Глава 10. Куинн

Я говорила Дилан и Аро не использовать Фэрроу или Ноя. И вот, посмотрите на меня.

Фэрроу прибавляет скорость на мотоцикле, и я крепче обнимаю его за тонкую талию, прижимаясь головой к его спине. Из моих глаз текут слезы, их сдувает ветром.

Не могу поверить, что я это сделала. Это мог быть последний раз, когда я его видела.

Все это вертелось у меня на языке, и мне кажется, что я ждала этого уже много лет. Я не могла остановиться. Ему не показалось странным, что я так расстроилась? Он не знает, что я всю жизнь была влюблена в него. Что я думала о нем и мечтала о нем.

Так привязаться к единственному человеку, с которым я чувствовала связь в своей жизни. Это жалко.

Я не злюсь на него. На самом деле нет. У него есть свои причины, даже если он недостаточно доверяет нам, чтобы рассказать, но…

Я просто…

Я больше не хочу о нем думать. Не хочу слышать его имени. Не хочу знать, где он или что делает.

Впервые в жизни я чувствую, что у меня все впереди. Не знаю, что или кто, но чувство все равно есть, и каждая секунда, когда я уезжаю все дальше и дальше от Лукаса Морроу и не беру свои слова обратно, похожа на то, что я становлюсь кем–то другим. Кем–то, у кого есть возможности.

Мы пролетаем мимо дома моих родителей, и я резко поднимаю голову, видя машину отца на подъездной дорожке. В окне гостиной горит свет.

Фэрроу подъезжает к знаку «Стоп», и как только мы останавливаемся, я вытираю глаза.

– Что ты делаешь?

Он должен был отвезти меня домой.

– Поехали в Уэстон, – говорит он вместо этого. – Нам не обязательно трахаться. Можешь поспать в комнате Хантера.

В уголках его губ играет легкая улыбка.

Хантер жил с Фэрроу пару лет назад, когда они оба учились в старшей школе Уэстона. Я слышала, что они с Дилан до сих пор занимают его комнату, даже после того, как поступили в колледж. Это место, где они уединяются летом и на каникулах, когда не живут в общежитии.

Я почти говорю нет. Инстинктивно.

Но что будет, если я скажу да? Никто не будет знать, где я. Впервые я буду по–настоящему сама по себе, но не одна.

И в его предложении есть что–то трогательное. Будто он тоже не хочет, чтобы я была одна.

Я продолжаю обнимать его, жар его тела заставляет меня чувствовать холод везде, где я к нему не прикасаюсь. Я смотрю на уголок его губ.

– А если я недостаточно устала, чтобы спать?

Поворачиваясь чуть больше, он смотрит на мой рот, наши губы в дюйме друг от друга. Иногда люди просто хотят связи, не быть одинокими и хорошо провести время…

Разве не это сказал Лукас?

Есть ли в этом что–то плохое?

Я приближаюсь на сантиметр. Потом еще на один. И Фэрроу приоткрывает губы.

Но затем он моргает, отстраняется и тяжело выдыхает.

– Не делай так, – умоляет он. – Ты пожалеешь, когда все закончится, и даже зная это, я бы все равно пошел с тобой в город грехов.

Город грехов? Он пытается разрядить обстановку, рассмешив меня, но я слегка застыла. Не потому, что он отстранился, а потому что не могу поверить, что я этого не сделала.

Он оглядывается на меня через плечо, мотоцикл урчит под нами, пока он говорит мне:

– Я коллекционирую Карутерсов, понимаешь.

Нет, не понимаю, но он, наверное, прав. Мне, может, и понравилось бы его прикосновение сегодня, но я не думала о нем в таком ключе. Я бы использовала его.

Я прочищаю горло.

– Тогда в мой магазин. Мне нужно поработать.

Я хочу заглянуть в эту Карнавальную Башню, пока все заняты на вечеринке. Посмотреть на эту карту убийств, которую они развесили на стене, найти эти телефоны, из–за которых так парится Хоук, и посмотреть, есть ли у него чертежи. Лукас Морроу будет на своем драгоценном самолете прежде, чем я успею оглянуться.

Фэрроу поддает газу, и я крепко держусь за него, пока он летит по дороге.

Мы въезжаем в город – тротуары пусты, если не считать поздних посетителей на террасе перед «Ривертауном». Мягкий свет льется из уличных фонарей, и в теплом воздухе витает запах бегоний из кашпо на столбах, каждый из которых покачивается между двумя флагами, рекламирующими Парад и Пикник в честь Четвертого июля. Два дня мероприятий, запланированных Мэдоком, включая проекты общественных работ и историческую реконструкцию.

Фэрроу сворачивает в переулок за магазином, и я достаю ключ.

– Спасибо, – говорю я ему.

Его взгляд задерживается, будто он сомневается, зачем отказал мне, но минутное искушение прошло. Я отпускаю его.

Поворачиваясь, я захожу в магазин, слыша, как его байк выезжает обратно на улицу.

Я запираю дверь, не зажигаю свет и держу глаза открытыми на случай встречи с преследователями. Эти парни, Дикон и Манас, не смогут войти, но могут попытаться. И та уродливая зеленая машина с той ночи все еще сидит в мыслях. Может, это пустяки, но слишком много всего навалилось разом, чтобы просто так взять и отмахнуться.

Нажимая на защелку, я толкаю дверь и вхожу в Карнавальную Башню, закрывая ее за собой. Тусклый свет просачивается в конце туннеля от уличных фонарей через окна в главном зале, и я включаю фонарик на телефоне.

Найдя навесной замок, который оставила на полу, я продеваю его в отверстие, которое просверлила в засовах, и запираю себя внутри – или всех остальных снаружи.

Это единственный вход, который остается незапертым, если только я не внутри, но с тех пор, как я сегодня поменяла замки в «Глазури», без помощи братьев, никто не может попасть в магазин, если меня там нет.

Я тихо иду по туннелю. То же чувство, что и раньше, заставляет волосы на руках вставать дыбом. Чувство, будто я здесь не одна. Я выхожу в главную комнату, игровая приставка все еще на том же месте, в нос ударяет запах попкорна, старой пиццы и холодного кирпича. Длинный коридор справа исчезает в черной пустоте, и глаза смотрят на меня из пустых углов главного зала. Как тот старый философский вопрос – если дерево падает в лесу, и никто не слышит, был ли звук? Так ощущается Карнавальная Башня. Будто она все еще жива, даже когда здесь никого нет.

Включаю верхний свет, и комната заливается ярким сиянием. Я щурусь, ослепленная им. Выключаю его, моргая, пробираюсь к журнальному столику и включаю лампу. Теплое свечение заполняет пространство, и я выдыхаю. Так лучше. Если бы Хоук когда–нибудь включал большой свет, я бы точно заметила это снаружи раньше.

Слова на стене через комнату становятся ярче. Vivamus, moriendum est.

Хоук написал это на стене?

Может, Хантер. Дилан и Кейд не такие сентиментальные.

Или, может, это было здесь и раньше.

Загадочные рисунки занимает треть огромной стены, и я подхожу ближе, чтобы сфотографировать их на телефон. Я увеличиваю масштаб, чтобы рассмотреть распечатки из ежегодников, газетные вырезки и пару полицейских отчетов, которые они собрали. Здесь есть копии текстовых сообщений, и, отступая назад и рассматривая множество улик, я понимаю, что они выложены в виде карты. Карты города. На стене развешаны все эти вещи: старшая школа Уэстона, Нок–Хилл – некогда богатый район таунхаусов в Уэстоне, – старшая школа Шелбурн–Фоллз...

И мой магазин.

Несколько вырезок разбросаны по Хай–стрит, красная нить тянется от каждого важного места к другому, с номерами в хронологическом порядке.

Между двумя городами виднеется узкая извилистая кирпичная полоса, символизирующая реку. Что–то в ее очертаниях – в линиях воды – мне кое–что напоминает. Как ветви...

Я просматриваю фотографии, документы, тексты и описания городских легенд, собирая воедино то, что мои племянники и племянница узнали на данный момент.

Карнавальная Башня была подпольным баром сто лет назад. Мой магазин был прикрытием для бизнеса, а «Ривертаун» по соседству был домом. По крайней мере, двадцать лет назад.

Однажды вечером там сидела с детьми молодая девушка, и один бандит из Уэстона пришел отомстить. Она не знала, что его старший брат прячется за зеркалом в подпольном баре, где сейчас сижу я, и наблюдает за их забавами.

Не прислоняйся к зеркалам.

Я выросла с этим. Глупое детское суеверие, что зеркала – это двери или окна или что–то в этом роде. Я никогда не придавала этому значения. Ну как часто кто–то вообще прислоняется к зеркалам?

Но теперь я знаю. Наверное, каждая история начинается с чего–то реального. Интересно, Лукас знает об этих легендах, раз тоже здесь вырос?

Я перемещаюсь по уликам, двигаясь вдоль нити по карте. Судя по всему, той ночью им не удалось повеселиться так, как планировалось, потому что братья хотели растянуть удовольствие. Они заманили ее в Уэстон во время обмена пленными, который происходит каждую Неделю Соперничества в октябре между школами.

Собственно, эта традиция, которой уже более двадцати лет, судя по всему, была их идеей.

«Я же говорил, что я ей всегда нравился больше», – перечитываю я одну из распечатанных переписок.

Кровь стынет в жилах, когда я вижу фотографии того дома. Их дома в Уэстоне. Голый, грубый пол спальни, где она спала те две недели.

Уинслет МакКрири.

Я снова просматриваю карту. Я видела ее имя где–то еще. Нахожу его в записях Хоука, а также имена Дикона, Манаса и их умершего брата, Конора. Подбегая обратно к журнальному столику, я беру дневник, который заметила в прошлый раз, и достаю фотографию сексуальной блондинки, чьи обнаженные части тела искусно прикрыты длинными руками и ракурсом.

Уинслет.

Согласно уликам, она не ответила взаимностью на любовь – навязчивую любовь, судя по всему – Конора Дорана. Его близнец, Дикон, тоже футболист из враждующего города Уэстона, пришел мстить в Ночь вражды после того, как его брат покончил с собой из–за нее.

Но их старший брат, Манас, на самом деле был главным.

Я снова открываю обложку дневника, слыша, как мягко потрескивает коричневый кожаный корешок.

Переворачивая страницу, я вижу колонку слов – несколько коротких фраз – написанных лихорадочным почерком. Некоторые вырезаны в бумаге, другие выброшены, как удар хлыста. Я смотрю на страницу, пытаясь найти какую–то логику или смысл в информации, похожей на список покупок.

– шесть ночей с тех пор, как ты вышвырнул меня на улицу

Я качаю головой в замешательстве.

Читаю дальше.

– теплые руки, сжимающие мои, как змеиный укус

– вена на твоей шее, память о ней у моих губ

– мерцание света на крыльце

– капли дождя окрашивают твою рубашку в цвет полуночной синевы

Воспоминания? Похоже на женский почерк, хоть и немного безумный, но нет заглавных букв или точек. Нет структуры предложений, будто она ведет повествование.

– сирены, предупреждающие о наводнении

– кровь течет по твоему виску

– Дикон в окне на чердаке

– на улице тихо

– дверь закрывается

– одна

– тихо

Сирены, предупреждающие о наводнении… Это могло быть описанием ночи, когда Уэстон затопило два десятилетия назад.

Кто вытолкнул ее из дома? Манас? Дикон был в окне чердака, значит…

– иду к реке

– нет слез

– одна

– волосы прилипают к лицу, как кожа

– двигатель позади меня

– белая машина

– я одна

На мгновение я тоже чувствую мокрые волосы, прилипшие к щекам. Я там, с ней. Потерянная.

Ее мысли путаются, как будто она не может собраться с мыслями даже спустя шесть дней. Страницы покрыты пятнами от воды, чернила размазаны, потому что она возвращалась и писала – и переписывала – слова на полях.

Еще нацарапанные «одна» и «тихо».

– холодные руки, сжимающие мои, как змеиный укус

– снова холодные руки

– темно

– шины движутся по воде

Она слышит что–то. Не видит их. Она сейчас с завязанными глазами? Связана?

– царапаю, ломаю ногти, больно

– падаю, вода

– нет слез

– одна

– не могу дышать

– тихо

– навсегда тихо, навсегда

– шесть ночей

– шесть ночей, шесть ночей, шесть ночей…

Я поднимаю палец вверх по странице, возвращаясь к «падаю, вода». Я пропустила запятую. Я думала, написано «падающая вода».

Но она падала.

Затем… вода.

Моя грудь вздымается и опускается, мысли крутятся в голове, но я не могу в них поверить. Это должно быть шуткой. Чья–то версия того, что случилось той ночью, но это не настоящая история. Уинслет МакКрири не была источником нашей городской легенды о зеркалах.

Или городской легенды о мосте. Я снова осматриваю карту убийств, вижу упоминания о Неделе Соперничества и истории о машине, все еще лежащей на дне реки.

Плата за проход.

Я знаю эту городскую легенду и немного больше знаю о том, откуда она взялась, чем легенду о Карнавальной Башне. История о девушке, которую засунули в багажник машины и столкнули с моста между нашими городами.

Я держу дневник, руки трясутся.

Каждый раз, когда люди переходят мост, в какую бы сторону ни шли, они бросают монетку в воду. Не на удачу. Не в память.

Они платят, чтобы им позволили пройти невредимыми мимо ее призрака, который все еще там, внизу.

Согласно карте Хоука, Аро, Кейда, Дилан и Хантера, она умерла там.

Шесть дней спустя… – прочитала я.

Я снова опускаю глаза на страницы.

– свободна

– плыву

– воздух

Я выдыхаю едва слышный… слабый… смешок.

Она не умерла. По крайней мере, не там. Она выбралась.

Видел ли Хоук этот дневник?

– одна, – снова пишет она.

– одна

– одна

– одна

Я представляю девушку на фото, вырывающуюся на поверхность воды. Вокруг нее бурлит река, несущая ее по течению. Темно, она одна и боится звать на помощь, потому что те, кто посадил ее в машину, могут быть где–то рядом.

Знает ли тот, кто выгнал ее из дома, что с ней только что произошло? Может быть, это он ее подставил?

Я пролистываю дневник, вижу страницы, заполненные такими же списками, каракулями, кое–что перечеркнуто, но больше в гневе, а не чтобы исправить ошибку. На полях вырезаны слова, а некоторые страницы исписаны таким мелким почерком, что мне может понадобиться день, чтобы прочитать одну страницу.

Я кладу его обратно на стойку и на мгновение отхожу.

Я не хочу, чтобы со мной играли.

Нет никакой возможности точно узнать, принадлежит ли дневник ей, кому–то еще, или он был подделан как часть какой–то дурацкой истории, которую эти Дикон и Манас разыгрывают с младшими членами моей семьи. Есть причина, по которой у Хоука нет копий ни одной из его страниц на карте убийств. Насколько я могу судить.

Но у меня все равно возникает идея, и я возвращаюсь через секретный вход в свою пекарню. Достав мемуары, которые моя мама дала мне более трех лет назад, с подробным описанием их с отцом истории любви, я несу их обратно в Башню и кладу рядом с дневником Уинслет.

Если они переместятся до моего следующего визита, я буду знать, что кто–то все еще находит способ сюда попасть.

Но главное… Карнавальная Башня кажется местом для историй.

Я снова обыскиваю остальную часть убежища в поисках улик. Под кроватями, вокруг тренажеров, в шкафах и комодах… Нашла наручники, которые, на первый взгляд, могут быть Кейда, но я подозреваю, что Аро использует их на Хоуке, или Дилан на Хантере. Спрашивать не буду.

Мониторы в комнате наблюдения освещают прямую трансляцию с Хай–стрит, Фолл–Эвей–лейн, переулка за моим магазином и экстерьера JT Racing. Есть вид на Фоллзтаун, какую–то старую пожарную часть, которую я не узнаю, и – я щурюсь, вглядываясь – парковку летнего лагеря.

У него должна быть камера на крыше «Глазури». Она бы отслеживала хотя бы этот вход.

Роясь в ящиках, я не вижу телефонов, о которых они говорили, но нахожу чертежи. Я улыбаюсь, доставая их. Разворачивая их, меня накрывает воспоминание – тот день в лагере «Блэкхок» и раскинувшийся на кухонных столах проект горнолыжного курорта Лукаса.

Я сжимаю челюсть, стараясь не поднимать глаза на часы на одном из компьютерных мониторов. Он, должно быть, скоро выезжает в аэропорт.

Почему мужчины считают, что для них действуют одни правила, а для всех остальных – другие? Дикон и Манас хотели отомстить Уинслет за то, что она не любила их брата, а потом использовали ее, не отдавая ей свое сердце. Мужчины в моей семье были жестоки и неуправляемы в своей страсти к любимым женщинам, но их дочерям – и сестре – нужны поводки.

Что Лукас делает в постели с женщинами, если бы он счел Фэрроу Келли или Ноя Ван дер Берга извращенцами, если бы они захотели сделать это со мной? Гребаный лицемер.

Поднимая глаза, я вижу время. 9:42

Сердце подпрыгивает в груди. Позже, чем я думала.

Он сейчас в аэропорту.

Все кончено.

Я кладу чертежи на стол Хоука, прохожу мимо дневника и истории моих родителей на кухонной стойке и выхожу из Карнавальной Башни через зеркало в моем магазине. Выходя через черный ход, я запираю «Глазурь» и направляюсь из переулка, засовывая телефон в один задний карман и ключ в другой.

Я никогда не ходила этой дорогой. Когда я прохожу мимо дома Лукаса, я всегда бегу трусцой. Мне казалось, что будет не так жутко, если я найду способ посетить что–то, связанное с ним, – какое–нибудь место, где он жил, – под предлогом тренировки.

Но это был не просто способ быть ближе к нему в годы его отсутствия. Это было что–то вроде посещения могилы.

Дом Лукаса стоит в нескольких домах от угла, все окна темные, даже на крыльце не горит свет. Я всегда любила этот дом. Мой отец назвал бы этот район «неблагополучным», но на самом деле он просто старый. Здесь нет ТСЖ, которые следили бы за тем, чтобы люди стригли газоны и не парковались на траве.

Я начинаю сворачивать на его подъездную дорожку – синюю, с двумя массивными белыми колоннами по обеим сторонам деревянной лестницы, ведущей наверх, – но слышу низкий гул и замедляюсь.

Я смотрю налево, потом направо, но «Доджа» 1972 года не вижу, но, клянусь, звук именно такой. По моей шее бегут мурашки, откуда–то доносится звук двигателя.

Я взбегаю по пяти ступенькам, слышу скрип дерева, подхожу к двери и хватаю с дверной ручки шкатулку с замком. На ней есть цифры, как на телефоне, – нужно набрать код, чтобы достать ключ. Риелторы вешают их для потенциальных покупателей.

Черт.

Я отпускаю ее и берусь за ручку, в отчаянии слегка поворачивая, и дверь открывается. Я открываю рот.

– Ничего себе…

Повезло. Лукас не из тех, кто так безответственно себя ведет.

Засовывая ногу внутрь, я просовываю голову, вижу пустые паркетные полы, сияющие в лунном свете. Вся мебель исчезла, и в воздухе витает слабый запах свежей краски и «Lysol».

Я вхожу в дом, закрывая за собой дверь. Я не была здесь с тех пор, как Лукас в последний раз был дома. Я приезжала с Мэдоком, когда он забирал его, или меня оставляли здесь, если Лукас сам вез меня куда–то, например, в кино, которое хотела посмотреть только я, или за покупками рождественских подарков для семьи.

Проходя по дому, я в последний раз смотрю на кухню, где его мама бегала вокруг стола, когда мы играли в догонялки, и гостиную, где он дал мне примерить куртку и шляпу его отца.

Я поднимаюсь наверх, нахожу его комнату и вдыхаю запах того одеколона, который был на нем сегодня вечером. Он был так близко. Неужели он так боялся, что я влюблюсь не в того парня в батутном городке?

Я усмехаюсь про себя, осматривая комнату. Его кровать – единственный оставшийся предмет мебели, матрас ослепительно белый. Я обхожу кровать, чтобы посмотреть в окно на задний двор, но замечаю на полу его белую толстовку из спортзала с той ночи. Наклоняясь, я поднимаю ее. Должно быть, он не заметил ее здесь, когда собирал вещи. Я подношу ее к носу, вдыхая, и внезапно меня накрывает им. На глаза наворачиваются слезы, а в груди что–то сжимается от запаха его кожи. И его одеколона, и летнего воздуха, и это проникает в самую глубь живота, возвращая меня назад, потому что он всегда так пах.

И я чувствую внезапный порыв. Спрятанная в этой пустой комнате, в этом пустом доме, в темноте ночи, я на мгновение перестаю думать.

Я снимаю с себя футболку и топ от бикини и натягиваю толстовку через голову. Она спадает до середины бедер, прежде чем я сбрасываю все, что на мне надето, на пол.

Стянув шорты и плавки от бикини, я вытаскиваю волосы из–под толстовки и сажусь на край кровати, совсем как Уинслет.

Не голая, как она, но мурашки все равно бегут по рукам, ногам и даже по голове. Я хотела почувствовать на своей коже что–то из того, что носил он.

Глаза внезапно наполняются слезами, когда пальцы ног касаются пола.

– Я была влюблена в тебя с детства, Лукас, – говорю я вслух, обращаясь к его памяти.

Ткань его толстовки касается моих сосков, кожа на бедрах покалывает под подолом. Я развожу ноги чуть шире, впуская прохладный воздух.

– У каждого в нашей семье кто–то есть, – говорю я, и по моей щеке катится слеза. – У Мэдока есть Фэллон, у Дилан есть Хантер, у Джеймса есть ЭйДжей, у Кейда есть кто угодно… – Я выдыхаю смешок, вытирая слезу с лица. – Когда я была маленькой, ты был тем, кого я ждала с нетерпением.

Толстовка на мне такая свободная, что я чувствую, как его воображаемые руки проникают под нее.

– Ты был умным, смешным и добрым. – Я облизываю губы. – Ты доверял мне трудные вещи, когда все остальные пытались меня оградить. Ты говорил со мной. Единственный, кто действительно говорил со мной.

Все остальные мне лгали. Ради моего же блага, конечно, но Лукас не мог. Почему–то это было ему не по душе.

– Когда я выросла, я думала о тебе, – говорю я воображаемому Лукасу. – Мне было интересно, понравится ли тебе то, что ты увидишь, когда мы встретимся снова. И захочешь ли ты продолжать смотреть.

Я вижу его образ перед собой: он наклоняется, запускает руку под толстовку и тянет меня за голые бедра вниз по кровати.

– Я спешила повзрослеть, чтобы ты успел найти меня, пока не нашел кого–то другого… – наконец признаюсь я. – Рано закончила колледж, открыла бизнес… На случай, если ты вернешься домой, чтобы я была готова.

Мама никогда не понимала, почему я почти всю жизнь мчалась к финишу. Я скучала по нему, когда была ребенком, и знала, даже в тринадцать, что не хочу, чтобы он встречал кого–то другого. А когда мне исполнилось восемнадцать, я была счастлива, потому что даже если я все еще была слишком молода для него, я была достаточно взрослой. Еще одно препятствие наконец исчезло.

Я никогда не хотела никого другого.

Я рада, что он вернулся. Мне нужно было увидеть его взрослыми глазами, потому что теперь я знаю. Он бежит и всегда будет убегать. Есть мужчины и получше.

– Я готова, – я потираю внутреннюю поверхность бедер, чувствуя, как между ног разливается жар. – Только не для тебя.

Призрак его руки обхватывает мое горло и толкает меня обратно на кровать. Я поднимаю толстовку над головой и раздвигаю ноги.

– Никогда для тебя, – выдыхаю я.