Глава 17. Лукас

Черт, я мог бы быть внутри нее прямо сейчас. Погрузиться по самые яйца в эту мягкую, нежную кожу, прильнуть губами к телу, которое на ощупь как гребаное облако.

Ее грудь, живот, бедра… Гладкие, как шелк, и пахнущие лучше, чем в раю. Понятия не имею, как, черт возьми, пахнет в раю, но если как–то иначе, то я туда не хочу. Я никогда не прикасался ни к кому, кто посылал бы электрический разряд одновременно в мой член и мозг. Я имею в виду, что за хрень? Я был на взводе, и причиной тому Куинн.

Куинн.

От одной мысли о том, что я мог бы сейчас с ней делать – она одна, спрятана от всех, в моих руках, – у меня так подскакивает температура, что я весь вспотел, хотя на улице всего 22 градуса и работает кондиционер.

Что, черт возьми, мне теперь делать? Я слишком сильно ее люблю, чтобы просто взять и бросить, как любую другую. Я бы вскрыл себе вены, если бы ей это было нужно.

Но я не могу заниматься с ней любовью. Тогда я потеряю ее навсегда.

Переключив машину на более высокую передачу, я мчусь сквозь ночь прочь от нее, как будто у меня на спине обезьяна. И я еду в единственное место, которое поможет мне взглянуть на все по–новому.

В железнодорожный туннель, как сказал Хьюго.

Когда он это сказал, на меня нахлынули воспоминания, и я вдруг увидел себя таким, каким был много лет назад. Вне своего тела. Все было как в тумане, потому что я чувствовал себя таким маленьким.

Что–то маленькое внутри мужского тела, спрятанное глубоко в голове, которую я больше не узнавал.

Это было так, словно я смотрел в бинокль своими собственными глазами на себя издалека.

Как, черт возьми, я мог забыть о туннеле?

Я знал, что тело было в лесу рядом с шоссе.

Я даже помнил, что это было до лагеря «Блэкхок», а не после.

Но той ночью я мало что осознавал.

Припарковавшись, я иду пешком, дождь хлещет по моим обнаженным плечам и груди. Я смотрю на старые листья, покрывающие темную землю, и провожу рукой по гладкому камню.

– Уезжай, – сказал Дрю. – Или двадцать человек поддержат меня, когда я расскажу копам о том, что ты сделал. И Мэдок Карутерс погубит свою репутацию, погрузившись в судебную тяжбу из–за тебя на следующие пять лет.

Глядя на мягкий холмик земли, я сжимаю кулаки, чтобы они перестали дрожать.

– Прости.

Подбородок дрожит, глаза наполняются слезами.

– Я поступил правильно, – шепчу я, дождь стекает с губ. – Я не мог сделать ничего, блять, хорошего тогда, но я мог защитить их.

Кто знает, что бы Дрю сделал, чтобы напасть на Трентов и Карутерсов? У него была гребаная банда.

Но в глубине души я хотел сбежать. Это было легче, чем смотреть в глаза тем, кто меня любил. Моей маме, которая и так уже через многое прошла, потеряв моего отца, и Мэдоку с Фэллон, и их миру, такому прекрасному и совершенному.

Меня тошнило от себя. Я ненавидел себя.

Однако нет ничего благородного в том, чтобы позволить душе гнить в могиле, которую никто никогда не посетит.

Куинн заслуживает кого–то получше, чем я.

Я отказался от всего, чтобы не делать самое трудное. Какой же я кусок дерьма…

Я покидаю могилу и сажусь обратно в машину, мчусь через Шелбурн–Фоллз обратно к дому родителей Куинн.

Закрывая гараж, я выключаю свет и захожу в дом, запирая за собой дверь. Сбрасываю грязную обувь и бросаю ее в раковину в подсобке. Нужно бы взять полотенце, чтобы вытереть грудь и спину, но гнев все еще кипит, и это меня охлаждает.

Поднимаясь по черной лестнице, я иду в гостевую комнату, закрываю дверь и сажусь на край кровати.

– Что, блять, мне делать? – шепчу я себе.

Что, если Изобель ничего не найдет в своем исследовании? Я заставил ее рыть землю в поисках любой информации о Трентах и Карутерсах, чтобы быть на шаг впереди, если у Хьюго есть туз в рукаве. Не то чтобы я думал, что Джаред, Джекс или Мэдок что–то скрывают, но лучше быть уверенным.

Но что, если она не найдет ничего, что я смогу использовать как рычаг против Ривза или Наварре? Каков мой следующий шаг?

Этот человек, безусловно, заслуживает достойного захоронения. И я не уеду, пока он его не получит. Но сначала мне нужно остановить Грин–стрит. Если я этого не сделаю и меня арестуют, я не смогу защитить свою семью. Или Куинн.

Я остался, потому что слухи о застройке этой земли вынуждают меня с этим разобраться. Я остался, потому что Грин–стрит разрослась и представляет опасность. Я остался, потому что люблю Фоллз и я ничто без этих людей в моей жизни.

Но на самом деле все из–за Куинн. Я остался, потому что не могу уйти от нее.

Она причиняет мне боль, когда злится, и причиняет боль, когда смягчается.

У меня туннельное зрение по отношению к ней.

Гребаные туннели. Длинные, темные, и единственный выход – сквозь них.

Я качаю головой, стиснув зубы. Боже, как же мне хотелось трахнуть ее сегодня. Мне нравилось возвращаться в тот город и знать, что татуировка в одно мгновение превратит эту комнату в руины. Мне нравилась эта власть, и я ненавижу себя за то, что она мне нравилась. Она снова превращает меня в того человека.

Я мог бы с тем же успехом трахнуть ее, учитывая, что Джаред, Мэдок и Джекс не увидят разницы между тем, что я был внутри нее, и тем, что я снял с нее одежду сегодня.

Я достаю из кармана ее трусики и смотрю на белый хлопок. Откинув одеяло, а потом и простыню, я ложусь в постель, представляя, что она рядом, обнаженная и готовая, и от этой фантазии у меня напрягаются мышцы. Все до единой.

Мне стоило привезти ее домой в Фоллз, когда в Уэстоне отключили свет. Я просто не хотел еще одной гребаной ссоры.

Доставая телефон, я открываю приложение и проверяю камеры, все еще не видя света. Входная дверь закрыта и, надеюсь, заперта.

Может, мне стоит вернуться. Что, если отключение света было намеренным? Я никому там не доверяю.

Но когда я проверяю камеру, установленную рядом с окном ее спальни, то вижу ее на кровати в комнате. На прикроватной тумбочке стоит что–то вроде походного фонаря, а она сидит в моей темно–серой футболке и смотрит на свои колени.

Горло сжимается, но я не могу оторвать от нее глаз. Я не направлял камеру на ее спальню и не направлял ту, что спереди дома, в гостиную. Может, это был ветер. Может, она, но как только я увидел, что у нее вечеринка с Ноем и Фэрроу, мне стало все равно. Я продолжал смотреть.

И когда я увидел, как она поднимается наверх с Ноем, я вдавил педаль газа в пол, и мне повезло, что меня не остановили за превышение скорости.

Она делала это нарочно, но я не был до конца уверен, как далеко она зайдет, чтобы доказать, какая она взрослая, так что я, блять, позволил ей это сделать. Я не жалею.

При виде ее скрещенных голых ног и светлых трусиков, выглядывающих из–под них, у меня теплеет в груди.

И тут я это вижу. Так быстро, что я едва не проглядел, но это было очевидно. Она проводит пальцами по лицу, а затем сразу же под носом, после чего опускает руку на кровать.

Почему она плачет?

Нажав на кнопку вызова, я набираю ее номер и включаю громкую связь, чтобы видеть ее. Раздается звонок, и через мгновение она поворачивается и шарит рукой по кровати в поисках телефона. Она смотрит на экран и отвечает, приложив телефон к уху.

Ее дыхание доносится до меня.

– Все еще не спишь? – спрашиваю я, прежде чем она успевает сказать «алло».

– Нет.

– Врешь.

Она выпрямляет одну ногу, делая вдох.

– Ты следишь за мной?

Она бросает взгляд на камеру, расположенную примерно в двадцати футах от ее окна.

– Я, кажется, не могу остановиться, – шепчу я.

Я знал, что она узнает о камерах. Если бы не заметила их сама, кто–нибудь в районе увидел бы, как я их устанавливал утром, и предупредил бы ее.

– Что случилось? – тихо спрашиваю я.

Она опускает голову, и я не могу разглядеть ее лицо, чтобы понять, плачет ли она еще.

– Мне так жарко, – выдыхает она.

Жарко?

– У тебя… нет кондиционера? – спрашиваю я.

– Я не это имела в виду. – Я слышу, как она сглатывает и кладет руку на внутреннюю сторону бедра. – Мне больно.

Я закрываю глаза, член дергается.

– Я знаю.

В паху пульсирует, горячая кровь приливает к ногам, и мне нужно положить трубку. Ради нас обоих.

Я снова сажусь на край кровати, упираюсь локтями в колени и смотрю на нее.

– Мне понравилось все, что ты делал раньше, – говорит она едва слышно, срывающимся от слез голосом. – Ты чувствовал то же самое с другими женщинами. Я никогда этого не делала, и мне кажется, что я тону на дне океана, все дальше и дальше от воздуха. Ты только усугубил ситуацию.

Мы могли бы поспорить о том, кто был виноват в том, что произошло, когда я был рядом, но я ее не виню.

Она чувствует то же, что и я, независимо от того, стою я у нее на пути или нет, и, может быть, я ожидал, что она сама справится со своей болью, как и я собирался сделать, когда уйду от нее, но, видимо, нет.

– Продолжай, – шепчу я.

Она разгибает другую ногу, слегка сгибает ее в колене и откидывается на одну руку.

– Что, если я скажу, что ненавижу тебя? – выдыхает она, покачивая бедрами. – Что, если я скажу, что ты не тот человек, которым я тебя считала, и мы больше не ладим, и какая бы связь у нас ни была, она просто исчезла?

Мой член давит на джинсы. Ненавидит ли она меня?

Кончики моих пальцев гудят, я снова чувствую, как с нее течет. Я подношу руку к носу, все еще ощущая ее запах.

– Что, если я скажу, что собираюсь позволить себе познакомиться с кем–нибудь прямо сейчас?

Я стискиваю зубы так сильно, что челюсть болит.

– Что, если я скажу, что мужчина в моей кровати – единственный, кому я позволю теперь меня защищать? – продолжает она. – И ему не понравится, если кто–то другой ступит на его гребаный газон.

Сердце ноет, я морщусь. Блять. Если кто–то другой войдет в ее жизнь, он установит границы. Если он чего–то стоит. Я знал это, но теперь знает и она.

– Тебе будет хорошо только с хорошим мужчиной, – рычу я, с трудом сдерживая контроль. – Не растрачивай себя на придурков.

– Я таких не встречала.

– Куинн... – Предупреждаю я.

Ты со многими встречалась.

Но она смотрит прямо в камеру.

– Лукас.

Ее грудь поднимается и опускается, ее горячее дыхание доносится до моего уха, и я почти закрываю глаза.

– Где мои трусики? – Спрашивает она.

Пот выступает у меня на затылке, и я оглядываюсь, представляя ее в этих трусиках и свой рот на треугольнике ткани.

– В моей постели, – говорю я ей.

– Почему?

Я разжимаю челюсти, не в силах остановиться.

– Потому что я хочу почувствовать их на своем члене сегодня вечером.

Я слышу, как она втягивает воздух.

Я протягиваю руку, кладу ее на трусики Куинн и сжимаю пальцы в кулак.

К черту все это.

Нахуй.

Я люблю ее больше, чем когда–либо могли любить Фэрроу Келли и Ной Ван дер Берг. Если сегодня кто–то и будет с ней, то это буду я.

– Куинн, – шепчу я. – Подними футболку.

Мой голос звучит сдавленно, член напрягается под одеждой, пока я смотрю на нее на экране.

Держа одной рукой телефон у уха, она опускает глаза и наблюдает, как сама задирает мою футболку, обнажая живот, а затем и грудь. Темно–розовые соски смотрят на меня, подчеркивая идеальную форму ее нежной кожи. Пышная и безупречная. Приподняв футболку чуть выше груди, она откидывается назад, глядя на меня снизу вверх.

Я, черт возьми, больше не могу думать.

– Раздвинь ноги...

Она разводит согнутые колени, и у меня пересыхает во рту от желания ощутить гладкую кожу на внутренней стороне ее бедер.

Я стону:

– Шире, детка.

Она прикусывает нижнюю губу и раздвигает ноги еще шире.

– Шире.

И она раздвигает их так широко, что одна нога спускается с края кровати, а другая по–прежнему остается согнутой. Ее тело находится на виду у всех; она лежит, полностью раскинувшись на кровати, и от вида этого я испытываю дикий голод.

– Ты знаешь, что делать, – выдыхаю я. – Я наблюдаю за тобой.

Положив телефон на кровать, она откидывается назад, опираясь на одну руку, а другую засовывает под трусики, и через минуту ее голова откидывается назад, а пальцы обхватывают бедра.

Она не знает, что я уже видел, как она это делает, но я мог бы смотреть на это миллион раз.

– Где ты? – кричит она, и я понимаю, что она включила громкую связь.

Поднимаясь, я смотрю на нее, одновременно расстегивая джинсы.

– В комнате для гостей.

– Расскажи мне, как ты выглядишь.

Мы могли бы пообщаться по видеосвязи, но мне нравится видеть ее такой. Как будто я украдкой подглядываю за чем–то, что, по ее мнению, она делает одна.

Я обхватываю рукой свой член, поглаживая его по всей длине.

– Просто мышцы, малыш. Я сейчас похож на одни только мышцы. Все напряжено. Все мое тело.

Я так сильно хочу войти в нее – пальцами, языком, членом…

Беря ее трусики, я опускаюсь на кровать и засовываю их себе в штаны. Прохладный хлопок касается моего члена.

Я стону, медленно и нежно поглаживая их вверх и вниз по всей длине.

– Тебе приятно? – спрашивает она, поглаживая себя.

– Я чувствую, что от них одни неприятности.

Она тихонько смеется.

– Ты хоть представляешь, что бы я почувствовала?

– Я никогда не узнаю, – утверждаю я, и это правда. – Я не тот, кто тебе нужен, Куинн.

К моему удивлению, она говорит:

– Я знаю.

Так ли это? Я стараюсь не обращать внимания на разочарование – или обиду – из–за того, что она так легко сдается.

Я хочу, чтобы она забыла меня.

Мне нужно, чтобы она забыла меня.

– Ты не можешь бросить жизнь в таком городе, – продолжает она, – и вернуться сюда, на пятничные вечера на «Петле», распродажи выпечки и пикники Четвертого июля. – Она стонет. – И мои братья никогда не будут смотреть на тебя по–прежнему, не так ли?

Я опускаю взгляд, моя сперма смачивает ее трусики. По моей коже начинает разливаться огонь, мышцы горят.

Скажут ли они мне, что я не могу ее трахнуть? Я знаю, что скажут. Они убьют меня. Но от ее слов это становится более реальным.

– Я бы не хотела, чтобы Мэдок на тебя обижался, – говорит она мне. – Я знаю, что это будешь не ты. Это будет кто–то другой.

Я медленно качаю головой.

– Могу я показать тебе, какой я хочу видеть нашу с ним жизнь, кем бы он ни был?

Она двигает бедрами, выгибая спину и приподнимая талию снова и снова.

Если бы я остался, то не смог бы удержаться и попробовал бы ее на вкус, пока она бы не закричала.

Я держу телефон над головой и смотрю на нее, откинувшись на спинку кровати.

– Я смотрю.

Она снимает трусики со своей задницы и спускает их вниз по ногам.

– Хорошо, – поддразнивает она, – потому что это то, чего я хочу. Я хочу, чтобы он был одержим наблюдением за мной, и я хочу когда–нибудь видеть тебя на семейных торжествах, зная, что тебе тоже нравилось наблюдать за мной.

Она достает из прикроватной тумбочки веревку, но, когда она наматывает ее на столбик у изножья кровати, я вижу, что это вовсе не веревка. Это длинная нитка жемчуга – около 60 сантиметров. Обычно такие нитки женщины обматывают вокруг шеи два или три раза.

Я едва могу дышать, наблюдая, как она снимает футболку и становится на колени на кровати, закрепляя нитку бус.

Оседлав эту импровизированную веревку, поставив одно колено на кровать, а другую ногу на пол, она заводит руку за спину, туго натягивая жемчужины, а другой рукой берется за столбик кровати и начинает насаживаться на них.

– Куинн... – Я выдыхаю.

Какого хрена? Она скользит своей киской вверх и вниз по узкому ожерелью, каждая маленькая жемчужина щекочет ее клитор. У нее вырывается стон, затем хныканье, становящееся все громче и громче.

Где она этому научилась?

– Он впивается пальцами в мои бедра, – говорит она, трахая своего воображаемого мужчину, – и смотрит на меня так, словно хочет, чтобы это продолжалось всю ночь.

Я смотрю на нее на экране, как будто она сейчас сидит на мне.

– Он тяжело дышит, приподнимая бедра и проникая все глубже... – воркует она. –...и глубже в меня.

Я сжимаю свой член, потирая ее трусики о вытекающую смазку.

– В комнате темно, – говорит она дрожащим голосом. – Воздух спертый, и он засовывает мне в рот большой палец, чтобы все его друзья в соседней комнате не услышали, как я кончаю.

Я двигаю бедрами, сжимая член в руке. Так что все ее братья в соседней комнате ее не слышат…

Покачивая бедрами, она двигается быстрее, ее груди подпрыгивают.

– Но ему просто становится все равно, – говорю я ей, присоединяясь к разговору, – потому что он притягивает тебя к себе и накрывает ртом твою грудь.

Она следует моему примеру, наклоняясь вперед, и я чувствую, как моя рука обхватывает ее за талию, прижимаясь губами к ее плоти.

– Он скользит языком по твоему соску, – говорю я.

Она хнычет.

– Это приятно.

– Какой он на ощупь?

– Твердый. – Она начинает кричать. – И толстый, как будто в меня входит стержень.

– Трахни его, – умоляю я. – Трахни его, детка.

Я, черт возьми, хотел бы быть на его месте.

– С меня течет по его члену.

– Трахни его сильнее, – рычу я.

– Я сделаю это.

Я заворожен тем, как ее задница подпрыгивает. Ее пышные бедра двигаются так же красиво, как перышко на ветру. Она делала это раньше. Подозреваю, в своем собственном доме она не будет вести себя так тихо.

– Сильнее, – шепчу я.

Я так прикован взглядом к Куинн, к ее волосам, рассыпавшимся по плечам… Я так ярко чувствую себя под ней, за ней и еще в пяти других позах, что не замечаю, как перестал двигать рукой. Всё, что я хочу – это смотреть на нее. Если я не могу ее коснуться…

Пот покрывает мою грудь.

– Ты такая красивая. – Я почти чувствую ее вкус на губах. – Он вылижет тебя своим гребаным языком.

Я знаю это, потому что я бы именно так и сделал.

Она выпрямляется, выгибая спину, и откидывает голову назад, вскрикивая. О чем она думает? Думает ли она обо мне? Кого она трахает?

Оргазм разливается по ее телу, сначала парализуя дыхание, а затем заставляя резкие толчки смениться мерным покачиванием. А потом… она медленно затихает.

Я не замечаю, что мой рот открыт, словно я прошел через это вместе с ней, пока в горле не пересыхает, как в пустыне. Я смотрю на нее, умирая от желания обнять ее. Не думаю, что смогу пройти через это снова. Мне нужно почувствовать запах ее кожи.

– Ты еще здесь? – слышу я ее тихий вопрос.

Она сейчас такая мокрая. Я знаю это.

– Куинн… – выдыхаю я.

Это был восьмой пункт в ее списке на день рождения. Устроить перед кем–то представление.

– Как думаешь, ему понравится? – спрашивает она.

– Еще бы. Ему чертовски повезет. – Я сглатываю несколько раз, чтобы увлажнить рот. – Никто не достоин тебя.

Она слезает с жемчуга и опускается на колени на кровати, садясь на пятки. Ее соски всё еще смотрят на меня.

– Я не влюблюсь в Фэрроу или Ноя. Обещаю. – Она смотрит в камеру, на меня. – Если с правильным человеком будет так же хорошо, то я его подожду.

Да.

Когда–нибудь я буду на ее свадьбе, и это останется нашей тайной, о которой мы никогда не расскажем ее братьям. Но я не могу сдержать надежду в сердце, отражающуюся на моем лице, которую она увидела бы, если бы могла. Мне нравится смотреть на нее.

– Надень что–нибудь.

– Ладно. – Она улыбается, берет телефон и подносит к уху. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Я завершаю звонок и закрываю приложение камеры. Мой член твердый как камень, и мне следовало бы кончить, но по голове будто бьют киркой. Не знаю, то ли я так возбужден, то ли я просто кусок дерьма, но я точно не смогу уснуть.

Через три минуты я уже в спортивной одежде в машине Джареда и на полной скорости выезжаю с подъездной дорожки.

Уже больше десяти, в спортзале никого нет, и будет здорово, если я сегодня вообще не лягу спать. Я рассчитываю, что завтра меня вырубит и я не смогу к ней подойти.

Я включаю музыку погромче, въезжаю в город, паркуюсь и бегу в здание, сразу поднимаясь наверх. Вставляю наушники, и в ушах у меня звучит песня, которая играла в машине, – «Hats Off to the Bull», – и я прыгаю на дорожку. Я просто иду, не сбавляя темп, упираясь пятками в землю и бегая так быстро, что, надеюсь, упаду и убьюсь. Я этого заслуживаю.

Даже если бы мои ошибки не висели над головой дамокловым мечом, я слишком стар для нее. В смысле, она же совсем девчонка. Я помню себя в этом возрасте. Я был идиотом, причем хуже многих, но никто не хочет того же самого, чего хотел в юности, когда становится старше. Какая часть мозга отвечает за принятие здравых решений? Префронтальная кора? Она созревает последней, и это происходит только к двадцати пяти – тридцати годам. Мне должно быть стыдно.

Одно дело, если бы ею воспользовался парень ее возраста, но я? Черт!

Я пробегаю четыре мили, ни капли не устав, потому что чем больше я бегу, тем больше думаю. И тем больше злюсь. Еще одна чертова вещь, которую я не могу отменить или вернуть назад.

Я перехожу к весам, когда телефон вибрирует – звонит Лэнс.

Я сбрасываю вызов. С другим мужчиной, не из нашей семьи, сейчас было бы неплохо поговорить, но рядом с ним мне хочется жить так же, как он. Когда я вижу, как он счастлив, и при этом ничем не может помочь, я думаю, что влюбиться в кого–то помоложе – неплохая идея. Он хочет, чтобы у меня здесь была женщина. Чтобы я влюбился и остался.

Я поднимаю гантель, сгибая руку снова и снова.

Не прикасайся к ней больше. Не прикасайся. Не смотри.

Она красивая, нежная и светлая. Она замечает мелочи, будто они завернуты в шоколад. Она – мой оазис, и я отчаянно нуждаюсь в нем. Отчаянно нуждаюсь во всем, что она собой представляет, но принимаю дерьмовые решения, как будто мне столько же лет, сколько ей.

Потому что она заставляет меня надеяться на будущее.

Она заставляет меня думать, что ничто другое не имеет значения.

Я кусаю губы, и воспоминания о ней согревают мое тело.

Не смей, блять, прикасаться к ней больше. Я не хочу стать для нее плохим воспоминанием.

Я делаю рывок рукой со слишком большой силой, и гантель улетает через мое плечо. Обернувшись, я вижу, как она с грохотом падает на ковровое покрытие, а какой–то мужчина успевает отдернуть ногу в последний момент.

– Черт, – выпаливаю я, подбегая к нему. – Прости. – Я поднимаю гантель. – Ты в порядке?

Джентльмен с проседью на висках даже не сбивается с ритма. Он продолжает тянуть рычаг тренажера, ухмыляясь мне через плечо.

– Мне стоит польститься? – спрашивает он.

– А?

Затем его глаза опускаются на мои штаны, и я смотрю вниз, видя чертов стояк, который снова начал пробиваться при мысли о Куинн.

Я отворачиваюсь. Сукин сын.

– Шучу, – кричит он вслед. – Я знаю, кому это, наверное, адресовано. Видел тебя на днях, ты тренировался здесь с ней.

– С кем?

– С Куинн Карутерс, – говорит он. – Местным пекарем.

Я резко разворачиваюсь. Кто этот парень? Зеленые глаза сверкают на фоне слегка обветренной кожи и пятидневной щетины. Может быть, на десять лет старше меня, но он в хорошей форме. Я его не узнаю. Мэдок, должно быть, знает его. Он знает всех.

Заметил ли он что–то между мной и Куинн?

– Это не… – запинаюсь я. – Это не то…

– Приятно тренироваться здесь так поздно, правда? – перебивает он меня. – Пусто, тихо, никаких лишних глаз…

Я хмурюсь.

Он снова улыбается мне.

– Когда у тебя есть особенное место, хочется оставить его только для себя. Я прав?

Я замираю. Похоже, мы говорим вовсе не о спортзале.

Он отпускает рычаг, берет полотенце и подходит ко мне.

– Хотя я не против делить это место с тобой, – говорит он, жестом указывая на мои штаны. – До тех пор, пока ты держишь эту штуку подальше от гребаных душевых.

Понятия не имею, что он несет, но я выдавливаю смешок на его последнюю шутку. Перед уходом я протягиваю ему руку.

– Лукас Морроу, – представляюсь я.

– Дикон, – говорит он, пожимая мою руку. – Доран.

Я киваю. Никогда о нем не слышал. Может, он всё–таки не знает семью Куинн.

– До встречи.

И я запрыгиваю на беговую дорожку, твердо намереваясь не слезать с нее, пока не устану настолько, что не смогу думать ни о чем, кроме как о дыхании, не говоря уже о трусиках, которые все еще лежат в моей постели.