Глава 14. Куинн

Я жую ластик от карандаша. Измельченная ежевика…

Лежа на животе в поле у одной из трасс Фоллзтауна, я записываю ингредиент в блокнот и добавляю шоколадный соус.

Но затем вычеркиваю его и пишу вместо него шоколадную крошку. Молочную шоколадную крошку. Соус только перебьет коричневый сахар и масло, а мне нужны вкрапления сладости.

– О, он такой забавный, – воркует Мэйс.

Вкрапления. Сладости. – записываю я в блокнот. Мне нравится, как это звучит.

Дилан, Аро и их друзья сидят вокруг меня с Bluetooth–колонкой и сумками–холодильниками, Коди обнимает колени, а Мэйс откинулась на руки с парой других девушек, чьих имен я не помню.

– Кто он? – спрашивает Мэйс.

Что еще, что еще… Один лишний яичный желток, точно.

– Куинн?

Кукурузный крахмал, сахар, соль, ваниль, разрыхлитель…

– Куинн, – строго говорит Мэйс.

– Что?

– Кто тот блондин в черной футболке? – спрашивает она меня. – Тот, под капотом с твоими братьями? Похож на Фэрроу, но с большим количеством мышц.

Компас открыт на траве, стрелка колеблется.

Я поднимаю глаза на трассу, вижу Лукаса с Джаредом, Мэдоком и Джексом, все они стоят вокруг чьей–то машины, улыбаются и обсуждают что–то интересное, что находится под капотом.

Мое тело мгновенно отзывается на его вид: джинсы, крепкие руки, скрещенные на черной футболке. Широкие плечи, рельефная грудь...

Я скрещиваю ноги в лодыжках, покачиваю ими и опускаю взгляд в одну из своих многочисленных блокнотов.

– Лукас Морроу.

Я вроде как надеялась, что он уже проснется, когда я уйду сегодня утром. Я никогда раньше не ночевала с ним в одном доме и почти не спала. Все, о чем я могла думать, – это встать и приготовить пиццу, гадая, не выманит ли его запах из постели. Месяц назад я бы с удовольствием предавалась фантазиям о том, что могло бы произойти, если бы мы были в доме одни.

Теперь я слишком зла. Все еще.

– Морроу… – бормочет она. – Это имя звучит знакомо.

– Вечеринка накануне была в его честь, – замечает Дилан, присаживаясь рядом с Аро.

Лукас всю ночь просидел в гостевой комнате, а утром позволил мне уйти без каких–либо расспросов, допросов и приказов.

И без его запаха, витающего у меня за спиной.

Я снова смотрю на него, вижу, что его руки теперь в карманах, и он выглядит расслабленным, шутя с Джексом. Пульс между ног стучит, и я вздыхаю, снова и снова вписывая ингредиенты в свой чертов блокнот. Мука. Как пекарь может забыть муку?

Мой телефон загорается, и я вижу сообщение от мамы.

«Тебя подвезут до дома?»

Я приподнимаю бровь. Даже с Бермуд мои родители отслеживают меня.

Я беру телефон и набираю ответ. «Все здесь – не волнуйся».

У меня на выбор куча транспорта.

Я даже не знаю, зачем я здесь. Мало того, что мой отец терпеть не может, когда я тусуюсь на трассе с группами путешествующих мотоголов, у которых в каждом городе есть девушки, так я еще и сама не в восторге от этой компании.

Я просто не могла вынести вещи из своей комнаты, пока там был Лукас, и в то же время не хотела сидеть дома одна и выглядеть жалкой из–за отсутствия социальной жизни в его присутствии. Наверное, я могла бы пойти в спортзал.

Но, как оказалось, он тоже собирался сюда. Может, он пытался избегать меня.

«Люблю тебя», – пишет мама.

Я отправляю ей смайлик–сердечко.

«И папа говорит, что любит тебя, и чтобы ты не забыла о встрече с Томом на следующей неделе».

Я выдыхаю и отодвигаю телефон. Том Снайдер. Наш финансовый консультант. Папа хочет, чтобы я начала инвестировать.

Он не успокоится, пока у меня не будет кулинарного шоу, собственного журнала и империи Марты Стюарт. Это будет еще одна бомба, которую мне придется сбросить, в дополнение к моему переезду, когда они узнают, что у меня не осталось денег на инвестиции. Я потратила все на первоначальный взнос за дом.

Я позвоню Тому завтра, чтобы отменить встречу.

– Он женат? – спрашивает Мэйс.

Дилан говорит ей:

– Нет.

Я переворачиваю страницу и начинаю перечислять невнятные ингридиенты для блондинки с ежевикой.

– Он с кем–то встречается?

– А тебе какое дело? – огрызается Аро.

Я поднимаю глаза и снова смотрю на Лукаса. В детстве я видела, как он целовался с несколькими девушками. Я видела это тело на молодой женщине в бассейне у моего брата. Он не такой уж и неприступный, когда не изображает из себя няньку. Кто–то – вероятно, многие – видит его сторону, которую ни одному мужчине не позволено показывать со мной.

– Куинн?

Я отвожу взгляд, обводя слова, которые уже написала.

– Что?

– Лукас Морроу с кем–то встречается? – снова спрашивает Мэйс.

– Понятия не имею.

– Парень с такими руками не станет их жалеть, – шутит она.

Я надеваю наушники, чтобы не участвовать в разговоре, но забываю включить музыку.

Дилан укоряет Мэйс.

– Остынь. Он живет на другом конце света. Он только в гостях.

– Значит, я буду действовать быстро.

Почему я думала, что Мэйс нравятся девушки?

– Ему за тридцать, – предупреждает Дилан.

Мэйс одаряет ее улыбкой.

– Тогда он знает, что делать.

Ее длинные ноги вытянуты и скрещены в лодыжках, загорелые стройные ноги обнажены до черных джинсовых шорт.

– А тебе девятнадцать, – продолжает Дилан.

– Значит, я достаточно взрослая, ты это имеешь в виду?

Дилан усмехается, и я пытаюсь сдержать гнев, но тут Мэйс вскакивает на ноги, и мое сердце начинает биться так, будто оно в пять раз больше обычного.

Взбив свои длинные темные волосы, она подходит к ним в майке и армейских ботинках и встает рядом с Фэрроу, положив одну руку ему на плечо, а другую – на талию. Единственная девушка в компании мужчин, столпившихся вокруг какой–то «Хонды», – понятия не имею, что это за модель. Держу пари, Мэйс знает.

Я опускаю глаза, но тут же снова поднимаю их. И снова опускаю, глядя на ее уверенную позу, непринужденную осанку и то, как двигаются ее руки, когда она говорит.

Лукас и Джекс улыбаются, Лукас не сводит с нее глаз.

Слишком долго…

Я смотрю вниз. Затем снова вверх.

Почему бы ему не заинтересоваться? Почему бы никому не заинтересоваться? Она сексуальная и может справиться с чем угодно и с кем угодно. Я поняла это, когда впервые ее увидела.

Как бы я выглядела с татуировкой?

Дилан тянется, хватая газировку из холодильника.

– Я думала, он уезжает.

Я рисую свою блондинку с ежевикой, притворяясь, что не слышу ее.

– Куинн? – говорит она.

Я все еще не отвечаю ей, делая вид, что из наушников играет музыка.

– Дилан! – зовет Хантер, спасая положение. Она кладет неоткрытую банку с газировкой и бежит к нему.

Я выдыхаю, наконец оставшись одна. Лукас все еще возится с машиной, а Мэйс сидит на капоте и смотрит на него через плечо.

Он не подвезет ее домой, правда? К моим родителям? И я не думаю, что она живет одна. Всегда есть его машина, но…

Внезапно кто–то набрасывается на меня, и я смотрю в сторону, узнавая высокие кеды «Converse» Аро. Она начинает стягивать мою клетчатую рубашку, которую я ношу поверх белого топа.

– Что ты делаешь? – кричу я, и плевать, кто меня слышит.

Мои руки вываливаются из рукавов, когда она срывает с меня рубашку, а затем запускает пальцы в мои волосы, взбивая их и начесывая.

– Аро! – рычу я.

Она шлепает передо мной тюбик с помадой, инструктируя:

– Просто немного подкрась.

– Зачем?

– Дай мне знать, если он посмотрит на твой рот, – шепчет она, наклоняясь к моему уху, – а я потом расскажу тебе, о чем он думал.

А?

Я беру тюбик и открываю его, вижу, что помада ярко–красного цвета. Это не мой цвет.

Должно быть, она замечает мою нерешительность, потому что добавляет:

– Ты не хочешь узнать, права ли я?

В чем права? Что Лукас не сможет оторвать глаз от моих губ? Какое мне дело…

Она толкает меня, так что я оказываюсь на спине, и забирает у меня помаду. Проводя ею по моим губам, она улыбается, будто разворачивает подарок.

– А теперь поправь сиськи.

Я хмурю брови.

– Давай! – рычит она.

Я быстро тянусь к лифчику и поправляю грудь, одновременно облизывая губы.

– А теперь слезь с меня!

Но вместо этого она щекочет мой живот, и я зажмуриваюсь, смеясь.

– Прекрати!

Я так сильно смеюсь, что едва могу дышать с ее весом на животе.

– У тебя теперь хороший румянец на щеках, – говорит она мне, наклоняясь. – А вот и он.

Я распахиваю глаза.

– А?

В следующее мгновение она уходит, а я перекатываюсь обратно на живот. Лукас стоит у края дорожки, глядя на меня, в его глазах виднеется легкость.

Куда делась Мэйс? Фэрроу, Дилан, мои братья… все, кроме него, невидимы.

Он подходит ко мне, засунув руки в карманы.

Я пытаюсь написать следующую инструкцию по приготовлению, но мысли разбегаются.

– Приятно видеть, что ты веселишься, – слышу я его голос надо мной.

Я поднимаю взгляд, отвечая на его легкую улыбку, когда он садится на землю рядом со мной. Почему–то все исчезли, Коди и остальные друзья Дилан ушли.

– Дилан и Хантер, кажется, влюблены, – говорит он, его руки свисают с согнутых колен. – Они всегда были парой, наверное.

Следуя за его взглядом, я вижу Хантера, стоящего позади Дилан, его руки обнимают ее, пока она запрокидывает голову и смотрит на него. Ее губы движутся, румянец на щеках означает, что она говорит вещи, предназначенные только для него.

– Раньше были Хоук и Кейд, – задумчиво говорит Лукас. – Теперь Хоук и Аро. А Кейд с кем?

– Со всеми.

Он смеется, глядя на меня сверху вниз. И его взгляд опускается на мой рот.

Я размыкаю губы, воздух покидает легкие.

Раз…два…тр…

Он прочищает горло и смотрит на землю подо мной, а затем снова в глаза.

Мне приходится слегка отвернуться, чтобы он не увидел, как уголки моих губ приподнимаются от волнения. Ладно, Аро. Ты была права.

– Это, э–э… – заикается он. – Похоже на тот блокнот, который ты оставила в прошлый раз, когда мы были здесь.

– Я его откопала. – Я продолжаю рисовать свои десертные пирожные. – Хотела посмотреть, какой я была глупой.

В прошлый раз, когда я видела его здесь, мне было тринадцать. Он отдал мне кепку, а я ему – компас. Я бросаю взгляд на него, проверяя, лежит ли он еще на траве рядом со мной.

Я оставила блокнот здесь той ночью и была убита горем, узнав, что он занес его ко мне домой, пока я спала. Никто не разбудил меня, чтобы я могла сказать ему спасибо.

Я пролистываю пожелтевшие страницы.

– Я продолжала делать заметки все эти годы. Рецепты, списки, вопросы, на которые хотела получить ответы.

Этот дневник как бы рос вместе со мной.

Он тянется к нему.

– Можно посмотреть?

Я закрываю его руками.

– Нет.

Он ухмыляется, и меня накрывает чувство дежавю, – это поддразнивание похоже на нас в прошлом.

Рев моторов наполняет воздух, гудят клаксоны, и топот ног ударяет по трибунам.

– Все уходят, – говорит он мне. – Могу я отвезти тебя домой?

В животе у меня что–то сжимается от мысли о том, что мы сегодня останемся наедине. У нас есть бассейн, диваны, душевые... Так много кроватей.

И что потом? Я буду фантазировать и ждать, и, как обычно, ничего не случится?

Или, что еще хуже, случится, и он просто оттолкнет меня позже, когда то, чего он так боялся, снова схватит его за горло.

Я годами была там, где он мог меня найти.

– Я… не еду домой, – тихо говорю я.

Я сама не верю, что произношу эти слова. Даже если бы ничего не случилось, я могла бы провести с ним эту ночь, но я не стану рисковать. Почему, черт возьми, именно сейчас?

Но затем он удивляет меня, говоря:

– Я могу отвезти тебя в твой новый дом. В Уэстон.

Я резко вскидываю голову. Откуда…

И тут до меня доходит. Фэрроу. Он единственный, кто пока знает. Зачем он ему рассказал?

– Я ничего не скажу, – уверяет меня Лукас.

Зачем? Он пытается снова стать моим другом?

Было время, когда я безоговорочно доверяла Лукасу, но с тех пор, как он вернулся, его мотивы трудно понять.

Наконец я киваю. Если он разболтает, я с этим разберусь. Выбора не будет. Было бы неплохо иметь несколько дней, чтобы обустроиться до того, как разразится буря, но не то чтобы мои братья – или мои родители – могли меня остановить.

Они попытаются, правда.

Над головой раздается раскат грома, и мы оба встаем, когда на дороге становится оживленно. Люди бегут к своим машинам, фары светят им вслед, пока толпа покидает трибуны.

С блокнотом в руках, я наклоняюсь и поднимаю компас и засовываю его в карман. Когда поднимаю взгляд, Лукас смотрит, как я его убираю. Он засовывает руки в карманы, и почему–то мне кажется, что я забираю что–то, принадлежащее ему. Он носил его годами и, казалось, не хотел отдавать. Он соврал, что оставил его в Дубае. Почему?

Я смотрю на сжатый кулак в его кармане. Часто ли он его носил?

Нет. Вполне возможно, он вообще никогда не был в Дубае. Может, он нашел его в шкафу своей спальни, перед тем как выставить дом на продажу.

Я следую за ним к машине, но он не идет налево, к парковкам. Вместо этого он направляется к трассе и открывает дверь кабриолета «Camaro» 67–го года. Я забираюсь внутрь и пристегиваюсь, пока он садится за руль.

Ветер развевает мои волосы, в небе сверкают молнии.

– Это одна из машин Джекса, – указываю я.

Я думала, он ездит на старом «Боссе» Джареда.

Он тянется ко мне, отстегивает ремень безопасности и снимает его с меня перед тем, как завести машину.

Я вытаскиваю руку из ремня.

– Что ты делаешь?

– Положи ноги мне на колени и откинься на спинку сиденья.

Так, чтобы макушка касалась двери? Это цельное сиденье, так что между нами нет консоли, которая могла бы помешать.

– Все нормально. – Он расплывается в улыбке. – Доверься мне.

Я не собираюсь класть на него ноги. Я не брилась сегодня. Или вчера.

Я вздыхаю, кладу голову ему на колени и упираюсь лодыжками в дверь. Мои туфли свисают с машины.

Он приподнимает бровь, и я с трудом сдерживаю улыбку.

– Доверься мне, – говорю я.

Небо над его головой затягивается облаками, закрывающими звезды, и я чувствую, как на меня падают капли дождя. Но когда я поднимаю голову, то вижу только его, а тепло его тела согревает мою шею.

– А теперь закрой глаза, – говорит он, сглатывая. – И держи их закрытыми.

– Зачем?

– Увидишь.

Ладно. Закрывая глаза, я чувствую, как мир слегка наклоняется, и не знаю, то ли это прохладный воздух, то ли двигатель, урчащий подо мной. Или то, что я так близко к нему. Все, что я знаю, это что ему лучше поднять верх, пока Джекс не устроил скандал из–за дождя на его черных кожаных сиденьях. Мой брат, наверное, все еще в башне, смотрит, как машины выезжают с трассы.

Лукас переключает передачу, мышцы его ноги напрягаются подо мной, когда он жмет на газ. Машина взлетает, и мое сердце подпрыгивает к горлу. Я ахаю.

Он мчится, переключая передачу за передачей, и я вцепляюсь в сиденья по бокам, капля дождя попадает на меня. Влетая в первый поворот, он заставляет шины скользить, и я упираюсь ногой в дверь, чтобы удержаться. Волосы развеваются по лицу, живот переворачивается, и я тяжело дышу, когда ветер становится все быстрее и быстрее по мере его ускорения. Грудь вздымается и опускается, вода касается губ, и я не открываю глаза, но чувствую, как он смотрит на меня.

Мышцы его ног снова напрягаются, вдавливая газ, затем еще раз, слегка замедляясь для поворота. Снова ускоряясь, я словно парю, и улыбаюсь как раз в тот момент, когда он обхватывает рукой мой живот, чтобы удержать меня во время очередного быстрого поворота.

О, Боже.

Мне хочется повернуться лицом к его животу, свернуться клубком и почувствовать, как его рука сжимается сильнее.

Машина замедляется, и я жду, пока он наконец остановится, прежде чем открыть глаза.

Он смотрит на меня с удовлетворением на лице.

– Тебе нравится быстрая езда.

Дождь теперь льет сильнее, и я моргаю, глядя на него снизу вверх, чувствуя, как его рука все еще сжимает мою талию.

– Мне нравится, как быстро ездишь ты.

Может, мне и нравится скорость. Не знаю.

Мне нравятся американские горки и роликовые коньки. Мне нравится быстро крутить педали и съезжать с холма на велосипеде.

И мне нравится, как он водит. Мэдок учил его так же хорошо, как и своих сыновей.

– Тогда решено, – говорит он. – Придется мне все лето возить твою ленивую задницу.

Я смеюсь и сияю от радости. Его взгляд снова падает на мои губы, и на секунду – а может, и меньше – мне кажется, что он опускается еще ниже, но потом он быстро отводит взгляд и убирает руку с моего тела.

У меня кровь вскипает. Посмотри на меня еще раз.

Но у него звонит телефон, он достает его из кармана и отвечает на звонок.

Я слышу, как мой брат рычит в трубку Лукаса.

– Какого хрена она не пристегнута?

Лукас вешает трубку, поморщившись от ругани Джекса. Обычно Джекс спокоен.

Но я была права. Он в смотровой башне, следит за мной.

– Ну… – Я откашливаюсь. – По крайней мере, они не будут возмущаться, если ты будешь меня подвозить. Ты не кажешься им угрозой.

Я тоже. К сожалению.

Если бы я не была Куинн, он бы держал меня крепче.

Он опирается локтем на свою дверь, кладет голову на руку и даже не пытается поднять верх.

– У тебя были отношения, которые они испортили? – спрашивает он меня.

Я остаюсь лежать у него на коленях.

– Нет. Ни с кем, кто был бы мне очень интересен, в любом случае.

– Долгосрочные отношения?

Странно, что он спрашивает меня об этом. Это не те разговоры, что были у нас, когда мне было тринадцать.

– Я немного встречалась, – говорю я ему. – Просто не чувствовала того, что думала, буду чувствовать.

– Чего?

– Поцелуев.

Он не двигается, а я не останавливаюсь.

– Или их рук, – добавляю я. – Мне было холодно, или это казалось чуждым, или мне было скучно, или что–то в этом роде. Я не особо понимала прелюдию.

Я смотрю в никуда в сторону, вспоминая Нотр–Дам. На первом курсе я ходила на вечеринки с соседками по комнате, знакомилась с парнями на занятиях и в разных клубах, но довольно рано поняла, что нет смысла тратить время на то, чтобы чувствовать себя некомфортно, строя отношения, которые, если бы они сложились, увели бы меня из Шелбурн–Фоллз.

Я возвращалась домой после окончания учебы. Без исключений.

– Теперь, когда я дома, – объявляю я, – может быть, я смогу с кем–нибудь сблизиться настолько, чтобы это было по–настоящему тепло и волнительно.

Но он говорит мне:

– Думаю, это приходит, когда ты по–настоящему узнаешь человека и понимаешь, что то, что ты сейчас почувствуешь, – это освобождение.

У меня учащается пульс, пока он смотрит на меня сверху вниз.

– Их запах, – продолжает он, – их кожа, ощущение их губ на твоем животе. Это происходит посреди ночи, когда она прижимается к тебе, и это становится как еда, Куинн. Как убежище.

– Ты когда–нибудь чувствовал такое? – спрашиваю я, но мой голос звучит шепотом, потому что я задерживаю дыхание.

– Нет.

Тогда откуда он знает, каково это?

Я лежу там, сдерживая желание потереть то место над сердцем, где болит. Но мне не хочется уходить, сколько бы ни шел дождь.

– Почему ты не женат? – спрашиваю я его. – И не говори, что не встретил подходящего человека.

Он смотрит в сторону, пытаясь подобрать слова. У него, наверное, было несколько отношений. Он успешен, красив и, вероятно, финансово обеспечен – строит небоскребы в одном из богатейших городов мира, без семьи на содержании.

– Я люблю, когда меня оставляют в покое, – шепчет он.

Я сужаю глаза. Слова прозвучали резко, но в его тоне слышалось извинение.

– Почему ты остался? – спрашиваю я дальше.

Он слегка хмурится.

– Не знаю.

Еще одно извинение.

– Это отрадно слышать, – говорю я ему.

Мне нравится, когда люди старше меня, которые обо мне заботятся, не притворяются, что знают ответы на все вопросы. Такое случается редко.

Дождь освежает кожу, и мне не хочется выходить из машины.

– Я поеду домой на велосипеде.

Сажусь, выхожу из машины и поворачиваюсь, видя беспокойство на его лице.

– Со мной все будет в порядке, – говорю я ему.

Да, это небезопасно, и я промокну до нитки, но, наверное, иметь свое мнение слишком приятно.

К тому же он пока точно не знает, где находится мой новый дом, а я иногда тоже люблю побыть одна. Особенно когда знаю, чего все еще от него хочу, и недостаточно доверяю ему, чтобы позволить себе это получить.

Я отправляюсь за велосипедом.

Дождь струится по рукам, заставляя тонкую клетчатую рубашку прилипать к телу. Ноги блестят в лунном свете, пока я кручу педали, моя маленькая сумочка висит через плечо, телефон надежно спрятан внутри.

Я лезу в карман для мелочи и достаю какую–то монетку, может, пятак, и перебрасываю через перила моста. Там внизу может быть машина, но я либо уезжаю слишком рано, либо возвращаюсь слишком поздно, чтобы что–то увидеть в темноте. Если у меня все же будет шанс, придется остановиться и посмотреть. Река не такая уж глубокая в большинстве мест, и Фэрроу говорит, что в тихий день ее видно.

Но там внизу нет тела. Думаю, она выбралась из машины, и никто об этом не знает.

Но все же… Традиция есть традиция.

Вставая, я кручу педали в гору, поднимаясь на Нок–Хилл и то и дело оглядываясь. Там никого нет – на дороге никого нет, – но я все равно чувствую, что кто–то смотрит мне в спину. Наверное, это паранойя. Этот жуткий черный «Додж» все еще не дает мне покоя, и я очень удивлена, что Лукас или кто–то из моих братьев не едет за мной, чтобы обеспечить мою безопасность.

Оглядываясь через плечо, я смотрю на темную дорогу. На самом деле я очень удивлена.

Странный свет загорается, когда я проезжаю мимо склада. Охранные меры, активируемые движением, и в какой–то момент холм становится настолько крутым, что мне приходится слезть с велосипеда и немного пройтись.

Когда я сворачиваю на свою улицу, справа от меня оказываются два дома, в которых горит свет. Слева – дом Фэрроу, все комнаты в нем освещены. Я иду и улыбаюсь. За те пару дней, что я здесь, я заметила, что к нему постоянно кто–то приходит и уходит.

Мой дом находится слева от его, свет горит в окне гостиной.

Я замираю.

Но лишь на мгновение.

Машина Хантера стоит у обочины, и у меня внутри все замирает. Может, они с Дилан оставили что–то в доме с тех пор, как проводили там время?

Или, может, это просто Дилан, и она полна решимости получить ответы на вопросы, которые я игнорировала, когда мы были на трассе.

В любом случае, мой секрет раскрыт. Ни за что мне не сохранить это в тайне от семьи даже двенадцать часов.

Я заношу велосипед вверх по ступенькам, поворачиваю ручку и слышу голоса, как только открываю дверь.

– Выключи это, – рычит Хантер.

– Это исследование! – кричит Кейд, но я слышу смех в его голосе.

Зайдя в дом, я тихо закрываю дверь и заглядываю в гостиную, где Хоук с серьезным видом наблюдает за тем, как Хантер пытается достать пульт, который Кейд держит вне досягаемости.

– Когда–нибудь я это сделаю. – Он указывает на телевизор. – Мне нужно знать, куда деваются все эти ноги.

Я закатываю велосипед внутрь и смотрю на плазменный телевизор, который Фэрроу подарил мне вчера вчером. На экране извиваются и потеют три тела. Один мужчина входит в блондинку сзади, пока она принимает другого парня в рот.

– Что вы скачали на мой телевизор?! – рявкаю я.

Кейд разворачивается.

– Господи…

Хоук выхватывает у него пульт и выключает телевизор, швыряя его на зеленый бархатный диван, который был здесь еще до меня.

Хоук подходит ко мне.

– Нам нужно поговорить.

– Откуда вы узнали, что я буду здесь?

– По всему городу камеры, – выпаливает он. – Это был лишь вопрос времени, когда твоя зарождающаяся дружба с Фэрроу Келли сыграет ему на руку.

– Ему было одиноко без Дилан, – добавляет Хантер. – Он предлагает этот дом любому, кто готов составить ему компанию, если они хотят потусоваться.

Значит, они не знают, что я его купила. Хоук взломал городские камеры наблюдения и заметил, что я езжу через мост. Они думают, я тусуюсь ради свободы?

Я выдыхаю с облегчением, хотя знаю, что это ненадолго. Они точно узнают, что происходит, когда грузовик Фэрроу будет загружен моей мебелью.

– Ты нашла Карнавальную Башню, – заявляет он.

Я не двигаюсь и не смотрю на других племянников. Не буду спрашивать, как он узнал, что это была я. Может, у него камера в переулке за моей пекарней, и он видел, как я забирала цепь от велосипеда в ночь, когда люк на крыше был заперт.

Или, может, он взломал камеру безопасности какого–то заведения через улицу и видел через окна, как я пробираюсь сквозь зеркало.

Это был лишь вопрос времени, когда он догадается.

Я вздыхаю.

– Я тебя не боюсь.

Голос Хоука смягчается, будто он разговаривает с ребенком.

– Я не этого хочу, – говорит он мне. – Но ты не понимаешь, с чем имеешь дело.

Хантер наступает.

– Куинн…

– Нет. – Я перевожу взгляд с Хоука и смотрю прямо на Хантера. – Карнавальная Башня – моя собственность. Вы, ребята, можете найти миллион других мест, чтобы трахаться.

– Городские легенды правдивы, – указывает Хоук. – Манас и Дикон Доран пробирались туда два десятилетия. Они…

– Я знаю, кто они.

Он замолкает, изучая меня. Если у меня есть доступ, он должен знать, что я читала карту убийств на стене.

К счастью, он не решает пересказывать всю историю. Он просто продолжает.

– Мы не знаем, зачем они приходят, – продолжает Хоук, – но наше присутствие там дает тебе некоторую меру защиты.

Я бы согласилась, но…

– Просто отступите, – говорю я. – Вы позволяли Дилан и Аро проводить там время. Теперь моя очередь.

– Куинн…

Но я закончила говорить на сегодня. Заходя за Кейда, я начинаю выпроваживать их из своего дома. Они говорят разумные вещи и приводят хорошие доводы, но что, если бы их не было рядом? Что, если бы я была сама по себе? Что бы я тогда делала?

Хоук упирается пятками, сопротивляясь.

– Нет, мы все еще это обсуждаем.

– Он не причинит мне вреда, – говорю я им. – Он не причинил вреда никому из вас. Ему просто нравится быть частью чего–то или что–то в этом роде.

– Кому?

– Дикону. – Упираясь руками в спину Кейда, я толкаю их к входной двери. – Если я забеспокоюсь, я вас найду. Я не глупая. Но он не звучит угрожающе. По крайней мере, пока.

– Звучит? – Хоук резко разворачивается. – Ты с ним разговаривала?

– А вы нет? – Я останавливаюсь, все три племянника таращатся на меня. – Он звонил мне вчера.

– Что он сказал? – выдыхает Хоук.

За ним Хантер:

– Как он звучал?

– Что? – выдыхает Кейд.

Они никогда не разговаривали с братьями. Я единственная, кому они звонили.

– Куинн, – говорит Хоук строгим голосом. – Мы думаем, он причинил вред… Ну, ее звали Уинслет.

– Машина в реке? – Я киваю. – Ага, она пуста.

– Откуда ты знаешь?

– Из дневника. – Они снова смотрят на меня, будто я наставила на них пистолет. – Серьезно? У вас, ребята, были годы. Я сложила это за минуты.

Если дневник подлинный, было нетрудно сложить, что она либо выбралась, либо все это с самого начала было притворством.

Я выталкиваю Хантера и Кейда за дверь, затем толкаю Хоука, но он останавливает меня.

– Подожди, какой дневник?

Все трое смотрят на меня в замешательстве. Они никогда не видели дневник.

Я упираю руку в бок.

– Вам никогда не приходило в голову устроить ловушку для этих парней вместо того, чтобы ждать, пока они в удобное для них время раздадут подсказки?

В смысле, они годами исследовали этих братьев. Они знают, что те приходят в Башню.

Я выталкиваю их.

– Куинн…

– Я дам вам знать, что произойдет.

– Куинн!

– Спокойной ночи! – кричу я, глядя, как Хантер и Кейд сбегают по ступенькам.

Я начинаю закрывать дверь перед носом Хоука, но останавливаюсь, хватая его за футболку и притягивая обратно.

– Когда Аро красит губы красной помадой, о чем ты думаешь, глядя на ее рот?

– А?

Он несколько секунд моргает, открывая и закрывая рот, и выглядит смущенным.

– Просто скажи, – рычу я.

Он цокает языком, совсем как его отец. Как будто он не совсем другой человек, когда оказывается в одной комнате со своей девушкой.

– Я думаю, – ворчит он, – как… хорошо эти губы будут смотреться, обернутые вокруг моего…

Я хмурю брови.

– Ну ты знаешь… – бурчит он. – Моего члена. Господи, Куинн.

Вот о чем думал Лукас? Я закусываю губу, все еще чувствуя вкус помады.

– Чудачка, – бормочет Хоук.

И мне больше не нужно его толкать. Он чуть ли не бегом спускается по лестнице, лишь бы поскорее уйти.

К моему удивлению, я смеюсь, закрывая дверь и запирая ее. Лукас смотрел на мой рот четыре раза.

В гостиной я достаю блокнот из–за пояса штанов и бросаю его на стол, прежде чем достать дневник, который спрятала в комоде. Я пролистываю страницы в поисках следующей записи. После первого отрывка идут несколько чистых листов. Не уверена, собиралась ли она – или кто бы это ни был – вернуться и добавить что–то еще, или их внимание к организации было таким же хаотичным, как и их почерк.

Ушла

Одна

Не могу вернуться домой

Восемь дней с тех пор, как я чувствовала тебя

Ушла

Одна

Не могу вернуться домой

Сделал это со мной, теперь я сделаю это с тобой

Рисунки заполняют страницу вокруг слов. Мост. Машина под водой. Склады Уэстона, его рука, ее шея…

Я переворачиваю страницу и смотрю на фары «Доджа» 72–го.

Сделал это со мной, теперь я сделаю это с тобой

Так держать, девочка.

Краем глаза я замечаю отблеск от телевизора и подхожу к дивану, чтобы взять пульт, который оставили парни. Должно быть, телевизор включился, когда Хоук бросил пульт на пол.

Я смотрю на экран, и мои щеки заливает румянец. Что, черт возьми, они смотрели? Женщина лежит на кровати, один мужчина под ней, другой сзади, и я вытягиваю шею, пытаясь понять, где чьи ноги.