Глава 9. Лукас

Я стою на траве у входа в надувной туннель и жду, когда она ответит.

Она лежит там, в полумраке. Она спит?

– Куинн? – снова зову я.

– Я здесь.

Чувство дежавю накрывает меня. Вспоминаю лагерь «Блэкхок» много лет назад. Последний раз, когда она пряталась. Я слушал, как все звали ее тогда, все время зная, где она. Я даже не слышал ее там. Я просто знал, как работает ее голова. Куинн играет только тогда, когда знает, что может выиграть. Поэтому она редко играет.

Я забыл о том дне. О том, как она увидела мою татуировку и как я поспешил ее прикрыть. Помню, как в тот момент меня раздражало ее молчание. Но благодаря этому она стала лучше слушать. Она была наблюдательнее. Я знал, что она редко что–то упускает из виду, и запаниковал, что она может кому–нибудь рассказать, но мне было неловко просить ее хранить секрет.

Но она никому не рассказала. Насколько я знаю. Мэдок никогда об этом не спрашивал.

Когда она не двигается, я спрашиваю:

– Ты можешь выйти?

– Заходи.

Я смеюсь и залезаю внутрь. Когда я подхожу к ней, она садится и прислоняется спиной к стене туннеля.

– Я достал пиццу, – говорю я ей, – но Джаред и Мэдок уже едят ее.

Она усмехается.

– Спасибо.

Мне не удалось урвать еще кусочек, к сожалению. Меня так и подмывает провезти в багаже баночку ее соуса.

– Я хотел кое–что отдать тебе перед отъездом.

Я сажусь напротив нее, сердце колотится так, что кажется, будто оно вот–вот выпрыгнет из груди. Который час?

Я вдыхаю немного воздуха, не в силах сделать полный вдох. Достаю кепку Cubs из заднего кармана и протягиваю ей. Я ходил к машине за ней и не знаю, почему не подождал до самого отъезда, но…

Она смотрит на нее, выражение лица нечитаемое.

Но тут нас прерывает голос.

– Куинн, не намочи мою футболку!

Она поднимает глаза, обращаясь к кому–то за пределами туннеля.

– Поздно!

Я замечаю темно–зеленую футболку, которую она надела поверх купальника и которую я до сих пор не видел.

Футболка Ноя? По ткани разбрызганы капли воды.

Я сжимаю челюсть. Они быстро стали лучшими друзьями, да?

Я протягиваю ей кепку.

– Ее дом здесь, – говорю я ей.

Ее лицо смягчается, когда она берет ее.

– Ты имеешь в виду, я могу оставить ее до твоего следующего возвращения?

До моего следующего возвращения… Что–то в том, как она это говорит – по–доброму, но с какой–то обреченностью, словно зная, что я не вернусь, – заставляет меня почувствовать тяжесть в животе. Куинн все замечает.

– Она твоя, – говорю я ей.

Она не смотрит на меня, просто проводит пальцами по красной букве «С» на передней части кепки. Она была у нее долгое время. Я и не надеялся, что она снова окажется у меня.

Но она возвращает ее мне.

– Правда, все в порядке. – Она кладет ее мне на колени. – Я бы предпочла, чтобы эта часть твоего отца была с тобой. К тому же, ты прав. Мне все равно полагается носить сетку для волос.

Она улыбается с тем же расслабленным видом, будто уже попрощалась.

Я сжимаю в кулаке козырек кепки – частичку себя, которая ей больше не нужна. Которую она не хочет видеть в зеркале. Я ищу в ее глазах хоть малейший намек на слабость – брешь в ее броне. Неужели ей так легко это дается? Как будто я тоже исчезаю из ее прошлого.

Но чего я на самом деле от нее хочу? Если бы она выглядела грустной – заплакала, – что бы я сделал? В прошлый раз, когда я уходил, она была расстроена. Но, похоже, сейчас все по–другому.

Я смотрю на футболку, которая на ней надета, и у меня щиплет глаза. Теперь у нее есть отвлечения.

– Сними его футболку, – говорю я сквозь зубы.

Я сжимаю кепку в руке, чувствуя, как она замирает.

– Прости? – спрашивает она.

Я поднимаю глаза, заставляя резкость в голосе немного смягчиться.

– Пока твои братья не увидели. – Я прохожу мимо нее, вылезая из туннеля. – Это взбесит Джареда в мою последнюю ночь здесь, а ты знаешь, он как пуля. Раз выстрелил – не вернешь.

Надеюсь, я звучал убедительно. Злить Куинн – последнее, чего я хочу в этот момент, но я не смог сдержаться.

Она следует за мной, и я медленно пробираюсь через полосу препятствий и поднимаюсь на следующую стену, спрыгивая, а не скатываясь с другой стороны.

Она съезжает вниз, все еще в футболке.

Я встречаюсь с ней взглядом.

Она смотрит на меня, выпрямив спину, и не моргает, пока наконец не стягивает футболку через голову, обнажая свое тело в откровенном бикини. Ее слегка влажные волосы рассыпаются по плечам. Волосы прикрывают ее грудь, привлекая внимание к изгибу локона, ниспадающего на ее упругую кожу.

Господи Иисусе.

В животе разливается жар, тело приходит в движение, и мне кажется, что она сжимает мой воротник и притягивает меня к себе. Мои пальцы ноют от желания. Если бы... если бы она была любой другой женщиной. Боже, любую другую женщину я бы загнал в угол и поцеловал.

Черт возьми. Она точно знает, что делает.

Незнакомые дети пробегают мимо, высоко прыгая и падая повсюду. Куинн хватает меня за руку, чтобы удержаться, и я резко вдыхаю, мгновенно обхватывая пальцами ее руку. Я почти закрываю глаза, по руке пробегает дрожь.

Боже, возьми себя в руки. Этого не может случиться.

Она выпрямляется, но я не отпускаю ее, и мы оба прислоняемся к стене.

– Это пройдет, – смеется она, теперь уже обеими руками держа меня за руку. Я беру у нее футболку Ноя и вешаю ее на свой карман.

Дети прыгают снова и снова, дом под нами раскачивается, и я упираюсь рукой рядом с ее головой, чтобы удержаться.

Она тихо смеется.

Я смотрю на нее сверху вниз и пытаюсь не обращать внимания на то, как близко она ко мне. К полуночи я уеду. Назад, туда, где я твердо стою на ногах. Туда, где мое место. Что она будет делать завтра?

Или завтра вечером? Этот момент, прямо сейчас, скоро исчезнет. Через час. Через десять минут. И еще через тридцать секунд меня не будет здесь с ней. Так близко, чувствуя ее запах и касаясь ее там, где никто не видит. Я отворачиваю голову, чтобы она не видела, как я едва дышу.

– Почему они тебе нравятся? – спрашиваю я, пытаясь удержать ее при себе как можно дольше.

Мой голос едва слышен, но я не хочу звучать так, будто раскрываю секрет.

Она выглядит задумчивой, затем слегка пожимает плечами.

– Может, было бы приятно иметь человека, с которым можно поговорить, в конце концов.

– У тебя есть семья.

– Это не одно и то же. Они ведь не могут со мной по–настоящему разговаривать, правда? – настаивает она. – Хочу ли я на самом деле знать, чем мои члены семьи занимаются за закрытыми дверьми?

Мимо проносится еще больше детей, прыгая и падая.

– Если я буду делиться, они тоже будут, а меня, честное слово, не интересует мысленный образ Хантера, ныряющего с головой под простыни Дилан. – Она одаривает меня легкой улыбкой. – Но это значит, что и я не могу рассказывать им личные вещи.

Я щурюсь. Например, о ком–то под ее простынями?

Она отводит взгляд.

– Мне нужно с кем–то поговорить.

Мы качаемся, словно на лодке, и я открываю рот, чтобы что–то сказать, но не знаю, что. Если бы это было десять лет назад, я бы сказал ей, что она может поговорить со мной. Раньше она могла.

И я бы сказал ей, что она может дружить с кем захочет. Я не хочу, чтобы она чувствовала себя одинокой.

Но сейчас все иначе. Неужели я действительно так боюсь, что ее обидит какой–то парень? Честно говоря, это, наверное, лучшее, что может случиться с каждым. Она, вероятно, поплачет из–за троих или четверых, прежде чем найдет того, кто ей предназначен.

Брызги воды попадают в нас, и мы с Куинн резко поднимаем глаза, видя дочь Мэдока и сына Джареда, стреляющих из водяных пистолетов.

– Шалунишки! – поддразнивает их Куинн.

Одиннадцатилетки хихикают и кубарем скатываются с горки, ЭйДжей несется прямо на нас.

Куинн врезается в меня, взвизгивая, и мы падаем на пол. Я пытаюсь ее удержать, но она упирается коленом мне в пах, и по телу разливается жидкий огонь. Я ахаю и зажмуриваюсь от ощущения, будто пятнадцать гребаных иголок пронзают мои яйца, посылая разряд молнии по бедрам и животу.

Я кряхчу, начиная рефлекторно сворачиваться в клубок.

– О, черт. – Я пытаюсь не заплакать, вместо этого издавая болезненный смешок.

Она ахает и отталкивается.

– О Боже. – Она смотрит на меня в ужасе. – Ты в порядке? Я…

– Да, ты немного задела меня, – цежу я сквозь зубы, пытаясь дышать. – Бля.

Я не знаю, куда делись дети, но их нет, и я просто пытаюсь лежать неподвижно, пока боль не становится более невыносимой, прежде чем окончательно пройти.

Тело Куинн дрожит на мне, и я приоткрываю один глаз. В ее глазах поблескивает смех, губы зажаты между зубами.

– Ты смеешься? – выпаливаю я.

– Я не хотела. – Она морщится. – Я могу что–нибудь сделать?

Я осознаю, что обнимаю ее, моя ладонь на изгибе ее талии. Я слегка двигаю пальцами, от прикосновения к ее коже кончики моих пальцев начинают вибрировать.

– Да, слезь с меня, – шучу я, убирая руку. – Чтобы я мог убраться отсюда, пока ты меня не убила.

Но когда я поднимаюсь и протягиваю ей руку, ее улыбка меркнет, а на лице появляется растерянность. Я не имел в виду «убраться» из страны. Только из батутного городка.

Наконец она берет мою руку, и я поднимаю ее.

Я смотрю на нее сверху вниз, легко теряясь в ее карих глазах. В глазах, которые видели меня мальчишкой и рассчитывали на меня, когда я стал мужчиной, доверяли мне и смотрели сквозь меня, как и сейчас. Ее взгляд притягивал меня, в нем было столько вопросов, доброты и легкости.

– Ты можешь найти кого–то получше, знаешь? – говорю я, продолжая наш разговор о Ное и Фэрроу. – Ты не из тех девушек, которые встречаются с такими парнями. По крайней мере, я никогда так не думал.

Ее лицо искажается, в глазах появляется боль, но я не пытаюсь извиниться. Это было глупо, но я хотел задеть ее чувства. Я забыл, каким человеком был в ее глазах, и надеюсь, что так же быстро забуду об этом снова.

Прежде чем она успевает отойти, нас окружают. Появляется Кейд с рюкзаком, а также Хоук, его девушка, Хантер, Дилан и Фэрроу.

– Хорошее местечко для пряток. – Кейд смотрит на нас с Куинн, роясь в рюкзаке. – Давайте выпьем.

Который час?

Он начинает швырять в меня какие–то розовые тюбики, которые, как я понимаю, являются шотами.

Дилан ловит один.

– Дааа.

Я смотрю на часы. Осталось полтора часа.

Мне стоит просто уйти сейчас. К черту.

– Хочешь один, босс? – слышу я чей–то голос и поднимаю глаза, видя Фэрроу, протягивающего мне тюбик.

Босс…

Блеск в его глазах встречает гнев в моих, и я оглядываюсь – никто особо не замечает. Или не придает значения его выбору слов.

Когда я не отвечаю, он убирает шот с легкой улыбкой, все открывают свои и поднимают тост.

– За то, чтобы не ходить в школу и не читать книги, – объявляет Кейд.

– О, ты любишь книги, – огрызается Хантер.

– Отвали, – ворчит его близнец. – Ты же знаешь, я едва умею читать.

Все смеются, но я смотрю, как Куинн опрокидывает свой шот и достает еще один из рюкзака Кейда. Она единственная достаточно взрослая, чтобы пить, кроме меня, но я слежу за ней внимательнее всех. Она напьется через пятнадцать минут.

– За Фоллзтаун и озеро, – вступает Дилан.

За ней Фэрроу:

– И за веселое лето!

– Ой–ой–ой! – воют Кейд и Хоук, все высоко поднимают напитки и затем глотают.

И когда Хоук и его девушка опрокидывают свои, вытягивая шеи, я вижу их. Татуировки, точно такие же, как у Фэрроу.

У меня внутри все обрывается, чернила на моей спине, которые Куинн заметила много лет назад, внезапно начинают гореть.

Они тоже с Грин–стрит? Какого черта происходит?

Куинн бросает второй пустой тюбик обратно в рюкзак Кейда и уходит, перепрыгивая через низкую стену. Мне стоит поговорить с Хоуком.

Я раздумываю мгновение, но затем следую за ней через стену и еще одну, спускаясь по маленькой горке. Она выходит на траву, находит свои шлепанцы и идет через лужайку обратно к террасе.

Я цепляюсь ногами, устремляясь за ней и бросая футболку Ною, когда прохожу мимо. Вижу, как он смотрит на меня, но я не останавливаюсь.

Как глубоко Уэстон проник в Шелбурн–Фоллз? Хоук бы не занимался ничем незаконным, правда? Джекс воспитал его лучше, и у этих детей есть выбор.

Блять.

Все едят, пьют и смеются, разбившись на маленькие группки у бассейна, пока из динамиков льется музыка. Я направляюсь прямо к Куинн, но тут возникает Джаред, обнимающий ее за плечи и притягивающий к себе.

Я замираю.

Мне стоит извиниться. Я хочу оставить ей хотя бы одно хорошее воспоминание обо мне.

Я не вижу лица Джареда, но он говорит с ней, держа в руке сложенный кусок ее пиццы. Она кивает, и они выглядят счастливыми.

Просто уходи. Она, наверное, уже устала смотреть на мое гребаное лицо.

Стискивая зубы, я поворачиваюсь.

Но передо мной стоит Мэдок и лучезарно мне улыбается.

– Как раз вовремя. – Он обнимает меня за плечо и разворачивает обратно к толпе. – Прошу вашего внимания!

А, черт.

– Я знаю, что большинство из вас постарались быть здесь, – объявляет он, с напитком в руке, – потому что у меня всегда открытый бар, но есть и более глубокая причина.

– Мэдок… – умоляю я его остановиться.

Музыка замолкает, и краем глаза я вижу, как Куинн и Джаред поворачиваются к нам.

– Когда мне было шестнадцать, – рассказывает всем Мэдок, отпуская меня и обращаясь к гостям. – Я встретил парнишку, которому, предположительно, нужно было сильное, уравновешенное, позитивное и благонравное мужское влияние.

Вокруг бассейна раздаются смешки и фырканья.

– Но вместо этого он получил меня, – шутит он, бросая на меня взгляд. – Я пытался быть ему старшим братом, показывать пример, давать советы и учить его жизни, но чем больше времени я с ним проводил, тем большее влияние на меня оказывал он. – Его тон смягчается, становится задумчивым. – Я снова начал смотреть мультики, вспомнил, какие вкусные хлопья на завтрак, и начал болеть за «Cubs».

– Вперед, «White Sox»! – кричит кто–то.

Другие хлопают и радуются.

Но я не могу разжать челюсть, глаза всех присутствующих ощущаются как лава на моей коже.

Я так нервничал, когда впервые встретил Мэдока, но зря. Он был профи. Мне потребовалось всего четыре минуты, чтобы привязаться к нему.

– Предполагалось, что это он во мне нуждался, – говорит Мэдок хриплым голосом. – Но правда в том, что у меня самого было разбито сердце, когда я встретил его. Я потерял очень важного человека в своей жизни.

Я поднимаю глаза и нахожу его жену на другой стороне бассейна. Она слабо улыбается сквозь дрожащий подбородок и слезы на глазах.

Годы спустя я узнал, что, пока я терял отца, Мэдок был подростком, терявшим девушку, которую любил. В день нашей встречи он тоже страдал, хоть и не показывал виду.

– И я вел себя как мудак из–за этого, – объясняет он гостям. – Этот восьмилетний ребенок напомнил мне, каким я был, когда был счастлив, и я больше не хотел оставаться бесчувственным. Я хотел, чтобы он был счастлив вместо всего этого. – Мэдок оглядывает толпу, все замолкают и слушают. – Мой отец однажды сказал мне, что если ты хороший отец, то твои надежды и мечты передаются детям с самого их рождения. Они на первом месте.

Отец Мэдока также и отец Куинн, и ему следовало знать. Он не был внимательным отцом для своего сына. Но он научился.

– Так что я стал болеть за гребаных «Cubs», – продолжает Мэдок, и на лицах у бассейна появляются улыбки. – И подписался на журнал MAD. И собирал модели самолетов, и ел хот–доги три раза в неделю, потому что они были его любимыми, и я был благодарен за каждую секунду… – Он встречается со мной глазами. – Потому что, думаю, все это было нужно мне больше, чем тебе.

Мои глаза жжет, и я знаю, он это видит. Я моргаю, опуская взгляд, и почти задыхаюсь. Они не знают меня. Не по–настоящему. Он бы не говорил всего этого, если бы знал.

– Я ожил, когда встретил тебя, – шепчет он так, что слышу только я.

Я качаю головой. Пожалуйста, остановись.

– Я тебе не отец, – говорит он, – но я считаю тебя своим сыном.

У меня перехватывает дыхание, и я едва сдерживаюсь. Они мне не семья, говорю я себе. Они не…

Когда он заканчивает, я слышу улыбку в его голосе.

– И я надеюсь, что ты не будешь так долго отсутствовать перед следующим возвращением.

Он притягивает меня к себе, и я не могу удержаться, чтобы не обнять его в ответ и не прижать к себе. В последний раз.

Вокруг бассейна раздаются аплодисменты, и Мэдок наконец отстраняется, все теперь смотрят на меня.

Я должен что–то сказать. Я знаю, что это мое место, и не могу больше убеждать себя, что у меня нет здесь дома, потому что история этой семьи это опровергает. Мать Джареда взяла к себе Джекса, когда он был подростком. Джекс и его жена, в свою очередь, взяли к себе девушку своего сына и ее братьев и сестер. Эта семья находит место для всех.

Но я не могу здесь оставаться. Если я не уеду, Мэдока могут впутать в то, что я натворил. Мне нужно уходить.

Я прочищаю горло.

– Я… – Я смеюсь. – Вообще–то, я просил хот–доги, потому что думал, что они нравятся тебе, – объявляю я. – Ну, ты же ел их три раза в неделю, так что…

Все разражаются смехом, Мэдок качает головой, глядя на меня.

Нужно было сказать больше человеку, который так много мне дал. Его жене, которая была для меня старшей сестрой, второй матерью, наставником и другом.

Людям, которые подарили мне общество и семью, готовые прийти на помощь в любой момент. В любой момент.

Я встречаюсь глазами с Куинн.

– Я буду по вам всем скучать, – говорю я им.

Куинн хмурится, и я вижу, что она пытается сдержать слезы, а у меня в горле встает ком. Но потом она опускает глаза, смотрит на свой напиток, и я жду, но она больше не смотрит на меня.

Мне больше нечего сказать.

Во внутреннем дворике становится тихо, и я чувствую себя полным ничтожеством, но вот и все. Все кончено.

Улыбка Мэдока слегка гаснет, но он быстро приходит в себя, подходя для еще одного объятия.

Я игнорирую взгляды всех, кто ожидал большего. Они не понимают, потому что не могут. Все так, как есть.

Кроме Фэрроу Келли. Я ловлю его взгляд, когда он стоит как вкопанный, смотрит на меня и понимает, что, наверное, он единственный здесь знает, почему мне лучше уехать.

Ко мне подходят другие: Фэллон, Джульетта, Тэйт, Джекс и Джаред, некоторые обнимают меня в последний раз, другие пожимают руку. Я благодарю их за то, что пришли.

Когда я наконец поднимаю голову, Куинн нет.

Сердце замирает, я незаметно оглядываю территорию у бассейна и лужайку. Она не могла уйти…

– Я сейчас вернусь, – говорю я Мэдоку.

Я снова иду вокруг дома, к террасе нижнего уровня, но ее там нет. Проскальзываю в подвал, взлетаю по ступенькам, захожу на кухню и направляюсь к входной двери. Как только открываю ее, вижу ее, идущую через подъездную дорожку, натягивающую белую рубашку поверх топа от бикини.

– Куинн? – окликаю я.

Какого черта? Она проходит мимо машин, будто уходит.

Она поворачивается, ее рубашка все еще расстегнута.

– Ты куда? – спрашиваю я.

– Домой. – Она не смотрит на меня. – Это просто короткая прогулка.

Она поворачивается и продолжает путь к концу подъездной дорожки и тихой улице за ней.

Я срываюсь с места.

– Подожди.

Она останавливается, и я вижу, как она выдыхает, прежде чем развернуться.

Я делаю шаг к ней, снова достаю кепку из заднего кармана. Я начинаю протягивать ее, но она усмехается. Горько.

– Я не хочу ее.

Она смотрит на меня исподлобья, сжав кулаки.

И я вижу момент, когда занавес в ее сердце закрывается. Ни напряженной челюсти, ни мягкости в глазах, ни гнева, ни дрожащего подбородка…

Только решительный конец.

– Ты спрашивал, злюсь ли я на тебя, – говорит она.

Я спрашивал? А, да. Несколько дней назад. В ее магазине.

– Да, – отвечает она. – Я злюсь на тебя.

Я сглатываю сквозь боль в горле. Я не хочу этого слышать.

Она подходит ближе.

– Со временем я начала понимать, что ты не просто уехал все те годы назад. – Она смотрит на меня в упор. – Ты сбежал.

Я медленно вдыхаю и выдыхаю через нос, укрепляя свою позицию.

– Я вспомнила мелочи, которые тогда казались ничего не значащими, – говорит она мне. – Как ты становился тише в последние месяцы. Как ты стоял в углу, засунув руки в карманы, будто не мог дождаться, чтобы убраться от нас.

Головная боль распространяется по правой стороне черепа, и я поворачиваю шею, хрустя ею.

– Как телефонные звонки, казалось, раздражали тебя, и как ты похудел.

– Куинн, хватит…

Но она продолжает.

– Когда я стала старше, я все это вспомнила, но особо не переживала, потому что с тех пор прошло много лет, и я слышала, что у тебя все хорошо в Дубае. Говорили, ты очень успешен.

Ага. Я успешен. Я сжимаю челюсть. Возможности, которые открылись от жизни в большом городе, намного превосходили все, что я мог найти здесь, так что…

Она понижает голос, в ее глазах стоят слезы.

– Мэдок только что сказал тебе, как сильно он тебя любит. – На ее лице читается боль. – Как много ты для него значишь. А ты не смог придумать ничего получше, зная, что больше никогда его не увидишь?

Я моргаю, сбиваясь с мысли. Мэдоку не нужно ничего говорить. Он знает, что я его люблю.

Но она просто качает головой.

– Я думала, мне будет радостно видеть тебя дома, но даже сейчас…

Я почти делаю шаг ближе. Я хочу обнять ее.

– Даже сейчас, – продолжает она, – такое чувство, будто мы ничего для тебя не значим, когда ты значил для нас так много.

– Куинн…

Но она останавливает меня.

– В каждой комнате, где тебя не было последние восемь лет, была дыра, и я сыта этим по горло, – рычит она сквозь слезы. – Ты мне больше не семья.

Рядом заводится мотоцикл, и у меня щиплет глаза. Она меня ненавидит.

Я делаю шаг к ней.

– Куинн…

Но она протягивает руку.

– Мой компас, – требует она.

Я открываю рот, затем закрываю, чувствуя его тяжесть в кармане брюк у бедра.

– Я оставил его в Дубае.

– Ты помнишь, где именно в Дубае ты его оставил? – выплевывает она, будто он не дорог мне и я не знаю, где он находится каждую секунду. – Может, валяется где–то на дне ящика?

Я расправляю плечи.

– Где–то.

Она делает глубокий вдох и отступает, опуская руку.

– Фэрроу? – зовет она.

Я поворачиваю голову и вижу его, сидящего на мотоцикле по другую сторону подъездной дорожки, пока она идет к нему.

Не знаю, что она ему говорит, но она запрыгивает на заднее сиденье, и он протягивает ей свой шлем. Они вылетают с дорожки, ее руки крепко обхватывают его, рубашка развевается за спиной.

Я опускаю голову.

Блять, мне нужен алкоголь.

Слышу звонок телефона, будто из другой комнаты. Рассеянно хлопаю по карману, доставая его. Отвечаю:

– Хей?

– Привет! – отвечает риелтор. – Извините, что звоню так поздно, но я хотел застать вас до вылета.

Мой самолет. Который час?

– У нас есть предложение. – Его веселый голос режет ухо. – К сожалению, не очень хорошее, но зато за наличные.

Я смотрю в конец подъездной дорожки, где только что исчезла Куинн.

– Кто?

– Они хотят остаться анонимными.

Точно. Она не хочет больше слышать мое навязчивое мнение, без сомнения.

– Они предлагают…

– Просто отдайте его им, – говорю я.

– Простите?

Я слышу, как дверь за мной закрывается, и поворачиваюсь, видя, как Ной Ван дер Берг натягивает футболку обратно и достает ключи.

– Мне плевать, какое предложение, – говорю я Девни. – Пусть она его получает.

Ной садится на мотоцикл, ставя телефон в держатель.

– Х–хорошо, – заикается Девни. – Я позвоню им и отправлю документы вашей матери по электронной почте.

Я вешаю трубку, даже не попрощавшись, и снова и снова провожу пальцами по волосам. Мне станет легче, когда я вернусь домой. В мой настоящий дом, в мой офис, в мой привычный ритм.

Далеко–далеко от Куинн, ее вопросов, ее любопытных глаз и ее запаха. Я сжимаю кулаки.

Черт возьми.

– Нужно выпить? – спрашивает парень.

Я выдыхаю, как воздух, выходящий из проколотой шины. Он прочитал мои мысли.

– Джекс еще открыт на Каунти–роуд–5?

Не знаю, что, черт возьми, я делаю и серьезно ли я, но слова вылетают прежде, чем я успеваю их остановить.

– Та забегаловка сразу за лагерем «Блэкхок»? – спрашивает он. – Пока да.

Нахрен это. У меня есть время.

Я лезу в карман за ключами и направляюсь к машине.

– Я поведу.

Я не смотрю, следует ли он за мной. Могу выпить и один. Забираюсь в арендованную машину и завожу двигатель, прежде чем вижу, как он подходит и открывает пассажирскую дверь.

Он садится рядом, пока я пристегиваюсь.

– Ты меня не убьешь? – спрашивает он.

Я смеюсь. Искренне смеюсь, и это чертовски приятно.

Включаю передачу.

– Я выезжаю в аэропорт через час.

У меня нет времени так уж сильно напиваться.