кое–что мне всё же нравилось, – задумчиво произношу я. – Мне нравилось чувствовать себя важным. Нравились девчонки, которым нужен был мальчик из колледжа. Нравилось, каким темным становился город по ночам. Поездки по холмам. Глотка Филана. Кладбище машин.

Нам действительно было весело.

Я слегка усмехаюсь.

– Мне нравилось, что никто из тех, кого я любил, не знал о моей тайной жизни, как будто всё это было не по–настоящему. Какое–то время. – Я пристально смотрю на него. – Но это была всего лишь фантазия.

Всё заканчивается, и за всё всегда приходится платить.

Он смотрит на меня, и я знаю, что его не тяготит совесть того же рода. Его отец, кем бы он ни был, – очень богатый человек, который ни в чем ему не откажет. Фэрроу не обязан быть здесь, но я знаю, почему он здесь. Я понимаю его верность.

И всё же, это выбор. Он парень с возможностями, который охотится на тех, у кого их нет. Прямо как Ривз.

Я жду, что он ответит, но он молчит, и я переключаю передачу на задний ход.

Но он кричит вслед:

– Это было не из–за того, что ты учился в колледже.

Я бросаю на него взгляд и вижу блеск в его глазах.

– Им нравятся блондины, – говорит он.

Уходя, он прячет свою блондинистую голову в шлем, но я и отсюда чувствую торжество в его взгляде.

Я не хочу, чтобы он мне нравился.

Хотелось бы, чтобы это было не так.

Примерно так же мне когда–то нравился Дрю. Пока не перестал.

***

– Кто–то умрет, – предупредил Дрю.

Тень азарта в его взгляде говорила о том, что он готов к вызову.

У меня почти перехватило дыхание.

– Не волнуйся. Я тебя спасу.

Я посмотрел на него, а он на меня, пока старая ржавая машина скатывалась в пруд. Мы оба были пристегнуты ремнями безопасности.

– А если я струшу первым и всё равно не выполню свою часть сделки?

– Тогда я пойду к Мэдоку, – предупредил я его. – После того как сожгу всё вокруг тебя.

Он никогда не мог устоять перед вызовом. Наверное, я тоже. Мы не будем драться. Не будет никакого оружия. Я просто должен был просидеть на своем месте дольше всех, пока машина идет ко дну.

Вода заполняет пространство вокруг нас, поднимаясь по ногам. Он поворачивается ко мне:

– Ты готов рискнуть и убить меня, чтобы покончить с Грин–стрит?

От шока ледяной воды я судорожно вдохнул воздух.

– А ты думал, я овечка, – усмехнулся я.

Машина начала переворачиваться вверх дном, погружаясь; мы уперлись руками в приборную панель, следя друг за другом в поисках малейших признаков отступления.

Вода дошла до груди.

– Я буду скучать по тебе, – сказал он мне.

Я улыбнулся.

– Да, будешь.

Сделав последний вдох, я приготовился идти ко дну, но тут я услышал это.

Стуки и крики, доносящиеся из багажника.

***

Я играю желваками; знакомый спазм в желудке вызывает прилив желчи. Я мог бы избежать обвинения в убийстве. Может быть, даже в непредумышленном. Но я никогда не забуду то, что произошло. В этом смысле я навсегда останусь узником. Ужас того момента, когда ты понимаешь, что никогда больше не будешь прежним, и не можешь отменить содеянное.

Боже, Дрю знал меня так хорошо. А я его совсем не знал. Как я мог не понять, что человек, у которого есть границы, никогда не победит того, у кого их нет? Я до сих пор не могу поверить, что был так глуп, бросив ему такой вызов, думая, что когда–нибудь выиграю. Он не следовал правилам. Он сделает всё, чтобы преуспеть, даже если придется смухлевать.

Я мчусь в город, зная, что у полиции полно дел в других местах. Фэрроу следует за мной на мотоцикле, а за ним еще пара машин. Движение сегодня будет плотным повсюду, люди перемещаются с одной вечеринки на другую.

Проезжая мимо Хай–стрит, я вижу перекрытую барьерами дорогу, столы, торговцев и людей, постепенно заполняющих пространство под уличными фонарями. Они танцуют и пьют, взрывают петарды, а бенгальские огни расцвечивают воздух. Где–то вдалеке со свистом взлетает фейерверк. Я не вижу самой вспышки в небе, но слышу шипение, когда он гаснет где–то в вышине.

Я паркуюсь на боковой улочке и выхожу из машины, замечая заднюю часть другого «Мустанга», похожего на машину Дилан, который поворачивает и исчезает за углом квартала.

Я качаю головой. Десять минут назад она была в бассейне со своей семьей. Это не может быть она.

Фэрроу подходит ко мне, и мы сворачиваем у пекарни, проходя мимо «Ривертауна».

– Думаю, городские фейерверки запустят пораньше, – говорит Фэрроу. – Дождь собирается.

Тем более стоит поторопиться. Мы не задержимся в темноте надолго.

– Где они? – переспрашиваю я его.

– На крыше.

Мы сворачиваем на следующую улицу и опускаем лестницу пожарного выхода. Снова холодок пробегает по шее, и я оглядываюсь, пытаясь увидеть, не идет ли кто за нами. Хай–стрит практически вибрирует под моими подошвами, смех и алкоголь льются рекой.

Впрочем, никто на меня не смотрит.

Я отмахиваюсь от предчувствий.

– Сколько их там?

– Только Хьюго и пара его шестерок.

Я косо смотрю на него.

– А ты разве не один из них?

Он может заманивать меня в ловушку, но если есть хоть малейший шанс уладить это самому, я им воспользуюсь.

Однако он говорит спокойным, ровным тоном.

– Киаран Пирс – мой отец, – произносит он.

Я замираю, уставившись на него. Что он, черт возьми, сейчас сказал?

Вскинув подбородок, он добавляет:

– Никто не знает, кроме Хантера.

Никто…

Теперь никто, кроме Хантера и меня, имеет он в виду.

Он сын Киарана? Он брат Фэллон? И она не знает?

Почему Киаран никому не сказал?

Фэрроу медленно выдыхает:

– Я никогда не причиню вреда тому, кого любит Фэллон Карутерс.

Значит, с ним я в безопасности. Поэтому он доверил мне свой секрет?

Боже, Фэллон… Я откашливаюсь.

Надеюсь, он не ждет, что я смогу хранить этот секрет. Уж точно не от неё. Он должен это понимать.

Но у меня нет времени обсуждать это сейчас.

– В любом случае… – я подталкиваю его к лестнице. – Ты первый.

Он усмехается, чуть ли не бегом поднимаясь по лестнице, а я лезу следом.

Мы преодолеваем три пролета и перепрыгиваем через парапет на крышу. Хьюго стоит возле большой вентиляционной шахты в окружении двух своих парней.

– Николас и Аксель, – вполголоса сообщает мне Фэрроу.

Остановившись прямо перед Наварре, я сглатываю, чтобы смочить горло.

Я знаю, что ему нравится казаться кем–то, кого я, по его мнению, боюсь. Раньше я вышвыривал его из Грин–стрит, когда он так отчаянно хотел быть плохим парнем для Ривза.

Теперь я стою лицом к лицу с ним.

Он делает шаг ко мне.

– Ты не пытался меня выселить, – говорит он, – потому что знаешь, что Грин–стрит теперь больше, чем просто здание. Я просто заберу организацию и перееду в другое место.

Правда.

– И я не «позаботился» о тебе, – добавляет он, – потому что…

– Потому что какая в этом выгода? – парирую я. – Если ты так легко можешь переехать, то какая у меня на самом деле власть над тобой?

– Вот именно. – Свет бликует на его волосах, покрытых гелем. – Я не видел в тебе серьезной угрозы.

Не знаю, что я чувствую, слыша это. Я хочу быть для него угрозой.

– То есть не видел, пока ты не начал качать права, – продолжает он. – Появляешься в Уэстоне, твоя девка занимает священную землю на Нок–Хилл, а ты командуешь моими людьми, будто ты снова главный.

– Я никогда не был главным.

– Они видят это иначе, – рычит он. – В их глазах я узурпатор.

Большинство этих людей меня даже не помнят. Они просто знают, что их жизнь не стала лучше ни при Дрю, ни при Хьюго, и думают, что парень из колледжа, который владеет зданием, справится лучше.

Я пожимаю плечами.

– Ты не можешь быть для них хуже, чем Ривз.

– Могу. – Он переводит взгляд на Фэрроу, его глаза сужаются. – Но, конечно, у меня нет этого ореола «одного из основателей».

– Так что в итоге? – спрашиваю я. – Я отдаю тебе Грин–Стрит и обещаю никогда не соваться в Уэстон? Этого не будет.

Только не теперь, когда там живет Куинн.

Но он качает головой.

– Слишком поздно для этого. Женщины пойдут за тобой. Матери, сестры, жены… и мои девчонки.

Я замираю, замечая собственническую интонацию, но понимая, что он говорит не о семье или подругах. Он говорит о своих стриптизершах, эскортницах и их семьях. Кто–то помнит меня еще с тех пор, как они были детьми и крутились рядом, а другие думают, что любые перемены лучше, чем Хьюго.

– Они приползут к тебе, если ты попросишь. – Его челюсть дергается. – А без женщин я её не удержу.

– Я не собираюсь занимать твое место.

– А я не собираюсь закрываться!

Я выдерживаю паузу, лишь слегка улыбнувшись.

– Закроешься. И скоро.

Он бросается на меня, хватает за воротник и бьет кулаком в челюсть. Я рычу, зажмуриваюсь, и моя голова резко поворачивается вправо, так что боль отдается в шее. Щека горит, зубы впиваются в губу.

Я сглатываю кровь. Черт.

Его громилы и Фэрроу бросаются к нам, пытаясь растащить, а я борюсь за то, чтобы устоять на ногах, пока мир на мгновение кренится.

Сжав пальцы на его горле, я отталкиваю Хьюго. Он спотыкается, налетает на своих парней, те сразу его подхватывают, а Фэрроу придерживает меня.

Хьюго тяжело дышит, мы оба сверлим друг друга взглядами.

– У тебя есть двадцать четыре часа, чтобы убраться из страны, иначе я выслежу тебя и убью, – говорит он. – И я вскрою ту могилу и сброшу тебя туда, куда Ривз должен был положить тебя восемь лет назад.

Я подхожу к нему вплотную.

– Почему не сделать это сейчас?

Он, черт возьми, напуган. Сегодня повсюду копы, и мы на виду.

Или, может быть, Ривз, где бы он ни был, пока не хочет моей смерти. Хьюго всё еще не настоящий босс, и это его бесит.

Он сокращает дистанцию между нами.

– В двадцати четырех часах двадцать тысяч вдохов. – Он вздыхает, наслаждаясь долгим глотком воздуха. – Один прошел. Распорядись с умом теми, что остались.

Оттолкнувшись, он уходит к пожарной лестнице, его парни следуют за ним.

Двадцать тысяч вдохов.

Он хочет, чтобы к этому времени завтрашнего вечера меня не было. Убьет ли он меня?

Я делаю один вдох и выпускаю его.

Куинн…

Я вдыхаю еще раз. И еще, улавливая запах.

Фэрроу подходит ближе.

– Лукас…

– Занимайся своим делом.

Я не хочу сейчас с ним разговаривать.

Снова наполняя легкие воздухом, я чувствую какой–то аромат. Едва уловимый. Но близкий.

Он спускается по пожарной лестнице, и я иду за ним. Раздаются гудки машин, все вокруг заливается светом, и мы выбегаем на улицу, чтобы посмотреть, что происходит. Начинается дождь, из динамиков грузовика доносится музыка, и Фэрроу оборачивается, ухмыляясь мне.

Приехал Уэстон.

– Черт, – ворчу я.

Он задерживает на мне взгляд, пятясь, и направляется к своей банде, которая только что прикатила, чтобы навести шороху в Фоллз. Разведя руки, он пожимает плечами – удивительно, как легко он притворяется узколобым, когда на самом деле отлично справляется с несколькими делами сразу.

Я наблюдаю, как Уэстон прокладывает себе путь сквозь толпу, перехватывая управление музыкой и усиливая грохот, пока дождь льется на кожу, а тела покачиваются в унисон.

Я смотрю на толпу – теперь она настолько плотная, что не разобрать лиц; люди стоят вплотную, обнимают друг друга, дождь приклеивает волосы к лицам.

Хаос.

Идеальная возможность для удара Хьюго. Или Дрю.

Один вдох, второй, третий – я чувствую мишень, выжженную на моей спине, но я пробираюсь сквозь танцующих и нахожу её с краю, у самого тротуара.

Бретелька её платья сползает с плеча, и я ничем не лучше Дрю Ривза. Облизываюсь на девчонку, которая слишком молода для меня.

Я знал, что почувствовал именно её запах.

Я смотрю на неё, она на меня.

Я делаю шаг к ней, она – шаг назад.

Она слышала, что мы говорили там, наверху? Как бы она попала туда незамеченной? Как смогла так быстро спуститься?

Но одно кажется вероятным: если она последовала за мной сюда, значит, она слышала и то, о чем мы с Фэрроу говорили в доме.

Я двигаюсь к ней, она снова отступает, не сводя с меня глаз. Дилан и Аро танцуют в нескольких ярдах позади неё, и я едва заметно дергаю головой, приказывая им уйти.

Вот каково это – принять Грин–стрит. Быть злодеем и брать то, что хочешь.

Они замирают, глядя на неё в ожидании указаний, но она не замечает ничего вокруг, кроме меня.

В её глазах стоят слезы, хотя кулаки сжаты.

Я не лучший вариант для неё. Я вообще не вариант.

Но двадцать тысяч вдохов – и все они будут для неё.

Сократив дистанцию, я прижимаюсь своим телом к её, крепко обхватив за талию. Когда я снова смотрю поверх её головы, Дилан и Аро уже исчезают в толпе, давая нам уединение.

– Кто ты такой? – задыхаясь, спрашивает Куинн.

Да, она всё слышала.

Приподняв её за бедра, я запускаю пальцы под платье, достаточно глубоко, чтобы почувствовать исходящий от неё жар.

Она издает стон, сжимая мою рубашку в кулаках, пока дождь струится по её рукам.

– Слышала, у тебя тут куча баб на побегушках, – цедит она. – Позови одну из своих девок.

Мне нравится яростный румянец на её щеках.

Она кивает на толпу, где мы – лишь два силуэта в общей массе.

– Они все тебя хотят.

Но я хочу тебя.

Просунув пальцы в её трусики, я двигаюсь с ней в такт музыке и слизываю влагу с её губ, выманивая её чертов язык. Мне плевать, кто нас видит, кто наблюдает, или что кругом камеры.

Всё равно всему скоро придет конец, так или иначе.

Обхватив её за талию, я утопаю в её поцелуе.

Двадцать тысяч вдохов.

На сколько меня хватит внутри неё?