Глава 16. Куинн

– Хорошего вам завтра дня! – кричу я, стоя в глубине пекарни. – Берегите себя!

– Пока! – отзывается Хейли, а за ней и остальные через дверь в переулке. Мы должны быть полностью готовы к послезавтрашнему Четвертому июля – предзаказы собраны, кексы и пироги испечены и охлаждаются, палатка установлена в парке. Завтра магазин будет закрыт, чтобы дать выходной всем, кто вызвался работать в праздник, и я жду этого с нетерпением. Может, смогу купить продуктов и сделать онлайн–заказы мебели для своего нового дома. У меня еще осталось немного денег.

– Коди, у тебя есть телефон? – спрашиваю я свою оставшуюся сотрудницу, которая заканчивает протирать витрину.

Она выпрямляется.

– Да.

Я достаю свой.

– Можешь дать свой номер?

Я пока не уверена, будет ли она больше, чем просто летним сотрудником. У меня сложилось впечатление, что она не сможет придерживаться долгосрочного графика, поэтому пока мы пробуем ставить ее на несколько смен подряд. Я просто платила ей наличными, но мне нужно оформить ее официально. Налоги и все такое…

– В праздник мы будем везде, – предупреждаю я ее. – Так будет легче найти друг друга. – Я протягиваю ей телефон. – Хочешь добавить свой номер?

Опустив глаза, она берет телефон и начинает набирать цифры.

Я забираю его обратно и добавляю ее в контакты.

– Будешь делать что–нибудь веселое завтра в свой выходной?

– Мне нужно убраться в доме Фэрроу.

Она говорит почти шепотом, но я уже привыкла.

Что значит, ей нужно убраться в доме Фэрроу?

– Это… работа? – спрашиваю я.

Она колеблется, будто задумавшись, прежде чем кивает.

Что заставляет меня сомневаться, платит ли он ей. Она отдает долг или что–то в этом роде? Помогает ли он ей в ответ?

Фэрроу был добр ко мне, но я знаю его недолго.

Я подхожу ближе.

– Он хорошо к тебе относится, да?

Она снова кивает, но я знала еще до того, как спросила, что она никогда не скажет, что нет. Она его боится.

Вопрос в том, должна ли она его бояться или она просто боится всех?

– Звони мне, если тебе что–нибудь понадобится, – говорю я ей. – Я всегда здесь.

Она сжимает губы, прежде чем повернуться и уйти.

Я задерживаюсь ненадолго. Заканчиваю с графиком, списком новых блюд в меню на следующую неделю, а также планирую время после праздника, чтобы заняться ларьком с мороженым. Было бы идеально открыть его к Четвертому июля, но самые жаркие дни еще впереди.

Я сажусь на велосипед и еду к дому родителей. Кажется, в моем шкафу до сих пор лежит многосуточный рюкзак, который я купила в старшей школе в тот период, когда думала, что пойду в поход по Аппалачской тропе. Он идеально подходит для того, чтобы перевозить много вещей за раз.

Через шесть минут я дома. Захожу внутрь, поднимаюсь наверх и ныряю в свою спальню, полная энергии, хотя проработала двенадцать часов. Сегодня вечером я буду в Уэстоне. В своем доме. Сидеть за своим столом, есть что–то из своей кухни. Мне все равно, будут ли это хлопья или крок–месье. Это мое.

Найдя рюкзак, я запихиваю туда необходимую обувь, одежду, запасные зарядки и хватаю со стены фотографии семьи. Повешу их в новом доме.

Я колеблюсь лишь мгновение. Было бы разумно дождаться одобрения кредита, прежде чем перевозить все это. Что, если возникнут проблемы?

Но я не могу ждать. У меня есть ключи. По сути, он мой.

Мысленно составляю список дел после праздника: оформить коммунальные услуги на свое имя, настроить Wi–Fi и как следует все отмыть. Место не грязное, но далеко не комфортное.

Выбегаю в коридор, открываю шкаф и краду постельное белье родителей. К счастью, в одной из комнат наверху моего нового дома есть односпальная кровать, а у мамы есть односпальные комплекты для тех, кто спит на диване, когда на праздники у нас полно гостей.

Схватив их, я несу сверток обратно по коридору. Открывается дверь ванной, и я замираю, глядя, как Лукас выключает свет. Он выходит в черных домашних штанах, пар клубится вокруг него, когда он вытирает волосы темно–синим полотенцем.

Он замечает меня и замедляет шаг, вода стекает по его груди. Простыни весят не меньше грузовика, но я не могу отвести взгляд от его груди. Мой взгляд опускается на подтянутый живот и стройную талию. Он такой высокий и стройный…

Я отвожу взгляд, моргая.

– Уже полдень, – ворчу я. – Ты только встал?

– Я встал примерно в то же время, что и ты, – возражает он, забирает у меня простыни и идет за мной в мою комнату. – У меня были рабочие звонки в Дубае, а потом я помогал Фэллон на мастер–классе, пока не вернулся и не поплавал в бассейне.

Я открываю рюкзак и хватаю у него часть вещей, запихивая простыни внутрь.

Пульс учащается. Я хотела спросить его, почему он просто исчез прошлой ночью, но он в моей комнате. Полуголый.

Я только что упаковала купальник. Он не хочет снова поплавать со мной в бассейне?

Я облизываю губы, выхватываю одеяло из его рук и тоже складываю его в рюкзак.

– Что ты делаешь? – спрашивает он, вытирая мокрые волосы полотенцем.

– Перевожу очередную партию вещей.

Я бросаю в рюкзак несколько книг, лосьоны, масло для кутикулы и свечу с прикроватной тумбочки. Мысленно добавляю пункт «Арендовать грузовик для переезда». Я не могу и дальше собирать рюкзаки, как будто собираюсь ночевать у кого–то. У меня есть полки с книгами, коробки со старыми памятными вещами, и я уверена, что родители разрешат мне взять с собой спальную мебель. Но я все же спрошу.

Роясь в ящике, я достаю горсть нижнего белья и шелковые шорты для сна, запихивая их в рюкзак. Он отходит на пару шагов, но все равно нависает надо мной, как великан. От его тела исходит аромат апельсина и ванили. Это мой гель для душа. Он воспользовался моим средством для мытья тела. Что–то сжимается между бедер, и я резко разворачиваюсь, собирая еще одежду.

– Это место нуждается в хорошем ремонте, – замечает он. – Может, стоит пожить дома, пока оно не станет более пригодным для жизни.

Я тихо говорю ему:

– Мне нравится, как все есть.

– На что это похоже?

Он выглядит так, будто я снова рассказываю ему о круассане, но я не знаю…

Я не знаю, как это описать. Дом пустой, неуютный и немного грязный, совсем не похожий на меня.

– Куинн?

Уголки моих губ приподнимаются от радости, и единственное, что приходит мне на ум, когда я думаю о доме 01 на Нок–Хилл, – это возможность.

Возможность.

– Как будто там со мной что–то случится, – говорю я ему.

Вот что это такое. Бурные ночи и туманные рассветы, и, может быть, я не буду в них одна.

Его брови взлетают вверх, голос звучит резко, и я едва сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть. Это определенно было не то, что нужно было сказать.

– Что это значит? – спрашивает он.

Я поднимаю рюкзак, просовываю руки в лямки и закидываю его за спину.

– Увидимся через пару дней, – отвечаю я, храня свои секреты при себе, хотя, похоже, мне с трудом удается их сдерживать.

Оставив его в своей комнате, я выхожу из дома, сажусь на велосипед и еду домой под раскаты грома.

Воздух становится тяжелым, тучи сгущаются, ветер хлещет меня по лицу.

Есть миллион причин бояться покупки дома, который я едва могу себе позволить, в районе, где я не уверена в своей безопасности, но с каждой минутой, уводящей меня глубже в эту ошибку, я чувствую себя лучше. Я никогда ничего не делала сама, кроме пекарни. У меня нет своих друзей. Я не путешествую без семьи. У меня нет прошлого. Черт, у Дилан прошлое богаче, чем у меня.

Мои родители имеют полное право беспокоиться, но я начинаю понимать, что это нормально. Мои братья могут драться и кричать сколько угодно. Но в конце концов я взрослая.

И я не могу поверить, что только что снова ушла от Лукаса – когда мы могли бы быть одни в доме моих родителей. Если бы это был Лукас восьми или десятилетней давности, я бы осталась. Он изменился.

Единственное, меня сейчас беспокоит, – это ситуация с машиной.

Я далеко от дома родителей, Uber не ездит в Уэстон, а если я хочу показать, что я самостоятельный взрослый человек, то не стоит и дальше пользоваться тем, что меня подвозят родственники. Пора обзавестись служебным автомобилем.

Я расправляю плечи, рюкзак с каждой милей становится все тяжелее. Я похлопываю себя по ноге, но, кажется, сунула кошелек в рюкзак, а в кармане нет мелочи.

Я кряхчу, проносясь мимо затонувшей машины далеко внизу.

– В следующий раз, – бормочу я.

Проезжая через складской район, я смотрю на пустые окна, темные дверные проемы и заброшенные переулки, но все равно чувствую взгляды. Будто призраки никогда не убегали от наводнения.

В Уэстоне все еще живут люди. Достаточно, чтобы школы работали. Бедные районы оказались самыми стойкими.

Река течет с более высокой отметки, и Нок–Хилл – более богатый район, похожий на Верхний Вест–Сайд Нью–Йорка – пострадал сильнее всего. Улицы были затоплены, предприятия разрушены, и большинство эвакуированных так и не вернулись. К счастью, основные жилые помещения таунхаусов – которые сейчас больше черные, чем коричневые – уцелели. Затопило только подвальные уровни.

Я подъезжаю к своему дому, еду по тротуару, потому что машины перекрывают оба конца улицы. Столы выстроены вдоль обочин с обеих сторон, пока Фэрроу складывает шлакоблоки, устанавливая решетку сверху. Мне требуется мгновение, чтобы понять, что он делает, но похоже на самодельный мангал.

– Что затеваешь? – кричу я ему, паркуя велосипед.

Вокруг него люди – несколько мужчин, которых я не встречала, и несколько знакомых лиц среди девушек. Подруги Дилан.

Он подбегает ко мне.

– Уличная вечеринка. Ты идешь?

Сегодня?

Я поднимаюсь по ступенькам.

– Почему бы не подождать до Четвертого июля?

– Потому что мы врываемся в Фоллз на Четвертое.

Я бросаю на него взгляд, вылезаю из рюкзака и достаю из кармана ключ от дома.

– Испортите праздник моего брата – мы больше не друзья.

Мне плевать, как хорошо мы ладим. Мэдок слишком много работает.

Я начинаю заходить в дверь, но Фэрроу подходит справа и наклоняется к моему уху, останавливая меня.

– Позади меня, на оконной раме, камера, – тихо говорит он.

Я поднимаю глаза, смотрю чуть дальше него. Маленький объектив установлен снаружи на одном из окон моей гостиной.

Она была здесь, когда я покупала дом?

– Еще две сбоку от дома, – продолжает он, – и одна сзади. Морроу установил их сегодня утром, пока ты была на работе.

Лукас?

Я перевожу взгляд с Фэрроу на камеру и обратно. Он установил камеры снаружи моего дома сегодня утром, пока я была на работе?

– Они будут транслироваться на устройство. Вероятно, на его телефон, – говорит мне Фэрроу.

Этот козел! Он сказал, что помогал Фэллон в мастерской, отвечал на рабочие звонки… Удобно умолчал, что установил систему безопасности на моем доме, к видео с которой у меня нет доступа!

Я стискиваю зубы.

– Спасибо.

Он кивает мне и возвращается к своей компании. Я захожу внутрь, запирая дверь.

Бросаю сумку на пол, готовая сорвать все камеры с моего гребаного дома. Мои братья велели ему их установить? Они тоже за мной следят?

Но нет, они бы сначала взбесились, если бы узнали, что я купила дом. Джаред не смог бы удержаться и не устроить истерику.

Я достаю телефон из рюкзака и собираюсь позвонить Лукасу. Или написать ему. Как он посмел взять на себя смелость принимать такое решение о моем доме, и давайте ни на минуту не будем притворяться, что это потому, что он на самом деле беспокоится о моей безопасности! Не его дело, и не моих братьев, и даже не моего отца, если уж на то пошло, – знать, задерживаюсь ли я допоздна, приглашаю ли я мужчин или вообще не прихожу домой по вечерам. Я могла бы накричать на него. Что, по его мнению, он должен увидеть и что он собирается с этим делать? Еще больше меня разозлить?

Я сжимаю телефон в руке, расхаживая взад–вперед, готовая обрушить на него свой гнев.

Но он этого ожидает. Даже если бы я не заметила камеры, он бы предположил, что кто–то видел, как он их устанавливал, и вместо того, чтобы предупредить меня, когда видел меня ранее, он решил позволить мне вернуться домой, пока он пытался уйти от ответственности.

Я не хочу еще одной ссоры.

Я хочу мести.

Пересекая гостиную, я хватаю кепку «Cubs» с дивана и поднимаю окно, морщась от скрипа, который издает ржавый старый металл. Высовывая голову наружу, слышу музыку Фэрроу из автомобильных динамиков, пока все готовятся к вечеринке, и смотрю вверх на камеру, направленную на мое крыльцо.

Когда он проверит свое приложение, он увидит видео, где Фэрроу разговаривает со мной минуту назад. Поднимаясь и оставаясь вне поля зрения, я накидываю кепку на переднюю часть камеры, а затем наклоняю ее на шаровом шарнире так, чтобы она смотрела внутрь моего дома. Прямо в гостиную.

Она, без сомнения, активируется движением, но он может подумать, что это из–за ветра или просто сбой.

Снимая кепку обратно, я закрываю окно и сажусь на диван. Доставая телефон, звоню Дилан. У меня нет терпения обсуждать это в сообщениях.

– Привет, – отвечает она.

– Вы, ребята, можете уйти ненадолго сегодня вечером? – спрашиваю я ее.

Они довольно заняты в летнем лагере, но так как их парни тоже там работают, они не хотят быть где–то еще, кроме как с ними.

– Кто может уйти?

– Все вы, – отвечаю я.

Хантер, Кейд, Хоук… все.

Она замолкает, хрустя чем–то у меня в ухе, пока ест.

– Я могу это устроить, конечно.

Я замечаю свой блокнот на журнальном столике, ручка все еще брошена с тех пор, как я читала его прошлой ночью, и у меня появилась еще одна идея, которую я хотела бы добавить к списку. Меня бросает в жар, когда я вспоминаю, что Лукас был здесь один прошлой ночью. Он это видел?

Легкие пустеют. Вот почему он ушел прошлой ночью без слов. И, наверное, поэтому решил, что мне нужен больший присмотр.

Я захлопываю блокнот.

– Приезжайте в тот дом, где ты жила во время Недели Соперничества. – Я прочищаю горло. – В 8 вечера.

– Будет алкоголь?

Я слегка закатываю глаза. Это было ожидаемо. Без алкоголя ни одна вечеринка не обходится.

– Да.

– Куинн! – шокированно восклицает она. – Ура!

– Заткнись.

Я вешаю трубку, качая головой от того, как все меня недооценивают.

Но мне бы очень хотелось увидеть выражение лица Лукаса, когда начнут приходить уведомления.

***

Несколько часов спустя Хоук рычит на меня.

– Ты купила это место?

– Музыка слишком громкая! – кричу я поверх плейлиста Мэйс, гремящего на моей Bluetooth–колонке. – Я тебя не слышу!

Он хмурится, пока я опираюсь задницей о колонну между прихожей и гостиной, сжимая пластиковый стаканчик с чем–то, что приготовила Дилан.

Хоук точь–в–точь как Джекс. Они не любят сюрпризы. К счастью, я знаю, что они годами держали то убежище в секрете, так что если они хотят, чтобы их секрет был в безопасности со мной, то и мой секрет должен быть в безопасности с ними. По крайней мере, на несколько дней.

Дилан подходит, таща за собой Хантера оттуда, где они танцевали. Она отталкивает Хоука от меня.

– Отведи Аро на чердак и осмотритесь там.

Кейд протягивает ему шот, и Хоук залпом выпивает его, не сводя с меня своих лазурно–голубых глаз. Они не то чтобы подозрительные, хотя я уверена, он гадает, есть ли у меня еще что–то в рукаве, но они скорее раздражены. Будто он провалил свой долг быть всевидящим оком.

Аро берет его за руку и ведет вверх по лестнице. Свет гаснет, но толпа слишком плотная, чтобы понять, кто нажал на выключатель. Фэрроу прижимается к какой–то девушке у окна, а его парни, судя по шуму смеха, вероятно, все еще на кухне.

Коди, Мэйс и еще несколько человек развалились на диванах и креслах. Коди откинулась на подлокотник, обнимая себя за колено, и улыбается, но улыбка у нее настороженная. Как всегда. Я думала, что на своей территории она будет вести себя по–другому, но, похоже, она везде такая же тихая.

Кейд подбрасывает сырный шарик в воздух и ловит его ртом, пока какой–то недовольный парень спорит с ним о футболе или чем–то таком, а Хантер обнимает Дилан сзади, и мы втроем смотрим, как в парадную дверь заходит все больше людей.

Предполагалось, что будут только Фэрроу, моя семья и, может, Мэйс. Если бы я знала, что буду снабжать алкоголем кучу незнакомых малолеток, я бы струсила. К счастью, Мэйс поставила кого–то у двери собирать ключи.

Я убираю волосы за ухо, глядя на окно, где снаружи висит одна из камер. Я смотрю на нее, а она смотрит в ответ на меня.

Ты смотришь?

Бьюсь об заклад, да. Если у него включены уведомления, то он получает их каждый раз, когда обнаруживается движение. А здесь много движения.

– Мой отец с ума сойдет, – говорит Дилан сквозь музыку.

– Рано или поздно, – добавляю я. – Выпьем за то, чтобы вы, ребята, хранили этот секрет так же хорошо, как Карнавальную Башню.

Она морщится, но чокается со мной, когда я протягиваю ей рюмку. Уверена, что ребята ввели ее в курс дела.

Я изучаю список людей, которые знают, что я купила дом, и, честно говоря, никто не является слабым звеном. Лукас может проболтаться в порыве эмоций, но как бы Хоук ни опекал, а Дилан иногда ни с того ни с сего ни выбалтывала все, что у нее на уме, они оба умеют держать язык за зубами, когда дело касается родителей.

– Значит, ты говорила с Диконом, – говорит Хантер.

Я бросаю на него взгляд. Его кожа уже загорела на солнце, а светлые волосы, как обычно, торчат в разные стороны.

– Каким он был? – спрашивает он.

Этот пугающе спокойный голос в трубке снова звучит в моем ухе, заставляя мое сердце биться быстрее. Каким он был?

Я пожимаю плечами. У меня такое чувство, что он был на таймере. В моей голове проносится образ быстро сгорающего фитиля.

Когда я не отвечаю, Дилан говорит мне:

– Это был их дом. – Ее глаза обводят комнату. – Они с Манасом принимали здесь Уинслет во время обмена пленными более двадцати лет назад. С тех пор ее никто не видел.

Наверное, я знала все это из карты убийств, которую они нарисовали в Карнавальной Башне, но история дома давит, и я думаю о нем. Об этом голосе. О мужчине, намного моложе, чем сейчас, здесь, с ней. О нем ли она писала в своем дневнике? Или о другом? О Манасе.

Кого из них она любила? А кого нет?

Я замечаю, что Дилан и Хантер все еще смотрят на меня. Думают, я недостаточно обеспокоена?

Я обеспокоена. По крайней мере, один из братьев мне звонит. За мной следит старая машина, и я владею не одним, а двумя местами, которые когда–то принадлежали людям, которые, вполне возможно, были последними, кто видел Уинслет МакКрири живой.

Они все еще считают этот дом своим? Я опускаю взгляд на мгновение. Я ожидала сожалений о покупке, но продолжала идти вперед, отчаянное желание свободы брало верх. Но, возможно, я откусила больше, чем могу прожевать.

Я смотрю за спину Дилан и вижу, как Ной бросает Кейду пиво.

– Ной? – зову я.

Он смотрит на меня.

Я шучу:

– Думаю, Дилан станет спокойнее, если ты проверишь мою спальню на наличие привидений.

– Ее спальню, ты имеешь в виду, – дразнит Дилан.

Уинслет.

Я беру напиток и поднимаюсь по лестнице, осознавая, что камера безопасности Лукаса может видеть, как я исчезаю за углом с Ноем на хвосте.

Захожу в спальню, радуясь, что она пуста. Я подозревала, что кто–то мог прокрасться сюда, чтобы развлечься. Занавески колышутся на ветру из окна, которое я оставила открытым. Выглядывая наружу, вытягиваю шею и вижу людей на улице справа. Светлые волосы развеваются на ветру у девушки, сидящей на багажнике брошенной машины у обочины. Она пьет из термоса Hydro Flask.

Волосы напоминают мне Томми Дитрих, но точно сказать не могу.

– У тебя не очень–то большая кровать, – говорит Ной, входя в спальню.

– Но ты только понюхай этот ветерок. – Ветер ласкает мои волосы. – К следующему лету, когда я обновлю кухню и испеку что–нибудь вкусненькое, здесь будет еще лучше пахнуть.

Втиснувшись рядом со мной, Ной опирается руками на подоконник и смотрит на узкую дорожку между моим домом и домом Фэрроу. В большой спальне стояла только односпальная кровать – достаточно большая для одного человека, – но я не ожидала, что там будет какая–то мебель, так что я благодарна за то, что есть, пока не привезу свою.

Мне не терпится заменить и диван внизу. Кухонный стол какой–то винтажный Ethan Allen. Я оставлю его. Мне нравится.

Еще одна камера висит над моим окном, она направлена на улицу.

Ной поворачивается ко мне.

– Тебе ведь не помешал бы сосед по комнате, да?

Я выпрямляюсь, втягиваясь обратно внутрь комнаты. А?

Он размышляет, в его голубых глазах пляшут огоньки из–за выпитого алкоголя.

– Твой брат – стабильный источник дохода, и меня часто нет дома, так что для тебя это почти как бесплатные арендные деньги.

Неплохое предложение, особенно учитывая, что мне нужно купить служебную машину, и я не хочу больше ничего брать у родителей. Они оплатили колледж и отдали мне пекарню по очень выгодной цене на деньги, которые мама подарила мне, когда мне было семнадцать. Ирония от меня не ускользает. Действительно ли это независимость, если я использовала деньги, которые не заработала сама, чтобы ее получить?

Остальное теперь зависит от меня.

Но не думаю, что хочу жить с кем–то. Для человека, который всегда был одинок, я не спешу иметь еще одно взрослое присутствие рядом. По крайней мере, не романтическое.

Я дразню:

– Не думаю, что мне захочется каждое утро пить кофе с твоей личной жизнью

Он усмехается, забирая мой напиток.

– Как будто они все еще будут здесь к утру.

Я закатываю глаза, пока он жадно пьет, а потом забираю у него стакан и тоже делаю глоток.

– У него есть потенциал, – говорит он, – у этого района.

Я тоже так думаю. Маленький голос в голове думает о мелочах, о пятнадцатилетней Томми, пьющей на улице в компании парней постарше, или о том, как проникнуть в жизнь Коди и чем она занимается, когда не работает на меня…

Или о Фэрроу и том, что он прячет за закрытыми дверями и остроумными шутками. Все это – ответственность, по крайней мере до некоторой степени. Меняю ли я одни обязанности на другие?

Но мне нравится вид из моего окна.

– Я только что обрела независимость, – тихо говорю я. – Думаю, попробую побыть одна какое–то время.

Я снова смотрю на него, вижу, как он кивает. Ему не нужно объяснять.

– Но… – начинаю я. – На этой улице есть и другие дома на продажу.

Он усмехается, возвращаясь к окну рядом со мной. Мы смотрим на трехэтажные таунхаусы из коричневого камня, разваливающиеся после стольких лет запустения. Мародеры разрушили интерьеры, а разбитые окна пропускали внутрь десятилетия снега, дождя и ветра. Мой дом – один из лучших, так как его история сделала его скорее святыней, чем целью.

Не многие хотят переезжать в умирающий район с низкой стоимостью недвижимости и тратить тысячи долларов на ремонт.

Но Ной, возможно, захочет.

– Хотя Фэрроу, наверное, не даст тебе разрешения, – говорю я ему.

Глаза Ноя вспыхивают весельем, пока он смотрит вниз на узкий переулок между моим домом и домом Фэрроу.

– Вот как?

Но он говорит так, будто это вызов.

Что–то подсказывает мне, что Фэрроу не позволяет ничему, что ему не по душе, происходить в Нок–Хилл, и я не уверена, нравится ли ему Ной Ван дер Берг, но он точно будет лезть к нему здесь.

Музыка внизу стихает, вибрация сквозь пол внезапно прекращается.

Какая–то мебель двигается, кто–то кричит.

Я выпрямляюсь.

– Что–то случилось.

Ной следует за мной из спальни, рык останавливает меня на месте наверху лестницы.

– Все вон!

Я смотрю на Ноя.

– Копы? – говорит он.

Я делаю шаг, как раз когда Лукас вылетает из гостиной обратно в прихожую и распахивает дверь.

Поворачиваясь к Хоуку, он говорит сыну моего брата:

– Уходите. У нее и так будут большие неприятности. Не усугубляйте.

У меня будут неприятности? Он серьезно?

Я ожидала, что он позвонит и отчитает меня. Или, может, незаметно проберется, когда увидит вечеринку на своих камерах.

Но он врывается сюда, будто это его гребаный дом.

– Живо! – кричит Лукас, когда никто не двигается.

Какого черта он делает?

Один из друзей Фэрроу выходит вперед.

– Ты, блять, кто такой, чувак?

Но Лукас не колеблется. Стаскивая футболку через голову, он разворачивается.

– Вон! – кричит он.

И я вижу то же, что и все остальные. Татуировка спускается с его правого плеча, огибает лопатку и исчезает, спускаясь к ребрам и талии.

– О, черт! – восклицает кто–то.

В комнате воцаряется тишина, и я хватаюсь за перила, вытягивая шею, чтобы рассмотреть рисунок, но он двигается слишком быстро.

– Уходите! – Лукас взмахивает рукой, указывая на дверь.

И вот так просто все вываливаются из дома.

Не идут.

Бегут.

– Уходим! – слышу я чей–то голос.

– Вы слышали его, – зовет Мэйс. – Все вон!

Замешательство парализует меня. Почему они его слушаются?

Тела сталкиваются, толкая друг друга, пытаясь протиснуться в дверь.

– О Боже, – вырывается у одной из подруг Аро из Уэстона. – Вы это видели?

– Это была настоящая, блять, татуировка, – говорит кто–то еще.

Мой взгляд фокусируется на Лукасе, глаза горят так сильно, что становится больно.

Я резко поворачиваю голову к Ною, жестом приказывая ему следовать за всеми и убираться. Я не хочу, чтобы он попался на пути Лукасу.

Он колеблется, но я отступаю в сторону, молча поощряя его, кивая на дверь. Когда место пустеет, Лукас сверлит меня взглядом, и я удерживаю его, не моргая.

Эта татуировка. Я забыла о ней. Она была у него в тот день в домике у озера, когда я была ребенком.

Дверь захлопывается за последними гостями, и я слетаю вниз по лестнице, подбегая к нему.

– Что это, черт возьми, было? – рявкаю я.

Я обхожу его, пытаясь разглядеть татуировку на его спине, но он поворачивается, и мы оказываемся лицом к лицу.

Его голубые глаза пылают огнем, глядя на меня сверху вниз. Жар исходит от его тела, он дышит так, будто умирает от желания причинить мне боль, и я не уверена, что это меня вообще пугает.

– Почему… – Я сглатываю, смачивая пересохшее горло. – Почему казалось, что они тебя знают?

Они подчинились ему, как только увидели татуировку.

Но он игнорирует мой вопрос.

– Ты недостаточно взрослая, чтобы жить одна. – Он хмурит брови. – Ты думала, что это сойдет тебе с рук?

– Ты мне не отец!

Он проводит рукой по волосам, явно теряя самообладание.

– Аварийный дом в полуразрушенном районе, – бормочет он, – по соседству с закоренелым преступником, к которому приходит и уходит дюжина мелких засранцев, которые с удовольствием подсыплют тебе что–нибудь в напиток! – Он нависает надо мной. – Ты забыла упомянуть об этом! Или это было нарочно?

От его громкого голоса у меня закладывает уши, сердце бешено колотится, но я больше не кричу. Я не могу понять, что исходит от него – энергия, тепло, страсть, – но я хочу, чтобы он продолжал. Впервые с тех пор, как он вернулся домой, мне кажется, что он близок к тому, чтобы быть честным.

Он продолжает, едва слышно:

– Обслуживание несовершеннолетних, и кто знает, у скольких из них были при себе наркотики. – Затем он снова поворачивается ко мне. – И какого хрена ты делала наверху с Ноем Ван дер Бергом?

– Ты все это заметил, просто войдя в дверь? – спрашиваю я спокойным голосом, стоя перед ним. – Ты знал, что у меня вечеринка? Поэтому ты здесь?

Давай. Признай, что следишь за мной с помощью камер наблюдения, о которых ты тоже забыл упомянуть.

Он лишь качает головой, подходит к кофейному столику и хватает блокнот. Лукас открывает его на том месте, где он лежал, когда он был здесь прошлой ночью. Я вижу свой почерк, написанный синими чернилами, пока он сжимает сложенную книгу в кулаке.

Список подарков на день рождения, которые я действительно хотела в последние несколько лет. Я перевожу взгляд на него.

– Да, я знаю, что у тебя на уме. – Его едва сдерживаемый рык пугает меня больше, чем его крик минуту назад. – Ты не способна принимать ответственные решения. – Он бросает блокнот на столик в прихожей рядом с нами. – Твои гормоны зашкаливают, и ты едешь домой.

Почему? Потому что я нормальная? Потому что я хочу чувствовать? Потому что у меня есть физические желания, как и почти у всех? В этом нет смысла. Ни в его словах, ни в его поступках нет смысла.

Но, к своему удивлению, я не спорю. У него на шее выступил пот. Его щеки пылают. Его взгляд пронзает меня, как пуля.

Я свожу его с ума.

Я протягиваю руку и обнимаю его за талию, притягивая к себе.

– Можно посмотреть?

Мой голос едва громче шепота, но он смотрит мне прямо в глаза. Его тело застыло, но я замечаю, что его взгляд дрогнул. И я хватаюсь за эту возможность, мягко обхватываю его руками и опускаю взгляд на его спину, на ту самую татуировку, которую видела много лет назад.

Прижимаясь пальцами к его коже, я чувствую, как он напрягается, пока я провожу большим пальцем по черным ветвям. Они вьются над его лопаткой, спускаются по правой стороне спины, огибают ребра и исчезают под поясом джинсов.

Я колеблюсь, что–то в этих линиях кажется мне знакомым. Что–то не так с побегами, растущими из ветвей.

– Это…

Это не ветвь.

– Это река, – бормочу я. – Река между Шелбурн–Фоллз и Уэстоном.

И я единственная в Уэстоне, кто не знает, что эта татуировка что–то значит. Они боялись ее больше, чем кто–либо в Фоллз боится, когда видит татуировку Грин–стрит.

Я снова обхожу его, останавливаясь перед ним.

– Ты не можешь вечно держать меня при себе. – Я тянусь к столику и начинаю забирать свой блокнот обратно. – Когда–нибудь…

Но он с силой опускает руку на мою, и я вытаскиваю палец, проводя им по списку, пока он пытается забрать блокнот.

– …кто–нибудь подарит мне все подарки на день рождения, которые я действительно хочу, – тихо говорю я.

Я смотрю вниз, видя, как мой палец указывает на пятый пункт. «Почувствовать, каково это, когда с меня срывают трусики.»

Глядя ему прямо в глаза, я расстегиваю свои черные шорты. У меня сжимается сердце, потому что я жду, что он меня остановит, но я слишком быстро двигаюсь.

Или он настолько парализован, что не понимает, что происходит.

Я роняю шорты на пол и стою в трусиках и маленькой белой блузке, которая доходит только до пупка.

Его жесткий взгляд не отрывается от меня, и я не сутулюсь, хотя знаю, что он сейчас закричит. Или схватит меня, зашвырнет в мою комнату и запрет там до тех пор, пока я не буду вести себя хорошо.

Я едва замечаю, как гаснет свет, или слышу шум снаружи, когда район погружается во тьму.

Я усмехаюсь, качая головой и отступая.

– Можешь идти.

Ему больше нет места в моей жизни.

Поворачиваясь, я иду через гостиную и чувствую его руки, еще не дойдя до кухни. Он разворачивает меня и прижимает к стене.

Я почти не реагирую, просто поднимаю подбородок. Я вроде как ожидала этого. Он точно такой же, как в историях, которые я слышала о своих братьях, когда они ухаживали за женщинами. Он точно такой же, как они.

Но пока я смотрю на него, стоя с ним лицом к лицу, а он сжимает мои плечи, меня не покидает ощущение дежавю. В последний раз мы вот так стояли под причалом у озера, и мой нос был прямо у него под подбородком, как сейчас. Только тогда он сидел на корточках.

– Ты просто хочешь оставить меня прежней, – шепчу я ему.

Я не питаю иллюзий, что он сделает какой–то шаг, прикоснется ко мне или поцелует. Он этого не сделает.

– Куинн? – говорит Фэрроу откуда–то из–за спины Лукаса. – В районе отключили свет. Такое бывает. Ты тут в порядке?

Должно быть, он только что вошел в мою парадную дверь, но я не отрываю взгляда от Лукаса.

– Я в порядке. – Я слегка улыбаюсь, дразня. – С Лукасом я всегда в полной безопасности.

Я пытаюсь выбраться из пространства между ним и стеной, но Лукас сжимает мои запястья в кулаках, разворачивает меня и прижимает к штукатурке, прижимаясь ко мне сзади.

Я хмурюсь, у меня перехватывает дыхание. Что он делает?

– Фэрроу? – выдыхаю я.

Я выкручиваю запястья, на лбу выступает пот, пока я пытаюсь освободиться.

Но я не могу вырваться.

Я, блять, не могу вырваться.

Я вытягиваю шею, пытаясь привлечь внимание Фэрроу, но вижу только, как закрывается входная дверь.

Фэрроу оставляет меня.

Лукас отпускает мои руки, его тело все еще прижато к моей спине, а пальцы касаются моего виска. Он убирает волосы за ухо.

Я шепчу, и меня осеняет догадка.

– Они тебя знают.

– Лучше, чем ты, – насмехается он мне в ухо.

Я широко раскрываю глаза, его голос вдруг звучит совсем по–другому. Как у незнакомца.

От этого у меня внутри все сжимается.

Все это – его отсутствие все эти годы, его секреты – связано с Уэстоном.

Они знали его – или знали о нем – до того, как узнали меня.

Его нос касается моего уха, дыхание ласкает щеку, и я чувствую, как его рука скользит по моей спине к трусикам.

Я перестаю дышать на секунду, не моргая, когда он просовывает палец под кружевную резинку, и мне кажется, он сейчас сорвет их, как я хотела на свой день рождения, когда мне было восемнадцать.

Он прижимается ко мне сзади, его влажный рот у моего уха, он стягивает их обеими руками, и я замираю, когда он бросает их на пол.

Оглядываясь, я вижу, как он приседает, стягивая трусики по моим ногам на пол. Я выхожу из них, моя киска наполняется теплом и пульсирует, когда он перебирает хлопок пальцами, а затем смотрит на меня снизу вверх, засовывая мои трусики к себе в карман.

У меня отвисает челюсть.

Я оборачиваюсь, наблюдая, как его взгляд опускается к полоске волос между моими бедрами. Его грудь вздымается, и он приподнимается, прижимаясь своим лбом к моему, а его рука скользит между моих ног.

Проводя пальцами по моей промежности, он размазывает влагу по коже, пока его челюсть не становится твердой и напряженной. Он хватает меня за задницу, сжимая.

Мое тело дрожит, дыхание учащается, когда он целует меня в лоб и не отрывается от него. Я развязываю шнурок на своей блузке, распахиваю ее и спускаю одну сторону на руку. Он немного отстраняется, не сводя с меня глаз, и мне кажется, что вся кровь в моем теле сейчас прильнула к животу. Боже…

Он обхватывает меня руками за талию, прижимает к себе и обнимает, и я делаю то же самое. Мы оба прижимаемся губами к шее друг друга.

– Прикоснись ко мне, – умоляю я.

Он сжимает мои волосы в кулаках, открывает рот, словно собирается меня съесть, но потом...

Он отталкивается от меня, тяжело выдыхая.

– Ох, блять, – рычит он, потирая глаза.

Кожа покрывается мурашками, между ног все болит.

Нет.

Длинный, толстый бугор упирается в его джинсы изнутри, и сейчас мне плевать, что он там говорит. Он не может скрыть того, чего, как я знаю, хочет. Я дрожу, и не знаю, от желания это или от страха. Не уходи. Пожалуйста, не уходи, черт возьми.

Выпрямляясь, он отступает, а я не прикрываюсь. Черт бы его побрал, нет!

Он идет в прихожую, подбирает футболку и возвращается, бросая ее мне. Я ловлю ее, когда она шлепается о мое тело.

– Теперь никто к тебе не прикоснется. – Он сверлит меня взглядом. – Никто, кроме меня.

Потому что они думают, что я принадлежу ему. И кем бы он ни был на самом деле, они боятся этого.

Он начинает уходить, и я не собираюсь его догонять, но и с крючка он не соскочит.

– Ты пропустил восемь дней рождения, – напоминаю я. – Восемь подарков.

Я все еще хочу, чтобы с меня сорвали трусики и все остальное, а у него уже заканчивается время.

Он вырывает лист из блокнота, складывает его и засовывает в карман, как будто я могу забыть, что на нем написано. Он распахивает дверь, оглядывается на меня, и его взгляд смягчается.

– Запри дверь… – говорит он.

…детка. Просто скажи это. Запри дверь, детка.

Пульс бешено колотится в висках, пот холодит спину.

Но он уходит, плотно закрыв за собой дверь, и я бросаю ему в спину свою блузку.

Сукин сын.

Я натягиваю его футболку через голову, его запах окутывает меня, пока я иду к двери и запираю ее. По рукам бегут мурашки.

Пол наверху скрипит, ветки царапают окно, музыка вибрирует сквозь стены снаружи.

– Ты думаешь, что у тебя все под контролем, – шепчу я ему вслед, чувствуя, как от жара между ног у меня трепещут веки. – Посмотрим.