Глава 7. Лукас

Я завидую Фэрроу Келли и Ною Ван дер Бергу. Их молодости. Их близости ко всему, что я люблю.

Беспокойство, как кирка, долбило мой разум, и разговор с Куинн сегодня по телефону только усугубил ситуацию.

Я хочу домой. В Дубай.

Я скучаю по ресторанам. Скучаю по бассейну в моем спортзале. Скучаю по тому, как захожу в свой офис и слышу музыку, которую включила Изобель, потому что она уже два часа как на работе и любит, когда в офисе никого нет до прихода сотрудников утром.

Там мой разум обретает покой.

Но я также с ужасом жду каждой проходящей минуты. Каждой секунды, приближающей меня к вылету. Почему?

Время на телефоне показывает 1:36 ночи.

Вечеринка все еще продолжается. Сидя в своей машине у обочины, зажатой между двумя внедорожниками, я не могу оторвать глаз от пожарной части примерно в тридцати ярдах вниз по улице.

Грин–стрит. Название улицы, пожарной части и людей внутри. Штаб–квартира преступной группировки Уэстона, которая, согласно моим исследованиям, занимается не только мелкими правонарушениями, как я надеялся в отсутствие Дрю. Тяжелые наркотики, оружие, хищения, воровство, проституция…

Теперь всем заправляет Хьюго Наварре, и я полагаю, это он пытался мне дозвониться. Это местный номер, который не был у меня сохранен, и, учитывая машину, припаркованную у моего дома пару дней назад, можно смело предположить, что они знают о моем возвращении.

Грин–стрит не всегда была плохой, а Уэстон не всегда был захолустьем. Потускневшая пожарная часть из красного кирпича до сих пор стоит в три этажа, окруженная парковкой, заросшей травой и сорняками, неухоженными деревьями и тихой дорогой, обветшавшей за долгие годы запустения. От прежнего города осталась четверть. Сейчас здесь живет, наверное, две тысячи человек. Здесь нет полиции и почти нет предприятий, обслуживающих население.

Этот фабричный городок через реку от Шелбурн–Фоллз, как мне говорили, когда–то был эклектичным местом, с пешеходными маршрутами, ресторанами и общественными мероприятиями, такими как карнавалы, автомобильные парады и вечера бинго. Всегда немного беднее Шелбурн–Фоллз, но у него был свой характер.

К сожалению, наводнение более двадцати лет назад вызвало массовую эвакуацию, и большинство жителей так и не вернулись. В лесу есть место, полное машин, которые пришлось убрать с улиц, когда их бросили в пробках, потому что никто не мог выбраться, а людям нужно было быстро найти возвышенность.

Многие дома были разрушены, но здания в центре города все еще стоят. Огромные склады, фабрики и все, что построено из кирпича. Тысяча или около того окон, за которыми когда–то кипела жизнь и разворачивались истории, теперь просто открывают вид на комнаты, полные тишины.

Я смотрю на свои кроссовки, те самые, в которых был в спортзале, когда пытался не искать ее взглядом и не ждать ее. Они покрыты свежей землей. Мне не стоило ехать в них в лес сегодня. Они оставят легкоузнаваемые следы.

Надеюсь, что мои отпечатки уже исчезли из–за дождя, как и все другие свидетельства моего посещения могилы. Мне вообще не следовало туда ехать, но мне нужно было взглянуть правде в глаза еще раз перед отъездом.

Такое одинокое место. Темное. И холодное.

Забытое.

Мимо проносятся двигатели. Я насчитываю четыре мотоцикла, с визгом останавливающихся перед пожарной частью. Мой локоть лежит на двери, пока я провожу пальцем по губам, наблюдая, как Фэрроу Келли слезает с байка. Без шлема, кепка козырьком назад. Он распахивает дверь, которую я установил в этом гребаном месте двенадцать лет назад. Трое других следуют за ним.

У Куинн не будет будущего, которого она заслуживает, с кем–то вроде него. Я не хочу, чтобы Грин–стрит вообще касалась ее, и если это значит, что я тоже не могу быть в ее жизни, чтобы гарантировать, что мое прошлое не перекинется на нее, тогда я продолжу жить без них всех.

Даже если кажется, что уезжать на этот раз будет больнее, чем в первый.

Тогда я так отчаянно хотел чего–то своего, что продал свою честность за бесценок.

Тогда я смотрел на это иначе. Молодые и полные энтузиазма, мы видели только, как жизнь становится лучше и лучше. Вспоминая тот первый день, удивительно, насколько недальновидно я предполагал, во что превратится Грин–стрит.

Или как все изменится для меня.

***

– Что мы здесь делаем? – проворчал я, вылезая из «Форранера» Лэнса (примечание: Toyota 4Runner, внедорожник на двс).

– Я хочу тебе кое–что показать, – крикнул он, бегом направляясь к старому зданию. – Давай.

Дрю Ривз выпрыгнул с заднего сиденья, не снимая черную вязаную шапку и клетчатую рубашку, хотя было ясно, что мы не собирались на склоны. По крайней мере, пока.

Лэнс сломал руку на прошлой неделе, неудачно упав на черной трассе (примечание: самая опасная трасса из предложенных), и я думал, что он настоял на сегодняшней поездке, чтобы посидеть в домике и напиться, наблюдая за нашим весельем.

Вместо этого мы оказались в Уэстоне, точнее в том, что от него осталось. Город был мертв с тех пор, как я был ребенком.

Следуя за ним вокруг здания, где не было двери, а все окна были разбиты, я поморщился от вони, ударившей в нос, когда мы вошли. Черт, тут что, сдох какой–то зверь?

Линия воды от наводнения более чем десятилетней давности поднималась по стенам примерно на два фута, и разная мебель валялась сломанной, разодранной и гниющей. Я прошел глубже и увидел, что большой цементный пол и закрытая дверь гаража справа позволяли вместить одну пожарную машину или несколько машин поменьше. Я запрокинул голову и посмотрел на пожарный шест.

– Это старая пожарная часть, – объяснил Лэнс, – но здесь есть кухня, ванные и дофига места.

– Для чего? – спросил я.

Дрю пнул кусок дерева с дороги, засунув руки в карманы.

– Для тусовки. – Лэнс ухмыльнулся.

Мы с Дрю уставились на него.

Как байкерский клуб? Я усмехнулся про себя.

– В смысле, сейчас глубокая сраная зима, – указал он, показывая на свою руку. – Я бесполезен на сноуборде, и знаю, вам двоим будет невесело на склонах без меня, так что думаете? – Он развел руки, будто нам снова по одиннадцать, и он нашел нам домик на дереве. – К лету мы могли бы знатно прокачать это место. Прибраться, немного покрасить, сделать бар…

– Местечко подальше от девушек… – вставил Дрю.

И Лэнс добавил:

– …с нашими другими девушками.

Я покачал головой, прекрасно зная, что будет происходить в этом месте, и все с единственной целью – кого–нибудь трахнуть.

Может, повеселиться одну ночь, но…

Не знаю. Может, можно поставить бильярдный стол. Игровую приставку. Было бы круто, наверное. Какое–то место для тусовок – подальше от семьи и учебы – где можно расслабиться. Может, это было то, что мне нужно. Свой собственный дом с семьей, которую я сам создал.

Мэдок никогда не давал мне чувствовать себя чужим, но прошло много времени с тех пор, как ему не приходилось разрываться между всеми. Фэллон, его братья, дети… Я уже некоторое время задавался вопросом, должен ли я быть еще одним человеком, о котором ему нужно заботиться.

Может, было глупо, что я все еще тусовался с ними? Я же был взрослым. И они не были моей семьей.

– Мы его арендуем? – спросил я.

– Мы можем его купить, – сказал нам Лэнс, понизив голос, будто делился секретом. – Банк, которому он принадлежит, из Чикаго, и они считают здешнюю недвижимость бесперспективной. Если мы получим одобрение от остатков городского совета, мы сможем купить его, разделив стоимость на троих.

Или на двоих: меня и Лэнса. У Дрю денег не было, но Лэнс пытался быть добрым. Мне не пришлось бы тратить все наследство от отца на колледж.

Но все же…

– Зачем мне владеть полуразвалившимся старым зданием, прежде чем у меня будет свой дом?

– Это дом.

– Это наш дом, Лукас. – Но это сказал не Лэнс. Я взглянул на Дрю, его руки все еще были в карманах, плечи расслаблены.

Он подошел и сжал мое плечо у самой шеи, в глазах горел огонек.

Я знал этих двоих с тех пор, как мы начали учиться в колледже два с половиной года назад. И вот мы здесь, на втором семестре третьего курса, держимся своим узким кругом. Мне нравились мои друзья, и впервые у меня были люди, которых я выбрал сам, а не те, кто был обязан заботиться обо мне. Не то чтобы я когда–либо чувствовал себя обузой для мамы, но было приятно создать свой собственный круг. Мэдок никогда бы не сказал, что я больше не нужен, но его жизнь сильно отличалась от той, когда мы были только вдвоем. Я был ответственностью, которая ему больше не была нужна.

– И что ты планируешь здесь делать? – поддразнил я.

– О, я планирую быть самим себе злейшим врагом, – ответил Дрю с усмешкой. – А ты можешь заняться безопасностью.

Безопасностью?

Я хмурю брови.

– Ты хочешь установить камеры снаружи?

Я устанавливал их для мамы несколько месяцев назад.

– И в моей комнате, – добавил он.

Лэнс фыркнул, а я просто вдохнул, и этот вдох уже казался тяжелым. Он говорил такое, чтобы заставить меня нервничать, но я знал, что он не будет снимать девушек в своей постели.

И уж точно не без их ведома.

Дрю направился вглубь, к лестнице, и развернулся.

– Первым выбираю я! – крикнул он.

Лэнс рванул за ним, и я последовал за ними, присоединившись к их исследованию и мечтам о новых возможностях. Моя мама бы взбесилась, если бы узнала, что я потратил деньги на что–то подобное. А вот Мэдок точно захотел бы поучаствовать. Он так и не повзрослел во всех смыслах этого слова.

Глядя в окно наверху, я заметил маленькую девочку, лет восьми, в вязаной шапке на макушке и огромной толстовке, с рюкзаком за плечами. Она брела по снегу в каких–то разбитых ботинках Dr. Martens и остановилась перед темной витриной магазина. Быстро оглядевшись, она врезала локтем по стеклу. Оно разбилось, она просунула руку, отперла дверь, открыла ее и исчезла внутри.

Дрю и Лэнс были в другой комнате, никто, кроме меня, ее не видел. И, к моему удивлению, я не пошевелился. Не вызвал полицию. Не побежал ее останавливать.

Мэдок годами был рядом со мной. Следил за тем, чтобы меня замечали. Помнили.

Никто в Фоллз не помнит, что Уэстон все еще здесь. Теперь моя очередь заботиться о других.

***

Уэстон стал моим делом, как я когда–то был делом Мэдока. У меня были самые лучшие намерения, но в итоге не они стали моим наследием.

Несколько часов спустя я просыпаюсь в своей подростковой кровати в последний раз. Сегодня вечером я буду в самолете.

Проверяю телефон. 9:48 утра.

Я не спал так долго уже много лет, но виню джетлаг. И тот факт, что не ложился почти до пяти. Куинн уже была в пекарне. Я видел маленький огонек, проезжая мимо. После нашего разговора по телефону прошлой ночью я не мог уснуть. Даже когда лег в кровать, я боролся с собой.

Дело было не столько в ее словах, сколько в ее тоне. Игривом. Манящем.

Многообещающем.

Будто перед ней открылся целый мир приключений, и она наконец это осознала. Что бы я отдал за это чувство снова.

Она играла со мной, но, блять, будь я Ноем или Фэрроу…

Куда бы я ее повел?

Я теряюсь в своих мыслях, мечтая о бессмысленной фантазии, где я моложе. Другой человек с другой жизнью, и такая красивая девушка, как она, говорит со мной.

Жар приливает к паху, и я закрываю глаза. Черт.

Вылезая из кровати, я хватаю компас с тумбочки и подхожу к окну. Нахожу северо–северо–запад.

Какой была бы моя жизнь, если бы Грин–стрит никогда не появилась? Если бы я никогда не встретил Дрю Ривза и не совершил ошибку, которая в одно мгновение изменила мою жизнь?

Я бы остался.

Впереди лето, теплые дожди, дни у озера, ужины на террасе Мэдока…

У меня все было бы хорошо.

Звонит мой телефон, и я резко поворачиваюсь, готовый к встрече с Хьюго Наварре. Вчера вечером я не ответил на звонок, потому что слишком переживал за Куинн, но мне хотелось с ним поговорить.

Его не волнуют проблемы, из–за которых я уехал. Он волнуется, потому что это здание все еще принадлежит мне. Через некоторое время Лэнс не захотел иметь к этому никакого отношения, поэтому я выкупил его долю. Мне стоило последовать его примеру.

Мне плевать на это здание. Я не хочу иметь ничего общего со всем этим.

Я беру трубку, видя на экране имя агента по недвижимости.

Отвечаю.

– Пол.

– Доброе утро. – Он растягивает последнее слово, как музыкальную ноту. – Хорошие новости. Есть желающие посмотреть дом.

– Уже?

– Сегодня, если возможно, – говорит он.

Быстро. Конечно, это не значит, что поступит предложение, но объявление появилось только вчера. Продажа дома в некоторых случаях может занять годы.

– Вы сможете показать его? – спрашивает он. – Около полудня?

Мне бы очень хотелось знать, кому интересен дом. Может, Куинн?

Она упоминала, что хочет приобрести свое жилье, и у нее, безусловно, есть все поручители для кредита в собственной семье, но мне трудно поверить, что она стала бы их просить.

– Хорошо, – говорю я ему. – Отлично.

Что еще я могу сказать? Это, наверное, даже не Куинн. Если это она, я смогу отговорить ее до того, как она подпишет договор.

– Возможно, сегодня мы получим предложение, – говорит он мне.

– Да. – Было бы идеально уладить это до отлета. – Это отлично.

– До связи.

После того как мы прощаемся, я натягиваю спортивную одежду, прежде чем заняться уборкой в доме. Заправляю кровать, зная, что тот, кто купит дом, получит и ее. Понятия не имею, что еще с ней делать.

Начинаю упаковывать вещи отца в коробки и складывать свою одежду в ручную кладь, доставая белье, которое бросил в сушилку. Убираю ноутбук и зарядки, проверяю, чтобы еда и напитки в холодильнике были выброшены.

Моя старая кепка Cubs лежит на батарее, я поворачиваюсь, чтобы бросить ее в коробку, но останавливаюсь, глядя на нее. Я должен вернуть ей компас, раз кепка у меня, но она и не просила его. Может, она предпочла бы кепку.

Я до сих пор не могу поверить, что она просто носила ее, спустя восемь лет после того, как я ей ее отдал, до тех самых пор, как я увидел ее позавчера в спортзале. Она ведь не знала, что увидит меня. Я сжимаю кепку в руках, и на меня нахлынывают воспоминания о том, как я в последний раз держал ее в руках.

Когда отдавал ее ей…

***

Опустив взгляд, я увидел, что Куинн снова смотрит на меня, но опять быстро отвернулась.

Я вздохнул, начиная чувствовать ту вину, о которой говорила Фэллон. Куинн знала меня всю свою жизнь. Тринадцать лет. Наверное, я мог бы собраться с силами и попрощаться, даже когда все, чего мне хотелось, это уехать.

Подойдя, я остановился рядом с ней и опустился на колени.

– Я буду скучать по твоим круассанам, знаешь?

Она нахмурилась еще сильнее, продолжая смотреть в свою тетрадь.

– Там, куда ты едешь, наверняка еда и рестораны получше.

– Но они не будут приготовлены тобой.

Я пытался успокоить ее, но она не поддавалась. Я не хотел, чтобы она злилась на меня, но знал, что ребенку ее возраста трудно понять.

И были вещи, которые я не мог ей сейчас объяснить. Она была слишком юна. Она должна была быть счастливой и беззаботной, и мне было ненавистно, что она тратит хоть минуту своего времени на мысли, что по мне стоит скучать.

– Ну, продолжай тренироваться, ладно? – Я толкнул ее плечо рукой. – Может, я скоро вернусь в гости и надеюсь попробовать твои новые рецепты.

– Ты вообще не вернешься, – пробормотала она, все еще не глядя на меня.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что все врут, чтобы другим было легче.

Я прищурился, изучая ее. Откуда, черт возьми, у нее такие мысли?

Она наконец подняла свои печальные карие глаза.

– Ты найдешь новых друзей и забудешь о нас.

Я покачал головой, не зная, что сказать дальше. Заведу ли я друзей там, куда еду? Вероятно. Уверен ли я, что вернусь? Нет. Прямо сейчас я вообще не хотел возвращаться сюда.

Но я хотел, чтобы ей стало легче, поэтому, не думая, снял кепку и надел ее ей на голову, усмехнувшись, когда козырек упал ей на глаза.

– Я вернусь, – возразил я. – Мне же нужно будет забрать свою кепку, правда?

Она сдернула кепку с головы, ее глаза расширились, пока она ее разглядывала.

– Ты не можешь мне ее отдать, – ошеломленно выдохнула она. Она знала, что это кепка моего отца, и знала, как я ее любил. Но почему–то мне казалось, что я не буду по ней скучать, если буду знать, что она что–то значит для нее.

– Я уже отдал, – отрезал я. – Так что береги ее, ладно?

Вставая, я бросил ей последнюю улыбку, прежде чем развернуться и направиться к машине. Мне нужно было убираться отсюда. Я лгал ей. Я лгал всем. У меня не было намерения возвращаться, даже за кепкой. Я просто не хотел, чтобы она меня ненавидела. Она была единственным человеком, который считал меня героем.

– Лукас! – услышал я крик за спиной.

Я развернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Куинн роется в рюкзаке и достает что–то маленькое. Подбежав ко мне, она протянула круглый металлический футляр.

– Теперь ты должен вернуться. – Она улыбнулась и убежала обратно на свое место на земле.

Сдвинув брови в замешательстве, я разжал руку и сразу узнал компас, который ее мама подарила ей на Рождество.

Черт. Это был винтаж и семейная реликвия. Если она не хотела его обратно, ее семья захочет. Я не мог его оставить.

Я перевернул его, рассматривая предмет, и увидел слова, выгравированные на обратной стороне. «Счастье – это направление, а не место».

***

Она была мудрой даже тогда. Она знала, что куда бы я ни бежал, я потащу свое дерьмо за собой.

Я кладу кепку Cubs рядом с ключами, чтобы взять с собой на вечеринку сегодня вечером. Я хочу, чтобы она была у нее. Если я не смогу быть рядом, мое сердце будет с ней.

Я мою раковину и протираю стойки, слыша звонок в дверь. Бросаю тряпку и иду к двери.

Курьер FedEx стоит на крыльце.

– Лукас Морроу?

Я киваю.

– Да.

Он протягивает мне телефон со стилусом.

– Распишитесь здесь, пожалуйста.

Я пишу свое имя и обмениваю подпись на посылку, закрывая дверь.

Осматриваю коробку, узнавая Дубайский адрес. Вздыхаю, гадая, какая чрезвычайная ситуация произошла, из–за которой моей помощнице понадобилось отправить посылку экспресс–почтой с другого конца света.

Но когда я разворачиваю папиросную бумагу, внутри не планшет и не документы. Маленькая белая коробочка лежит поверх мягкой белой хлопковой рубашки, и я беру ее, проводя пальцами по ткани.

У меня внутри все падает. Что она задумала?

Отложив рубашку, я открываю коробочку поменьше и достаю флакон одеколона.

Я приподнимаю бровь, беря открытку с почерком моей помощницы.

«Оставь три верхние пуговицы расстегнутыми.

И используй одеколон. Он убийственный. Я хочу родить детей от каждого мужчины, который им пользуется.

Хорошо повеселись сегодня вечером.

– Изобель».

«Родить детей». Смех застревает в горле.

И что она имеет в виду под «сегодня вечером»? Пикник у Мэдока? Откуда она знает о…?

Но потом до меня доходит. Мой календарь. Я внес это в телефон. Я снова складываю все в коробку, чтобы убрать подальше от агента по недвижимости и потенциального покупателя.

Но…

Мне ведь нужна чистая рубашка сегодня вечером.

Быстро достаю ее из коробки и вешаю в шкаф, ставя коробку на пол.

Взяв чехол с ноутбуком, я иду к своей машине у обочины, сканируя улицу в поисках того «Трэверса», который видел уже дважды. Я хочу его увидеть. Я хочу знать, кто внутри, и что Мэдок и остальные будут в безопасности, когда я уеду.

Но улица почти пуста. Я сажусь в машину.

Убью время в спортзале, проверю почту и, может, пообедаю, прежде чем вернуться сюда, чтобы принять душ и увидеть Мэдока в последний раз.

Было бы лучше все отменить и уехать сейчас.

Но я знаю, что пойду на вечеринку, и знаю почему, даже если отгоняю эту мысль, прежде чем она успевает закрепиться.

Я просто хочу убедиться, что она получит кепку обратно. Только и всего.

***

Затаив дыхание, я еду к дому Мэдока.

Прокручиваю в голове список. Попрощаться с Тэйт, Джульеттой и всеми детьми. Мэдок и Фэллон будут последними. Не забыть Джейсона и Кэтрин.

Фэрроу Келли и Ной Ван дер Берг, вероятно, будут там как друзья семьи. Мне не нужно с ними общаться.

И отдать Куинн кепку. При условии, что смогу оставить компас.

Что, если ее там не будет? Я вдавливаю газ, убеждая себя, что так даже лучше. Я немного боюсь снова смотреть ей в глаза и прощаться.

Но будет хорошо вернуться домой. К соленому морскому воздуху. К специям и прогретой солнцем пустыне. К звукам музыки, льющейся из магазинов, и ощущению моих простыней.

Не в силах остановить образ, я представляю, как Куинн лежит на мне, едва прикрытая тенью от штор, сквозь которые в мою квартиру проникает лунный свет. Простыни стекают по ее ногам, словно вода, когда она прижимается ко мне.

Каково было бы иметь ее там, со мной, полностью мою? Я мог бы. Никто бы и не подумал ничего плохого, если бы я присмотрел за ней, пока она путешествует. И нас бы здесь не было, так что мне не пришлось бы быть начеку. В смысле, почему бы и нет?

Полностью мою…

Другой образ проносится в голове: она в моей постели, каждую ночь…

Ее стоны доносятся до моих ушей, пах напрягается и ноет, заставляя меня стонать в ответ. Машину заносит, и я дергаю руль под визги шин.

У меня внутри все обрывается. Блять.

Какого черта? На лбу выступает пот, я тяжело дышу, пытаясь удержать машину прямо.

Это Куинн.

Куинн!

Дерьмо.

Я подъезжаю к дому Мэдока, быстро торможу и в этот раз оставляю кепку Cubs на пассажирском сиденье. Это мое последнее дело с ней. Позже. Если она появится.

Вместо этого я хватаю бутылку элитного шотландского виски, нераспечатанную, оставшуюся от отца, которую хочу отдать Мэдоку.

Огромная круговая подъездная дорожка пуста в центре – ни фонтана, ни клумбы – только баскетбольное кольцо в дальнем левом углу, где я играл с Мэдоком пару раз. Я любил здесь бывать, и в памяти до сих пор слышу стук мяча и шелест листьев на ветру в ясные осенние дни.

Сейчас пространство забито машинами. Я вижу «Дарк Хорс» Джареда, «Макларен» Джекса, пару рабочих пикапов JT Racing, несколько других, которых не узнаю, и три мотоцикла.

Велосипеда Куинн нет.

Мэдок открывает дверь, как только я тянусь к ручке.

Я улыбаюсь, протягивая бутылку.

– Принес хорошую выпивку. – Захожу внутрь. – Давай сравним.

Он забирает бутылку у меня из рук.

– С удовольствием.

Фэллон предупреждала меня, что он гнал один из худших ирландских виски, какие пробовал ее отец, но Мэдок также позаботился добавить, что ее отец пил его каждый раз, когда приезжал в гости. Я никогда не пробовал ирландский, так что мне интересно. Только надеюсь остаться достаточно трезвым, чтобы сесть сегодня в самолет.

Он закрывает дверь, и мы идем с ним через холл.

– Ты пригласил слишком много людей, да?

– Пф…

Я приподнимаю бровь. Это не ответ. Он знает, что я не люблю быть в центре внимания. Для этого у него есть Кейд, если только этот парень не изменился.

Подходит жена Джареда, Тэйт, за ней Фэллон, Джекс и его жена Джульетта. Я заглядываю за них, замечая террасу, полную людей. Музыка вибрирует в раздвижных стеклянных дверях.

Я обнимаю Тэйт.

– Привет.

Она сжимает меня, затем отстраняется.

– О, от тебя хорошо пахнет.

Я усмехаюсь. Хороший выбор одеколона, Изобель. Но я оглядываюсь, убеждаясь, что Джаред не слышал этого.

Дилан, которую я мельком видел в лагере пару дней назад, проталкивается вперед и обвивает руками мою шею, быстро обнимая.

– Выглядишь отлично, – говорит она, отстраняясь и оглядывая меня. – Но парни тебя сейчас раскатают. Они хотят играть в футбол. – Она склоняет голову набок. – Ну, Кейд хочет играть в футбол.

Куинн здесь нет. Я чуть не спрашиваю, где она, но это будет выглядеть так, будто это первое, о чем я подумал.

Все выходят на улицу, и я замечаю Лэнса с молодой брюнеткой, а также нескольких местных, которых смутно узнаю, вероятно, они работают на Карутерсов и Трентов. Другие, похоже, студенты, друзья Дилан, Хоука и остальных.

– Во сколько твой рейс? – спрашивает Мэдок.

– Только в одиннадцать.

Мы останавливаемся у бара, и он поворачивается ко мне.

– Жаль, что ты не остаешься.

– У меня встреча в понедельник утром, – говорю я ему, борясь с сожалением в голосе. – Да и ночевать особо негде. Уже есть интерес к дому.

Его брови взлетают вверх, а я оглядываю террасу в поисках подходящего места.

– Быстро, – отвечает он, но я вижу, как его выражение лица меняется. – Это… хорошо, наверное.

Ага.

– И у тебя всегда есть где остановиться. – Фэллон проходит мимо, ставя поднос с фруктами на садовый столик.

Мэдок наливает нам по паре стопок виски, и мы пробуем каждый сорт, сравнивая шотландский с ирландским. Я выдыхаю, ирландский обжигает сильнее. Но тоже неплох.

Я наливаю себе еще на два пальца, последние из его бутылки, пока он смеется. Победитель.

– Я сейчас вернусь, – говорю я ему с улыбкой.

Подхожу к Лэнсу, делая еще глоток и позволяя алкоголю согреть нервы. Вечерний ветерок доносит запах сирени и травы, и на меня накатывает воспоминание о том, как быстро проходило лето, когда я жил здесь, потому что так ждал каждый день. Все те развлечения на открытом воздухе, которыми все наслаждались – плавание, каноэ, концерты, пикники, мороженое, работа в саду, барбекю, поджаривание зефира и ужины на свежем воздухе.

Но по моей шее пробегает холодок, когда я вспоминаю о северо–северо–западе, где мой страх похоронен в неглубокой могиле в лесу. Я бы больше не любил лето здесь. Не так, как когда–то.

Я подхожу к Лэнсу, выдавливая улыбку, глядя на его спутницу, на пальце которой сверкает кольцо в свете факелов, расставленных на газоне.

– Мари? – Я пожимаю руку его новой жене. – Я Лукас. Приятно познакомиться.

Ее губы расплываются в яркой улыбке, привлекая внимание к веснушкам на носу. У Куинн они бледнее. Интересно, становятся ли они ярче на солнце?

– Мне тоже, – говорит Мари.

Я показываю на ее мужа.

– Он делает тебя счастливой?

– Пока что, – шутит она.

Мой друг фыркает, она корчит ему рожицу, а он обхватывает ее за талию и притягивает для поцелуя. Я улыбаюсь про себя, на мгновение желая, чтобы это была моя жизнь.

Одно маленькое решение. Только это и отличало его от меня. Одно решение проложило нам совершенно разные пути.

Она отходит, пятясь к бассейну и подмигивая мужу.

Мы смотрим, как она садится рядом с подругой и опускает ноги в воду.

– Я рад за тебя, – говорю я ему.

Но он не отвечает, просто смотрит вниз, делает глоток, нахмурившись.

– Ты в порядке?

Его грудь поднимается от глубокого вдоха.

– Мне все время кажется, что вот–вот что–то случится, понимаешь? – Он нервно улыбается мне. – Будто кто–то подкрадется и заберет ее у меня или она просто поумнеет.

Я вижу, как пульсирует вена на его шее, и сжимаю челюсть, чувствуя себя чертовски завистливым. Он не думает, что заслуживает такого везения, но это не так.

– Наверное, это значит, что я, блять, влюблен в нее, да? – Он тихо смеется.

– Приятно иметь жизнь, которую боишься потерять.

Может, мне стоит рассказать ему все. Все, что случилось много лет назад, о чем он никогда не знал, потому что к тому времени он уже ушел из Грин–стрит. Может, тогда он бы знал, как ему повезло, и ценил бы каждый момент.

– Ты сделал несколько правильных выборов, – говорю я ему.

Но его лицо все равно мрачнеет.

– Мне все равно кажется, что если бы я не привел нас всех в то здание в Уэстоне, ты бы до сих пор жил здесь.

– Нет, – говорю я ему, заставляя тон оставаться ровным. – Все пошло к чертям, но не поэтому я уехал.

Почему я просто не скажу ему? Не расскажу кому–нибудь?

Но если я не говорю об этом, я могу притворяться, что не это причина почти каждого моего решения с тех пор.

Его губы дергаются.

– Я знаю, что что–то не так, и не понимаю, что еще это могло быть.

Я допиваю остатки в стакане. Нужно сменить тему.

– Ну, мне немного одиноко, – дразню я. – Может, мне остаться? Я могу подобрать твою девушку, когда она наконец тебя бросит.

Он смеется, двигаясь к ней.

– Ну, тогда мне лучше повеселиться с ней, пока можно. – И показывает мне средний палец с улыбкой.

Я смотрю ему вслед, и на долю секунды мне кажется, что нам снова по двадцать два.

Он подходит к ней, проводит рукой по ее волосам, а я ставлю стакан и двигаюсь по террасе, мимо Мэдока.

– Пойду возьму еще одну из твоих бутылок, – говорю я ему. И сворачиваю к боковой стороне дома.

Спускаясь с небольшого холма, я направляюсь ко входу в подвал, но замечаю что–то огромное, красочное и совершенно нелепое далеко на лужайке.

Оно движется, когда люди запрыгивают и выпрыгивают из него, и я щурюсь, пытаясь вспомнить, не чей–то ли это день рождения.

Это батут? Или их восемь, может быть? Он огромный.

Какого черта?

Набор надувных батутов, соединенных вместе, как маленький городок, стоит на траве, и каждый из них в движении, пока дети и подростки прыгают вокруг. Есть длинный, интерактивный, с горкой и скалодромами, а также два замка, пара полос препятствий и батуты с туннелями. Кейд летит с горки кубарем.

И запах пиццы ударяет в нос. Мурашки бегут по рукам.

Медленно я поворачиваюсь и вижу Куинн за стойкой уличной кухни, за ней печь для пиццы. Сердце подпрыгивает в груди.

На ней фартук цвета хаки, завязки купальника обвязаны вокруг шеи.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – говорит она, прежде чем я успеваю что–то сказать.

– Да? – спрашиваю я, подыгрывая.

Она кивает.

– Что это за хрень? – цитирует она, кивая подбородком на город из батутов.

Я просто смеюсь, подходя и садясь на табурет у стойки, пока она раскладывает пепперони на пицце.

– Это Мэдок, – объясняю я. – Ты забыла. Я знаю его дольше.

Если дело касается ее брата, никто не бывает слишком взрослым для игрушек.

– Как думаешь, он понимает, что только что придумал совершенно новое значение для выражения «прыгать до упаду», когда его сын приведет туда Дилан? – шутит она.

Я качаю головой, забавляясь. Да, вечеринка будет в самом разгаре еще долго после того, как родители лягут спать. Это точно.

Мэдок рассказал мне всю историю Дилан и Хантера и о том, как он чуть не лишился жизни из–за своего лучшего друга.

Но он умирал со смеху, пока рассказывал мне это. Похоже, я пропустил хорошую драку.

И все же трудно думать о Дилан и Хантере как о достаточно взрослых для любви, когда в прошлый раз, когда я их видел, им было около одиннадцати. Куинн старше. Могу представить, что в окружении пар она умирает от желания найти кого–то своего. Я скольжу взглядом по ее голым плечам, стройной шее…

Зачем я сюда спустился?

Ее волосы собраны в высокий хвост, пряди рассыпаются по лицу, а фартук прикрывает тело в купальнике. Слава богу.

Я заглядываю в прозрачную дверь в подвал и не вижу ни одного человека, который смотрел бы телевизор или играл. Она одна, слышно только отдаленный смех и музыку наверху.

– Ты тут прячешься? – дразню я.

– Да.

Зачем она готовит? На террасе полно еды, и она работала весь день.

Но в голову закрадывается мысль... Она знает, что я люблю ее пиццу. Может, она готовит ее для меня?

Она берет пиццу, поворачивается и ставит ее в духовку. Ее спина, обнаженная, если не считать завязок от купальника и фартука, длинная и стройная, и выглядит такой нежной.

И упругой, и гладкой…

Мое тело откликается, жар поднимается по шее.

На ней красные шорты поверх трусиков от купальника.

Вынув готовую пиццу, она нарезает ее на восемь кусков. Все, кроме грибов. Моя любимая.

Она кладет кусок на пластиковую тарелку и протягивает мне. Живот сразу урчит. Я сегодня почти не ел.

Я беру обжигающе горячий кусок и быстро откусываю. Втягивая воздух, я перемещаю его во рту, чтобы не обжечься, но сыр не отрывается. Он тянется на восемь дюймов от моего рта, а я смеюсь и отщипываю его пальцами.

Я жую, и приправы ощущаются как гребаный праздник на моем языке.

– Черт, – стону я.

Она опирается локтями о стойку, отщипывает кусочек пепперони от одного из остальных семи кусков и отправляет в рот.

– Сыр или соус? – допытывается она.

– Оба.

Она ухмыляется.

– Я начала добавлять щепотку красного перца в соус.

Я откусываю еще, несмотря на то что язык обожжен.

– Не готовь это для тех придурков, ладно? – предупреждаю я. – Не хочу проснуться в Дубае от объявления о твоей свадьбе.

Это покорило бы любого мужчину.

Но она не улыбается шутке, просто мягко смотрит мне в глаза так, что сердце на мгновение замирает.

Я откусываю еще кусок, затем запихиваю в рот еще один.

– Что–то не так? – спрашиваю я.

Она качает головой, жуя.

– Нет.

– Что–то хорошее? – спрашиваю я вместо этого.

– Может быть. – Она поднимается. – Но ты, кажется, в последнее время на стороне моих братьев, так что не знаю, могу ли я тебе доверять.

Она может доверять мне в том, что я желаю ей лучшего.

– Ты не думаешь, что они все равно узнают? – спрашиваю я, теперь заинтригованный.

– Конечно, – шепчет она. – Они узнают после того, как не смогут меня остановить.

Я расправляю плечи. Значит, это она покупает мой дом? В этом секрет? Мне стоит сказать ей не делать этого, просто потому что это трата, которая ей не нужна в ее возрасте, но я молчу. Не сегодня. Она, скорее всего, передумает.

Я смотрю, как она подносит пиво ко рту, и на мгновение замираю, завороженный тем, как ее губы касаются бутылки.

Она пьет. Алкоголь.

Потому что, конечно же, почему бы нет. Ей двадцать один. Она взрослая женщина.

– Рад уехать домой? – вдруг спрашивает она меня.

Я облизываю губы, отвечая отрывистым голосом.

– Ага.

– Собрался?

Я прочищаю горло.

– Выезжаю в аэропорт около половины девятого.

Смотрю на часы. Мои сумки в машине.

Сердце колотится, в животе оседает кирпич.

Она смотрит на меня, и я заставляю себя выдержать ее взгляд.

– У… у тебя там кто–то есть? – тихо заговаривает она. – Кто–то, кто делает тебя счастливым?

Не знаю, кажется ли мне, но она выглядит так, будто затаила дыхание.

– Иногда. – Боль в груди растет. – Тебе не нужно обо мне волноваться.

Снова смотрю на часы, секунды едва проходят. Следующие два часа будут тяжелыми, но рядом с ней они будут еще тяжелее. Мне нужно идти. Поговорить с кем–нибудь еще.

– Пахнет охеренно, – выпаливает глубокий голос, спускаясь с холма от передней части дома.

Я поворачиваю голову и вижу Фэрроу Келли в джинсах без рубашки, с мотоциклетным шлемом в руке.

Не теряя ни секунды, он вторгается в пространство Куинн за стойкой, обхватывает ее за талию и вгрызается в кусок пиццы, которую она держит в руке.

– Фэрроу Келли, – укоряет она его так, будто они, мать его, росли вместе.

– Прекрати, – бормочет он с набитым ртом. – Ты знаешь, как на меня действует «тон училки».

Я щурю глаза, сверля его взглядом, и мне плевать, как это выглядит. Какого черта происходит?

Отпуская ее, он подбирает остатки пиццы – моей пиццы – и складывает всю эту чертовщину пополам, поедая как тако.

Она бросает на него взгляд, но он просто пожимает плечами.

– Ты мне должна, – заявляет он, искоса бросая на меня взгляд. – У меня сегодня куча дел была, а чем я в итоге занимался? Смотрел дома с…

– Забирай пиццу, – рявкает она.

Смотрел дома…

С Куинн? Она ездила с ним в мой дом?

Или… дом моих родителей. Какая разница. Зачем ей брать его?

По спине бегут мурашки, сердце бешено колотится в груди.

– Увидимся, – воркует он, наклоняясь к ней. – Мы так повеселимся.

Простите?

Он уходит, направляясь к лужайке и батутным городкам, уплетая мою пиццу.

Куинн поднимает на меня глаза, и я открываю рот, чтобы сказать еще какую–нибудь чушь, которую не должен. Нет причин, по которым ей нужно привлекать чью–то мужскую помощь, кроме моей или ее семьи. Почему она доверилась именно Фэрроу Келли?

Но нас прерывают.

– Куинн, пошли! – зовет Дилан.

Куинн на мгновение замирает, наши взгляды встречаются, и я понимаю, что настал мой шанс, но я им не пользуюсь. Она снимает фартук и огибает стойку.

– Увидимся до твоего отъезда, – говорит она мне.

Кажется, я вижу, как дрожит ее подбородок, но из–за огня в груди и тумана в голове, пока я пытаюсь понять, что же все–таки произошло, я ничего не соображаю.

Я словно парализован, пока смотрю, как она уходит с Дилан и какой–то брюнеткой, направляясь к батутным городкам, где только что скрылся Фэрроу Келли.

Ной Ван дер Берг бежит за девушками, их маленькая группа удаляется, будто меня уже нет. Она просто ушла, как будто в детстве не искала меня повсюду.

Она никогда не уходила от меня.

Все мышцы напряжены, челюсть болит от того, что я ее сжимаю.

Я не прав. Я знаю, что не прав. Она счастлива. Рядом с ней люди ее возраста. Это хорошо. Это здорово. Все так, как должно быть.

Я кладу руку на грудь, растирая больное сердце.