Глава 6. Куинн

Капли дождя стучат по окнам, как дротики, и я вздрагиваю, выныривая из транса.

– Какого черта… – выдыхаю я, уставившись на настенное зеркало, которое распахнулось, как настоящая дверь.

Хлопаю себя по ноге, нащупывая телефон. Быстро достаю его из кармана.

Между этим и сценой со старым «Доджем» я не могу отдышаться.

Разблокирую экран, размышляя. Джаред? Джекс? Могла бы позвонить им. Они ближе.

Но они среагируют слишком бурно. Должен быть вариант получше.

Дилан? Кто–то из племянников?

Но я пролистываю телефон, задерживаясь на имени Лукаса.

Он бы пришел. Немедленно.

Пытаюсь отогнать закрадывающееся в голову подозрение, что это просто повод с ним увидеться, но дело не в этом. Я… я просто не хочу ни о чем просить свою семью. Не успев обдумать, что скажу, я набираю Лукаса. Прижимаю телефон к уху, слышу гудки, но, словно очнувшись, резко отодвигаю его от уха.

– Черт.

Я сбрасываю звонок до того, как он отвечает, хотя он все равно увидит, что я звонила. Мне не нужна его помощь. Не после сегодняшнего утра.

Делаю шаг, начинаю двигаться к кухне, но останавливаюсь. Там может кто–то быть. Кто–то должен был открыть зеркало. Они заходили или выходили?

Я могла бы выйти через парадную дверь, но машина может быть там.

Звоню Хоуку. Это он настоял, чтобы я оставила это чертово зеркало.

Но пока линия гудит, в голове проясняется.

Он заставил меня оставить зеркало…

Вообще–то, он был непреклонен. «Оно красивое… придает характер… отлично подойдет для фотографий клиентов для Инстаграма…». «И ты понятия не имеешь, какие проблемы могут возникнуть, если его убрать. Разберемся потом», – сказал он.

Сердце колотится в ушах, заглушая остальные звуки.

Он знал об этом.

Они все знали об этом. Кейд, Аро, Хантер, Дилан…

В памяти всплывают случаи, когда они просто появлялись, а я не видела, как они заходят в магазин. Или когда за ночь пропадала еда, а я не получала уведомления о том, что кто–то заходил в магазин, с камер наружного наблюдения.

У меня отвисает челюсть, шок и ярость захлестывают меня с головой.

Гудки прекращаются, Хоук берет трубку.

– Ты поздно встала.

Я просто стою и молчу, слова вертятся на языке, но они не те, и я не умею хитрить. Я не такая, как они.

Хочу ли я вывести его на чистую воду?

– Д–да, – заикаюсь я. – Извини.

Я не уверена, что ссора – это то, что мне сейчас нужно. Мне нужно быть уверенной, что он мне солгал.

– Просто хотела напомнить, пока не забыла, – говорю я ему, сглатывая, чтобы смочить горло. – Тебе так нравилось зеркало в моем магазине. Хочешь его забрать, прежде чем я его выброшу? Я завтра его снимаю…

– Нет, не надо…

Жар мгновенно охватывает мои мышцы, и я выдыхаю.

О, он точно знал. Все это гребаное время.

Я открываю рот, чтобы накричать на него, и не только потому, что я должна была знать о потайном входе в мой магазин, но и потому, что он мне солгал. Они все мне лгали. Как долго?

В голове проносятся воспоминания о том, как они заходили в магазин и выходили из него, пока я была в колледже, но я думала, что они просто присматривают за мной и проверяют, все ли в порядке. Или развлекаются на кухне.

Почему они не сказали мне?

Глаза щиплет. Они мне не доверяли.

– Почему я не должна от него избавляться? – спрашиваю я его.

– Это… – Он замолкает, затем продолжает. – Это сюрприз. Твой день рождения скоро, так что наберись терпения.

Сюрприз…

Я подхожу к открытому зеркалу, и боль в груди становится острой и холодной.

– Конечно.

Он молчит мгновение, затем спрашивает.

– Ты не уберешь зеркало?

– Нет.

Наступает напряженная тишина, и я не думаю, что он успокоился. Как только мы закончим разговор, он, скорее всего, позвонит Дилан, чтобы та подняла тревогу. Я бы улыбнулась, если бы не была так зла.

Останавливаюсь у входа.

– Спокойной ночи, – говорю я.

– Спокойной.

Я кладу трубку, забыв о Хоуке, еще до того, как убираю телефон от уха. Если они были здесь, значит, здесь безопасно.

Подойдя к двери, я останавливаюсь, не успев сделать шаг, и заглядываю внутрь.

– Алло?

Передо мной длинный черный туннель, и мне кажется, что я вижу просвет, но больше ничего не разглядеть. Черные стены, темный пол, пахнет как в пещере. Сырой камень, земля, глубина...

Включаю фонарик на телефоне, светя внутрь.

Туннель пустой и голый, длинные стены черные или темно–серые. Я шагаю внутрь и разворачиваюсь, закрывая за собой дверь и видя свой магазин через двустороннее зеркало.

– Маленькие засранцы, – цежу я сквозь зубы.

Изнутри это не зеркало. Это окно. Я вижу все в магазине. Кто приходит и уходит, кто работает, что на полках, касса с наличными… Но никто снаружи не сможет меня здесь увидеть.

Поднимая телефон, я нахожу защелку вверху слева и закрепляю ее, теперь понимая, почему отпечатки пальцев, которые я нашла прошлой ночью, выглядели так, будто их оставили, схватившись за зеркало сзади.

Я снова открываю защелку и открываю зеркало, убеждаясь, что знаю, как выбраться. Снова закрываю, на случай если кто–то из семьи войдет с ключами. Поворачиваюсь, свет от телефона указывает мне путь.

Мои кроссовки скрипят по полу, пока я иду по длинному коридору, слабый свет в конце становится все больше.

Останавливаюсь в конце, поворачиваю фонарик в сторону коридора справа и снова направляю его на комнату, которая простирается передо мной.

Все вокруг вдруг становится огромным. Потолок высотой в три этажа, больше и выше, чем в прихожей у моих родителей. Высокие окна, мокрые от дождя. Ржавая винтовая лестница в дальнем левом углу ведет к потолочной двери. На кухне на столе лежат недоеденные пакеты с чипсами, а за ней – гостиная с огромным телевизором, диванами, приставкой PlayStation и бутылками спиртного на кофейном столике. Я пробегаюсь взглядом по латинским словам, нарисованным густой белой краской на задней стене.

Vivamus moriendum est.

«Позвольте нам жить, раз уж мы должны умереть.»

Эта же надпись есть на каком–то памятнике в мэрии. Кажется, я видела ее еще где–то.

Там же на кирпичной стене развешаны какие–то схемы, документы, фотографии и записи. Нити соединяют одну мысль с другой, создавая паутину, будто карту истории.

Не знаю, сколько я так стою, но, наверное, всего около четырех секунд, потому что я опускаю ногу на пол, понимая, что замерла на полпути.

– Мелкие. Засранцы.

Они тут тусовались.

Прятались, чтобы веселиться, пить и заниматься сексом, и делали это еще в школе! Я влетаю на кухню, распахиваю холодильник и вижу всю еду. Продукты для бутербродов, приправы, остатки пиццы, пиво…

Через несколько минут я прохожу по коридору, через тренажерный зал и две спальни, вижу одежду, тюбик красной помады Аро в одной комнате и одну из бейсболок Кейда в другой. Не говоря уже о тумбочке с как минимум пятью пустыми обертками от презервативов. Я морщусь.

– Черт возьми!

Вылетаю из комнаты и мчусь обратно в главный зал, поднимаюсь по винтовой лестнице, открываю люк и выглядываю на свою крышу.

Или на крышу «Ривертауна», не знаю. Нужно найти чертежи и выяснить, кому на самом деле принадлежит это убежище.

Осматриваю пространство и пути отхода, спускаюсь по лестнице и замечаю еще одну дверь. Заглядываю внутрь, вижу еще один коридор. В конце коридора светлее, и я различаю «Ривертаун Бар энд Гриль» через окно. Еще до того, как я подхожу к нему, я понимаю, что там есть еще одно зеркало – такое же, как в моем магазине.

Итак…

Три входа. Два зеркала и люк на крыше.

Только моя семья пользуется этим пространством? Они затащили сюда тренажеры, кровати и телевизор. Я узнаю большую часть этих вещей.

Возвращаясь в главный зал, я рассматриваю карту событий и временную шкалу, которую они собирают.

Карнавальная Башня…

Неделя Соперничества…

Уинслет МакКрири…

Я знала, что Хоук исследует городские легенды. Это, должно быть, их штаб. Я качаю головой, отводя взгляд.

Я начинаю выходить. Не знаю, что собираюсь делать. Нутро требует действовать. Позвонить им всем и начать орать, но что потом?

Проходя мимо кухонной стойки, направляясь в коридор, ведущий обратно в мой магазин, я кладу руку на обложку книги, которую, кажется, не видела, когда проходила здесь минуту назад.

Мягкая коричневая кожа, тонкая, похожая на дневник, и я понимаю еще до того, как открою, что бумага старая. Края пожелтели и истрепались. Я поднимаю ее, замечая тонкую щель внутри, будто что–то застряло между страниц.

Снова оглядываю убежище. Помню, как провела рукой по этой стойке, когда вошла. Лежала ли она здесь тогда? Черт, не помню. Я была на взводе.

– Хееей? – зову я. – Хееей?

Никто не отвечает.

Открываю книгу, и страницы сразу расходятся там, где лежит фотография. Я вынимаю ее, смотрю на молодую блондинку. Она сидит на краю кровати, кажется. Позади нее изголовье, ее голые руки вытянуты перед собой, едва прикрывая обнаженный торс. Больше я ничего не вижу. Длинные пряди падают на глаза, а розовый неоновый свет отбрасывает сияние на ее волосы откуда–то сзади.

Я щурюсь, разглядывая ее. Она немного похожа на меня.

Переворачиваю снимок.

«Не смотри на меня так. Мне от этого умереть хочется.

– М.»

М? Кто это? Точно не Мэдок.

Я пролистываю страницы в поисках имени, но там так много мелкого текста, что я ничего не могу разобрать. Но почерк в дневнике и на обратной стороне фото отличается.

Я вставляю фотографию обратно в дневник, но она смотрит на меня, прежде чем я закрываю книгу. Я замираю, слишком долго разглядывая ее волосы, пока не чувствую, как мои собственные щекочут щеку. И эти мягкие губы, словно мои, припухшие от тысячи поцелуев.

На мгновение я там – сижу на краю той кровати, тело оживает, мурашки бегут по коже, пока он фотографирует меня.

Я всматриваюсь, изучая изголовье. В стене за ним трещина. Я снова достаю фото и спешу обратно по коридору, ныряю в спальню с помадой Аро. Свечу телефоном за кровать Аро и Хоука, переводя взгляд с трещины в стене на ту, что на фотографии. По моему телу струится пот.

Это фото было сделано здесь.

Другая кровать, но та же комната.

Кто эта девушка? Как давно сделано фото? «М» – это не Кейд, Хантер, Хоук, Дилан или Аро. Это не Ной и не Фэрроу. Кто…

Мой телефон звонит, и я вздрагиваю.

Прочищаю горло, глядя на экран.

Лукас.

И тут кто–то рявкает:

– Куинн!

Я разворачиваюсь, бегу обратно на кухню и засовываю фотографию между страницами книги. Оставив дневник на столе, я возвращаюсь в коридор. Лукас стоит в моем магазине, его черные спортивные штаны и белая футболка промокли и насквозь пропитались влагой. Он явно был в спортзале и бежал сюда под дождем. Черт, не стоило ему звонить.

Он оглядывается.

– Куинн!

Поворачиваясь туда–сюда, он прижимает телефон к уху. Пряди мокрых волос кажутся почти коричневыми, пока он проводит по ним рукой, капли дождя сверкают на его лице. Мой мобильник вибрирует в руке, я лихорадочно сбрасываю звонок, прежде чем он зазвонит. Затем ставлю на беззвучный.

Он не может меня видеть.

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как нервы искрят под кожей, потому что он в двух метрах, и…

Он не может меня видеть.

Я закусываю нижнюю губу, сдерживая улыбку.

Опускаю взгляд на его футболку, прилипшую к подтянутому животу, и представляю, как мои руки скользят по впадинам и мышцам. Какая у него талия на ощупь? А руки?

Приятно просто смотреть на него.

Без риска быть пойманной.

– Куинн! – кричит кто–то еще.

Я перевожу взгляд налево и вижу Мэдока, входящего через кухонную дверь.

Он в спортивных штанах и толстовке. Должно быть, они тренировались вместе.

Я выключаю фонарик на телефоне.

– Она не оставила сообщения? – спрашивает Мэдок у Лукаса.

Тот качает головой.

– Нет. – Затем он исчезает в левой части комнаты, и я слышу стук – он проверяет ванную.

– Ну, ее телефон здесь. – Мой брат щелкает по своему. – Где–то…

Я крепче сжимаю телефон в кулаке. Я забыла, что мы все можем отслеживать друг друга.

Лукас появляется снова, потирая шею сзади. Я запоминаю вены на его руках, жилы на предплечьях, его длинную, загорелую шею…

Он уезжает завтра вечером, и я наслаждаюсь им в последний раз.

– Ее велосипед все еще снаружи, – говорит он моему брату.

Мэдоку требуется всего две секунды, чтобы тяжело вздохнуть.

– Блять, она пошла на пробежку, – констатирует он. – Наверное, попала под дождь. И без своего гребаного телефона.

Потому что я постоянно принимаю безответственные решения, да, Мэдок?

Мой брат начинает уходить.

– Я прыгну в машину и заберу ее.

– Подожди, – рявкает Лукас. – Я останусь на случай, если она появится, но оставь мне ключ, если не вернешься.

Если Мэдок найдет меня, он просто отвезет меня домой. Лукасу придется запереть мой магазин.

Мэдок протягивает мой ключ Лукасу, прежде чем уйти через кухню. Примерно через пятнадцать секунд я вижу, как серебристый «Ауди» моего брата едет по Хай–стрит.

Я смотрю на Лукаса, каждый дюйм моего тела пылает жаром, пока пот холодит шею. Это напоминает мне тот день, когда я пряталась на чердаке в летнем лагере. В наблюдении за людьми есть что–то такое. Мы можем бояться того, что увидим, но это также единственный способ узнать, от чего они так отчаянно пытаются тебя защитить.

Лукас подходит к зеркалу, и у меня перехватывает дыхание, когда я вижу, как он смотрит внутрь. Я замираю, когда он останавливается в нескольких сантиметрах от меня, и поднимаю голову, оказавшись всего в шаге от его губ.

Он поправляет волосы. Откидывает мокрые пряди со лба, тяжело дышит, а затем задирает рубашку и вытирает лицо. Я открываю рот, глядя на его живот, грудь...

Я касаюсь кончиками пальцев стекла, придвигаюсь ближе, словно хочу почувствовать его кожу.

– Лукас… – шепчу я.

Он отступает, и я тоже. Моя семья стояла здесь и смотрела друг на друга и на меня, как я сейчас смотрю на него. Все это время я думала, что одна, но, возможно, это было не так. Это неправильно.

Но, может, теперь я понимаю, почему Хоук и Дилан держали это в секрете. В этом есть сила. В том, чтобы быть прямо у всех под носом.

Они боялись, что я все испорчу.

Я разблокирую телефон и звоню.

Телефон Лукаса звонит неподалеку, он смотрит на экран и сразу отвечает.

– Куинн? – в его голосе слышится паника, и я вижу, как он хмурит брови от беспокойства. – Ты в порядке?

Что я делаю? Зачем я ему позвонила?

Но я знаю зачем. Мне нужно было увидеть, как он выглядит, когда остается один и думает обо мне.

Я не могу выйти, пока он не уйдет. Не думаю, что хочу, чтобы Мэдок, Джаред или Джекс пока знали об этом убежище, а он бы им рассказал.

– Да, – отвечаю я, стараясь говорить тише, на случай если он услышит меня через зеркало. – Я в порядке.

– Где ты?

– Я в безопасности.

Он хмурит брови, его челюсть напрягается.

– Где ты?

Тон жестче, подозрительнее.

Думает, я с тем, с кем не должна быть?

Я улыбаюсь про себя.

– Не хочу говорить.

– Не хочешь говорить?

Он поднимает подбородок, расправляя плечи.

– Скажи, где ты, – приказывает он. – Я за тобой приеду.

Я знаю, что произойдет, если он заедет за мной. Он отвезет меня домой. Я посплю. Затем я встану утром, чтобы провести еще один день, а он уедет из города.

Я еще не готова идти домой.

– Не надо, – легко говорю я. – Мне весело.

Он расхаживает по комнате, то и дело оборачиваясь, и я вижу рельеф его спины под промокшей футболкой. В голове у меня всплывает образ девушки из дневника. Она была похожа на остатки слишком страстной любви. Слишком всепоглощающей.

Звучит совсем нездорово, и я этого хочу.

– Игры были милыми, когда ты была ребенком, – укоряет Лукас.

Но я просто говорю:

– Я играю не в те же игры, что в детстве.

Он останавливается, на мгновение задерживает дыхание, а потом выдыхает. Отворачивается в сторону, и я не вижу его лица, пока он не отодвигает один из моих стульев и не опускается на него.

– Мне это не нравится.

Он говорит усталым голосом. Задыхаясь.

– Куинн? – настаивает он, когда я ничего не отвечаю.

Я изучаю его. Не хочу говорить о семье, о Дубае, об учебе вождению или о том, чтобы держаться подальше от плохих парней. Он говорил со мной, будто я все еще ребенок.

– Что тебе нравится? – спрашиваю я.

Он опускает глаза, грудь вздымается и опускается. Я больше не ребенок, и я не хочу, чтобы он отгораживал меня от своей жизни или приукрашивал. Я хочу говорить.

– Помнишь Аву, свою девушку из колледжа? – спрашиваю я его, но не жду ответа. У него было много девушек, и мне все равно, помнит ли он ее, потому что я помню. – Мэдок с семьей уехали из города, и ты должен был прийти полить цветы и покормить рыбок, но вместо этого привел ее и раздел догола в бассейне моего брата.

Я прижимаюсь к зеркалу, отрывая от него взгляд только чтобы моргнуть.

– Я увидела, как ты проезжал мимо, и приготовила тебе пиццу, – объясняю я. – Я доехала на велосипеде, чтобы ты мог забрать ее в общежитие.

Его взгляд прикован к столу, тело едва движется. Он так и не узнал, что я их видела. Никто не знал. Не то чтобы секс был для меня секретом, даже в том возрасте. Я заставала Джекса и Джульетту в винном погребе Мэдока. Джаред вечно лапал Тэйт, а Мэдок ничего не скрывал, хвастаясь, что практика – лучшая часть деторождения.

Однако, как только я увидела, что происходит, я пулей вылетела оттуда и обрадовалась, только когда они расстались.

Пока не появилась следующая.

– Мальчикам достается все веселье, да? – бросаю я вызов.

Легкая улыбка наконец трогает его губы, пока он выдергивает маленький цветок из вазы на столе.

– Думаю, Аве было весело.

Придурок.

– И сколько ей было? – возражаю я. – Примерно столько же, сколько мне сейчас?

Может, даже на год или два меньше?

Я прищуриваюсь.

– Что ты с ней делал той ночью?

– Я понимаю, к чему ты клонишь, – резко говорит он. – Я знаю, что ты готова к чувствам. И это нормально.

– Откуда ты знаешь, что я еще не чувствовала?

Он приподнимает бровь.

– Чувствовала?

Улыбка трогает мои губы.

– Мне двадцать один.

Он сжимает кулак, раздавливая цветок.

Я смеюсь про себя.

О, мне нравится наблюдать за людьми. Они не всегда говорят, кто они такие, но показывают это.

С чего он взял, что я девственница? Я училась в католическом университете, где было полно людей, которые до этого учились в католических школах. Когда секс – такая запретная тема, его притягательность и таинственность только усиливают сексуальную одержимость, когда люди уезжают из дома.

Ну, я девственница, но с его стороны было опрометчиво предположить, что я не провела ни одной безрассудной ночи в школе.

– Я влюблюсь здесь в кого–нибудь, – говорю я ему.

– Это будет не один из них.

– Как будто ты планировал жениться на Аве, когда занимался с ней сексом, – пытаюсь рассуждать я. – Почему я не могу…

– Потому что ты значишь больше, чем она!

Я замираю, слова замирают на губах. Что он сказал?

Как будто бенгальские огни вспыхивают у меня под кожей, на груди и на руках.

Он закрывает глаза, а я боюсь пошевелиться. Заговорить.

– Я не это имел в виду, – шепчет он. – Конечно, она что–то значила.

Но я значу больше? Я все еще что–то значу для него?

Его кадык дергается.

– Куинн, я мало что помню из детства, но тебя помню, – объясняет он. – Я вырос, зная, что значит заботиться о девочке – чьей–то сестре, чьей–то дочери. Это сделало меня лучше.

Его рот открывается, затем закрывается, глаза выглядят растерянными.

– По крайней мере, я так думал, – бормочет он.

У меня нет времени попросить его объяснить, прежде чем он продолжает.

– У меня не было ни братьев, ни сестер, ни кузенов, – говорит он, – но с тобой я научился... подавать пример и заботиться о чьем–то счастье. О ком–то, кто меньше и уязвимее в этом мире. Ты повлияла на меня так, как никто другой не смог бы. – На мгновение он замолкает. – Куинн, иногда людям просто хочется с кем–то пообщаться, не быть в одиночестве и хорошо провести время. Выпустить пар. Ты не такая.

Что он знает? Он больше не знает меня. Почему он не видит меня так, как видит всех остальных? Я не ангел. И не сверхчеловек. Я хочу, чтобы меня трогали и целовали до изнеможения, как и все остальные.

Я не замечаю, что глаза наполняются слезами, пока одна из них не скатывается по щеке. Я вытираю ее.

И почему, черт возьми, он уехал так надолго, если я была для него важна?

– Думаю, что да, – говорю я, и у меня так сдавливает горло, что становится больно. – В том смысле, что я такая же.

Я бы прямо сейчас пошла с ним куда–нибудь, чтобы не быть одной, чтобы мы были только вдвоем, и мне все равно, что он уезжает.

Но он снова спрашивает:

– Где ты?

Он так похож на моих братьев в своем стремлении уберечь меня от плохих парней. Он не хочет больше откровенничать со мной, потому что, если бы он это сделал, я бы открыла это зеркало, вышла из укрытия и попросила его отвезти меня попрактиковаться в вождении сегодня вечером. Только мы вдвоем.

Я вытираю глаза.

– Дома, – лгу я. – Дождь идет. Меня подвезла моя бариста. Пыталась позвонить тебе.

Он смотрит с недоверием.

– Как ты звонишь мне со своего телефона? Мэдок сказал, ты оставила его в пекарне.

Я пожимаю плечами.

– Не знаю. Скажи ему обновить приложение.

Он замолкает, выглядя так, будто хочет сказать больше, но затем спрашивает:

– Я увижу тебя завтра? – Потому что он хочет уехать на позитивной ноте, чтобы я его хорошо запомнила.

– Да.

Он кивает.

– Спокойной ночи.

Я вешаю трубку, не отвечая, и жду, пока он уйдет. Наверное, могла бы улизнуть через «Ривертаун» или люк на крыше, но мне нужен мой велосипед. Я рискую столкнуться с ним.

Он встает из–за стола, отодвигает стул, но не уходит. Подойдя к окну, он стоит и смотрит на ночной дождь. Даже отсюда видно, как напряженно он смотрит, скрестив руки на груди. В свете фонаря на тротуаре его лицо озаряется вспышками молний, и я поднимаю телефон, чтобы сделать снимок. Это единственная его фотография, которая принадлежит только мне.

Не уезжай.

Неужели его жизнь там намного лучше, чем у нас?

Но тут мимо проезжает машина, и Лукас опускает руки, резко отходя в сторону, исчезая из виду.

Я замираю. Что это было?

Я смотрю в окно, думая, что увижу тот старый черный «Додж», но замечаю заднюю часть темного внедорожника – кажется, «Трэверс», – проезжающего мимо. Я не узнаю его.

Он знает эту машину?

Выглядит так, будто он от нее прятался.

Звонит его телефон, он смотрит на экран несколько секунд, прежде чем сбросить вызов.

Что происходит?

Он уходит через кухню, захлопывает заднюю дверь, и я жду секунды две, прежде чем отпереть щеколду и выбраться наружу. Закрыв дверь, я бегу через магазин и, заметив его машину у тротуара, врываюсь на кухню, услышав щелчок замка

Я жду, пока не услышу, как его машина заводится у входа в здание, а потом выбегаю в переулок и снова запираю пекарню. Затем я сажусь на свой велосипед и еду за ним.

Может, он едет домой. Или, может, направляется куда–то, и мне нужно увидеть, куда.

Отчаянно желая получить ответы, я доезжаю до конца переулка и выглядываю из–за угла. Вот и его арендованная машина. Он поворачивает направо, как будто едет к дому Мэдока. Или к моему.

Когда он приближается к повороту и вот–вот скроется из виду, я срываюсь с места и еду так быстро, как только могу. Вода хлюпает под шинами, дождь пропитывает волосы, но я встаю и кручу педали быстрее, лишь бы оставаться в поле зрения. Он едет быстрее, проносится мимо поворота к дому Мэдока и моему дому и въезжает в лес.

Деревья нависают с обеих сторон, тьма окружает меня, я оглядываюсь, высматривая ту старую машину с выключенными фарами. И Мэдока, который все еще может искать меня, если Лукас не написал ему, что я дома.

Он продолжает подниматься на холм, исчезая за поворотом, и я стону. Мышцы горят. Электровелосипед был отличной идеей. Почему я отказалась?

Дорога раздваивается, но налево нельзя. Это односторонний выезд на другое шоссе, только для встречного движения. Я сворачиваю направо, продолжая путь, но, достигнув вершины подъема, не вижу его. Ни машин. Ничего на длинном отрезке впереди.

Я оглядываюсь в поисках съездов, затем назад, на случай если он съехал, но его нет.

Куда, черт возьми, он делся? На многие мили вокруг ничего нет.

Но я не могу здесь оставаться и не собираюсь ехать по какой–то темной, пустынной гравийной дороге. Сегодня я стала смелее, но не настолько.

Развернувшись, я направляюсь обратно в город, голова идет кругом. Куда он ехал? Кто был в той машине, которую он узнал? Кто был в той проклятой машине, что следила за мной?

Почему я не сказала ему остаться?

Столько вопросов, но, как обычно, я узнаю ответы последней. Я всегда знаю меньше всех, мне никто не доверяет, когда дело касается веселья. А еще лучше – когда дело касается лидерства.

Есть только одна вещь, которую я хочу больше, чем Лукаса Морроу, – это свободы от него. Свободы от всех, кто меня любит, если честно. От всех, кто думает, что знает меня.

Я оставляю велосипед в переулке за пекарней, снимаю цепочку с замка и направляюсь внутрь. Оказавшись в убежище, я поднимаюсь по винтовой лестнице, надеваю велосипедный замок на ручку и защелку, плотно запирая дверь изнутри.

Одна дверь пройдена, осталось еще две.

Теперь это убежище мое.