Глава 3. Дилан

«Ты будешь истекать потом в этом доме.…»

Я открываю глаза и вдыхаю утренний воздух полной грудью. Тёплое дыхание всё ещё щекочет ухо, футболка прилипла к телу, и слова уплывают вверх, вверх, вверх, сквозь развевающиеся занавески.

Это звучало так реально. Я касаюсь места под ухом, пока различаю над собой потолок, моя кожа все еще слегка влажная. И я не могу пошевелиться. Не хочу. Снова закрываю глаза, мысли возникают и уплывают так же быстро.

Утро…

Свет…

Бриз врывается в комнату…

Я оставила окно открытым на ночь?

Мир перекашивается у меня за веками, сердце слегка трепещет, словно я на американских горках. Всего на секунду.

Хантер в Уэстоне. Вот как он узнал, что меня обменяли. Он был на причале или где–то ещё, наблюдал.

Это он заваливал Фэрроу звонками вчера в машине. Хантер видел, как меня взяли в заложники, и либо ему это не понравилось, либо он сказал Фэрроу, где меня разместить. Или и то, и другое. Не похоже, что этот дом был частью плана, пока они не узнали, что это я еду, и определённо звучало так, будто Хантер не хотел меня здесь видеть.

Я чувствую, как уголки рта тянутся в улыбку, глаза всё ещё закрыты.

Ты не одна в этом доме.

Что он имел в виду?

Со мной что–то случится?

Они попытаются запереть меня в багажнике и столкнуть с моста, как все верят, случилось с той пираткой, которая приезжала сюда?

Они будут поить меня и смотреть, что я сделаю? Может, выложат в сеть?

Они заставят меня сделать что–то, из–за чего меня арестуют? Мне придётся бежать и прятаться в Карнавальной Башне?

Я открываю глаза, наблюдая, как тени от листьев на дереве за окном танцуют по потолку.

Я буду сопротивляться всему этому или с радостью попрошу большего?

Будут ли ночи долгими? Моя постель всегда будет такой тёплой?

Я буду кричать?

Они будут меня пугать?

«Ты будешь истекать потом в этом доме.…»

Моя футболка трётся о чувствительную кожу на груди, и соски затвердевают. Я снова закрываю глаза и выгибаю спину, отрываясь от кровати, вдыхаю полной грудью и чувствую, как мышцы тела горят от напряжения.

В голове туман, внизу живота нарастает жар, я прижимаю руки к телу, сжимаю грудь и чувствую, как она трётся о футболку.

Ты не одна в этом доме.

Я провожу кончиками пальцев по животу, снова опускаясь спиной на постель, а затем опускаю руку под простыню.

Я одна.

Проскользнув рукой внутрь трусиков, я просто касаюсь. Позволяю ей блуждать, пытаясь представить, понравилось бы кому–то другому то, к чему я прикасаюсь. Прижимаю палец к твёрдому бугорку, поднимаю колено и упираюсь в кровать, выгибая спину против матраса, пока волосы падают на лицо. Я задыхаюсь, чувствуя его тело на своём.

Я не сбегу. Я давно была готова повзрослеть.

Ещё раз. Я тру себя и снова выгибаюсь.

Но именно в этот момент… звонит мой телефон, пронзая ухо, и я широко открываю глаза. Чёрт.

Я дёргаю руку прочь и сажусь, но, как только делаю это, замираю.

Хантер сидит в кресле в углу.

Хантер…

Я не могу сглотнуть. Вена на шее пульсирует. Он сидел там…

Он сидел там всё это время.

Я сжимаю простыню, убеждаясь, что укрыта. О, нет.

Он сидит там, его выражение лица нечитаемо, но полностью сосредоточено на мне. Глаза его матери, зелёные, смотрят на меня неумолимо, пока он сжимает оба подлокотника мягкого кресла.

Я знала, что не оставляла окно открытым на ночь.

Я не знаю, как долго смотрю на него и как долго звонит телефон, но в конце концов он кивает подбородком в сторону моей тумбочки, показывая, чтобы я ответила.

Нужна секунда, но я смотрю туда, хватаю телефон с зарядки, которую они мне оставили. Замечаю кучу уведомлений, которые, должно быть, пришли ночью. Сообщения и пропущенные звонки, которые задержались. Я бы увидела часть из них перед сном.

На экране – мама. Я прочищаю горло, отвечаю:

– Доброе утро.

– Почему я не могла до тебя дозвониться?

Её голос слишком громкий для такого раннего часа. Я морщусь, зная, что Хантер тоже её слышит.

– Здесь ночью был сильный ветер, и, кажется, у меня нет Wi–Fi. – Я сажусь прямо и скрещиваю ноги, чувствуя его взгляд на себе. – Удивлена, что ты не отправила поисковый отряд.

– Ну, мистер Келли звонил, – сообщает она. – Он сообщил нам, где ты, и заверил, что ты в надёжных руках с его семьёй.

Я встречаюсь взглядом с Хантером.

– Мистер Келли… – размышляю я, улавливая в его взгляде искорку озорства. Или вызова. Что бы это ни было, оно быстро исчезает.

– Да, я в порядке. – Октябрьский ветерок врывается в комнату, наполняя её запахом листьев и дыма из труб где–то по соседству. – Днём я буду в школе, так что, если мобильный не будет работать, у них есть стационарный телефон.

– Пиши, когда проснёшься, и пиши, когда ляжешь спать, – инструктирует она.

– Знаю правила.

– И пришли фото своей комнаты.

– У меня чистое бельё, – указываю я.

– Пришли фото, – повторяет она приказ медленно, чётко выговаривая слова.

Я люблю свою маму. Мне никогда не приходится гадать, волнуется ли она.

Но я слегка шокирована, что она не заметила, что вчера вечером разговаривала с подростком, а не с родителем, когда звонил мистер Келли. Провести её – не так–то просто.

– Папа зол? – спрашиваю я.

– Твой папа любит тебя до безумия. – Она делает паузу, не отвечая на вопрос, но это нормально. – Не волнуйся, – говорит она. – Думаю, пару недель пожить своей жизнью – именно то, что ему нужно.

Я фыркаю. Не то, что нужно мне. То, что нужно ему…

Да. Справедливо.

– Просто никакого алкоголя, наркотиков или незащищённого секса, – продолжает она, – но если уж займёшься чем–то из этого, просто знай, что я рядом, если понадоблюсь, так что звони. Я не буду злиться.

– Пожалуйста, прекрати.

– Лучше уж, чтобы ты была в целости и сохранности…

– Пока! – огрызаюсь я. – Скажи Джеймсу, чтобы не лазил в мою комнату.

– Подожди!

Я вздыхаю, останавливаясь.

– В четверг твой день рождения, – напоминает она. – Ты упоминала насчёт кино на открытом воздухе?

Ах, точно. Я забыла.

Я колеблюсь. Хочу что–то устроить, но думаю, мне бы не хотелось… прерывать свой «плен» до решающей игры. Мне нужны эти две недели.

– Может, сделаем это, когда вернусь? – спрашиваю я. – Мне не нужен торт на день рождения. Любое время, правда, подойдёт.

Она смеётся надо мной.

– Ты уверена? Это как–то неправильно.

– Всё в порядке, – говорю я ей. – Мне сейчас это нужно. Но… я ожидаю чего–то действительно крутого по возвращении.

– Договорились.

– Поговорим позже.

– Люблю тебя… – напевает она, пока я кладу трубку.

Я швыряю телефон на кровать и пытаюсь поднять глаза, но это требует усилий. Чувствую влажность между ног, и смущение поднимается к щекам.

Наконец я поднимаю взгляд. Воздух между нами становится таким густым, что им больно дышать. Боже, он изменился. Сначала я была слишком шокирована, обнаружив его здесь, чтобы разглядеть, но сюрреалистично находиться с ним в одной комнате – наедине – после более чем года. Он выглядит чужим.

И всё же я не могу точно сказать, что именно в нем изменилось. Светлые волосы, как у отца, со светло–каштановыми прядями, как у матери. Коротко стриженные сзади, чуть длиннее на макушке, беспорядочно падающие на виски. Зелёные, как трава, глаза, загорелые щёки, ворот серой футболки немного растянут, обнажая ключицу, такую же загорелую, как шея. Он провёл много времени на улице без рубашки этим летом.

И хотя они с Кейдом одного возраста, Хантер теперь кажется старше его. Может, дело в одежде. На нём джинсы и чёрная кожаная куртка без воротника. Не привычная толстовка, которую он носил раньше и которую до сих пор носит его брат, потому что Кейд любит выглядеть спортсменом во всем.

А может, дело во взгляде. Мне не нравится, как он на меня смотрит, а раньше нравилось. Я борюсь с желанием сжаться.

– Если ты не уезжаешь, то хочу кое–что прояснить, – говорит он.

Я напрягаюсь.

– Здесь мы не семья. Мы не друзья. – Его тон непреклонен. – Оставь меня в покое и не лезь не в своё дело.

Мои ноздри раздуваются.

Я что, должна просто притворяться, словно мы не учимся в одном классе, не разговаривать с ним за обедом?

– Ты не будешь рассказывать Кейду обо мне, – следует следующий приказ. – Куда я хожу, что делаю или с кем говорю, – не его дело.

Теперь он мне не доверяет?

– И ты здесь сама по себе, – говорит он мне. – Я не собираюсь тебя здесь опекать.

Я с трудом сглатываю, сжимая в руках простыню, пока наблюдаю, как он поднимается и направляется к двери моей спальни.

Не верю своим ушам. Что я, чёрт возьми, сделала? Я…

Но я останавливаю себя.

Нет.

Мне больше нет до этого дела. Если они не хотят объяснять, почему отвернулись от меня, я не буду уделять этому внимания.

– Я скучала по тебе, – вот и всё, что я говорю.

Это всё, что я хочу, чтобы он знал, прежде чем мы снова никогда не останемся наедине.

Но он просто останавливается у двери и смеётся. Повернув на меня свои жестокие глаза, он спрашивает:

– Почему?

Я замираю.

Он не даёт мне времени ответить. Распахивая дверь, он быстро исчезает, его шаги затихают на лестнице, пока я не слышу, как захлопывается входная дверь.

Мне требуется мгновение, чтобы прийти в себя. Я буду держаться от него подальше. Ладно. Без проблем.

Пусть только не думает, что я приехала сюда, чтобы быть с ним, – это вообще не было моим мотивом. Я приехала сюда, чтобы побыть наедине с собой в любом случае.

Проверяю время: только начало седьмого. Я срываю с себя простыню, вылезаю из кровати, набираю Аро, пока иду в ванную. Но прежде чем включить душ, проверяю полку на наличие чистых полотенец.

Их два. Отлично. Кажется, я видела стиральную машину и сушилку прямо за кухней, в подсобке у чёрного хода. Сегодня в школу придётся идти в той же одежде, в которой приехала, но вечером смогу постирать.

В трубке слышится голос.

– Ты в порядке? – почти обвиняюще спрашивает Аро.

– Да, а почему бы нет?

Я слышу, как она вздыхает, бормоча:

– Серьёзно…

Я просовываю руку в душевую кабину, включаю воду и подставляю руку под ледяные струи. Проходит несколько мгновений, вода не становится теплее, поэтому я оставляю её бежать и возвращаюсь в спальню. Лучше бы у меня была горячая вода.

– Почему я не могла дозвониться вчера вечером? – спрашиваю я её.

– Наверное, включили глушилку.

Я вздыхаю со смешком, закрывая окно.

– Боже. Они… серьёзные, да?

Но вместо этого она читает мне нотацию.

– Дилан, тебе не стоило туда ехать.

– А я устала от того, что все говорят мне, что мне стоит и не стоит делать, – отвечаю я. – Можешь быть тем единственным человеком, от которого мне не придётся этого слышать?

– Послушай меня…

– Я в порядке.

– Может, сегодня…

– Если бы они собирались причинить мне вред, они сделали бы это прошлой ночью, – парирую я.

– Дилан…

Но я просто распахиваю дверцу шкафа.

– Я цела и невредима. Даже царапины нет.

– Потому что ты у них на две недели! – наконец кричит она мне в ухо. – Они не станут проглатывать тебя целиком в первую же ночь.

Я замолкаю, затихая. Господи. Она действительно звучит обеспокоенной.

Её дыхание шумно доносится из телефона, и я не уверена, стоит ли мне тоже паниковать, потому что её трудно напугать. Если она волнуется, может, и мне стоит.

Но мне отчасти хочется и посмеяться.

– Мурашки по коже, – дразню я.

Я достаю из шкафа футболку и нюхаю её, проверяя, чистая ли она. Запах апельсинов и льна наполняет ноздри, и я вешаю её обратно, перебирая остальные вещи.

– Если ты так за меня волнуешься, – говорю я, – почему не приехала забрать меня прошлой ночью?

– Потому что мы с Хоуком были заняты тем, что удерживали Кейда от поездки за тобой. – Она понижает голос до бормотания. – Он всегда всё усугубляет.

Что–то сжимается в груди. Кейд хотел приехать за мной? Почему?

– Какое ему дело, если…

Но я обрываю фразу, и до меня доходит. Он был рад отправить меня в Сэнт–Мэтт на две недели, но не в Уэстон.

Когда он узнал, что Хантер здесь.

Он не хочет, чтобы мы были вместе. И никогда не хотел. Не в одной комнате. Не в одной машине. И уж точно не наедине. Раньше я думала, что он ревнует. Что он собственник. Что он парится из–за того, что я кому–то нравлюсь.

Но когда Хантер ушёл, расстояние между мной и Кейдом только увеличилось. Я не могла в этом разобраться.

– Если я вернусь, – говорю я с тяжёлым вздохом, – ничего не изменится.

Всё просто. Все эти гуру саморазвития, твердящие: «Оставайся на месте, если не знаешь, куда идти». Бла–бла–бла. Нет. Оставаться на месте – значит верить, что то, чего я хочу, само упадёт мне в руки. Не упадёт. Я должна двигаться дальше.

– Ты в Нок–Хилл? – спрашивает она.

– Откуда знаешь?

– Номер ноль–один?

Я перестаю перебирать вешалки. Отлично. Что она сейчас расскажет, чего мне знать не хочется?

Она прочищает горло.

– Если услышишь скрип на чердаке, это качалка, привязанная верёвкой, – говорит она мне. – Другой конец привязан к дереву между домами. И когда дует ветер, кресло качается.

Я бросаюсь к окну, смотрю вверх и замечаю потрёпанную старую верёвку, привязанную к ветке. Другой конец тянется к дому, исчезая в том, что, как я могу предположить, является окном чердака.

Я закатываю глаза и отхожу.

– Да, слышала скрип. Я оказалась умнее этого.

Я знала, что они надо мной издеваются.

– Если услышишь какие–то другие звуки, – говорит она, – тебе стоит уйти.

Я тихонько смеюсь, доставая пару белых джинсов и укороченный топ.

– Это, по–твоему, тоже её одежда? – размышляю я, включаю громкую связь и кладу телефон на стол, примеряя джинсы к фигуре. – Хорошо, что девяностые снова в моде.

– Дилан, – перебивает она. – Послушай меня.

– Я слушаю. Чёрт.

– Я не большой любитель баек, ладно? – продолжает она. – И я не верю в призраков. Но это последнее место, где она спала. И это единственный дом в Нок–Хилл, в котором никто не остаётся на ночь.

– Похоже, они мало чего боятся.

– Это не страх, – отвечает она. – Это уважение. Этот дом занят.

Мои брови на мгновение опускаются вниз, её слова перекликаются с предупреждением Хантера.

Я глубоко вдыхаю и расправляю плечи.

– Привези мне после школы нижнее бельё, пожалуйста?

Она молчит минуту, и я знаю, она хочет, чтобы я вернулась домой, но она также знает, что я буду злиться на себя, если сделаю это.

Думаю, худшее, чего мне стоит бояться в Уэстоне, – это алкоголь на свободной основе. Может, ещё немного женоненавистничества.

Наконец она спрашивает:

– Хочешь что–нибудь интересненькое?

Я улыбаюсь, вспоминая акцию «купи пять комплектов, получи шестой бесплатно» на сексуальное бельё, которую мы застали перед началом учебного года.

– Удиви меня, – говорю я ей и кладу трубку.

Никто их не увидит. Я не заведу здесь парня.

Но щёки теплеют от мысли о том, что Хантер наблюдал за мной, когда я не знала, что он в комнате. Слава богу, я не зашла слишком далеко, но он наверняка понял, что я делала под одеялом. Почему он не подал голос?

Я начинаю застилать кровать, поправляю простыню и одеяло, но потом останавливаюсь.

Я не дома. Мне не обязательно делать то, чего я не хочу. Я бросаю постельное бельё, оставляя его неубранным, и направляюсь в ванную, по дороге собирая волосы в пучок.

Душ, на удивление, чистый, несмотря на слегка пожелтевшую затирку между плитками и потускневшие блестящие детали. Никакой плесени. Ни волос. Ни брызг крови или внутренностей жертв убийств.

И, к счастью, вода теперь тёплая.

Я ополаскиваюсь, избегая использованного куска зелёно–белого мраморного мыла на полочке в углу душа. На дне засохла пена, и хотя не похоже, что им пользовались недавно, его использовали после той последней Пиратки.

Ударяю по переключателю, выключаю душ и хватаю полотенце. Вытираюсь, выхожу и быстро возвращаюсь в спальню, надевая свои вчерашние джинсы. Я носила их всего несколько часов, но обхожусь без нижнего белья, рассчитывая, что Аро привезёт чистое сегодня попозже.

Надеваю бюстгальтер, выбираю из шкафа тёмно–серую футболку с надписью «D.A.R.E. – убереги детей от наркотиков» и натягиваю её. Расчёсываю волосы, собираю их в высокий хвост и продеваю руки в свою бомбер–куртку Пиратов. Я хочу, чтобы они все знали, что я не собираюсь оставаться незамеченной.

Засовываю телефон во внутренний карман куртки и резко открываю ящики стола, осматривая их на наличие школьных принадлежностей. Здесь почти пусто. Потрёпанная зелёная тетрадь Mead, ручка без колпачка, два заточенных карандаша, обёртки от чего–то похожего на SweeTARTS, и старая раскладушка. Беру ее, открываю – разряжена. Кидаю обратно в ящик, чувствуя остаточное ощущение на кончиках пальцев, потираю их. Подношу руку к носу и вдыхаю запах гари и дыма. Хм.

Хватаю тетрадь, ручку и карандаши и собираюсь уходить, но затем останавливаюсь.

Ты не одна в этом доме.

Забираюсь на кровать, вглядываясь в вентиляционную решётку на потолке.

Но ничего не замечаю. Никакого света, льющегося из окна чердака сверху, ни блика от объектива камеры. Слезаю, осматриваю каждый угол, ищу скрытые линзы между книгами на полках, ищу смотровые щели в стенах.

Ничего.

Запоминаю комнату, отмечаю, как зарядный шнур свешивается с тумбочки, как закрыта дверь шкафа, чтобы можно было заметить любые изменения, если кто–то зайдёт, пока я в школе.

Закрываю дверь спальни и бегом спускаюсь вниз, но едва ступаю на кухню, вижу, что она полна мужчин.

Я замираю.

Кэлвин Кальдерон и Фэрроу Келли стоят у плиты, ещё четверо рассредоточены по кухне и столовой.

Они пришли с Хантером? Они были здесь всё время, пока я принимала душ?

Кажется, я узнаю всех. Все игроки Бунтарей. ТиСи Уиллс опирается локтем на стойку, его золотистые мускулистые бицепсы выглядывают из–под светло–серой футболки. Лука Тарквин и Андерс ЛаФорест сидят за маленьким кухонным столом, слегка развалившись, их длинные ноги занимают всё пространство.

И я бросаю взгляд за ними, видя Констина Де Ла Круза у окна. Быстро пробегаюсь глазами: у всех есть татуировка.

Кроме Констина.

Его метка «Грин–стрит» вырезана на коже, шрам белый и бугристый на фоне его тёмной, золотистой кожи, потому что её вырезали ножом.

И я уверена, что это была целиком его идея. Я немедленно отвожу взгляд от его ледяных голубых глаз.

– Обожаю твою куртку, – дразнит ТиСи.

Фэрроу подходит, протягивая чёрный одноразовый стаканчик с кофе.

– Готова к школе?

Я беру стакан, уже собираясь кивнуть, но он продолжает свою речь, пока они все поднимаются.

– Завтра поедешь с нами, – говорит он, проходя мимо. – Сегодня иди пешком.

И они все выходят, оставляя дом и меня позади.

– Готовься к абордажу, Пиратка, – говорит Констин.

***

Идёт дождь.

Конечно же.

Я поднимаюсь по пологому склону к школе, справа от меня кладбище, покрытое горами бурых листьев, слева – старый викторианский дом за сетчатым забором с закрытыми ставнями на окнах.

Струйка воды стекает с носа и по губе, капли дождя лёгкие, но непрерывные.

Я иду. Не бегу.

Подняв подбородок, я прохожу через парковку, мимо проносящихся машин, которые втискиваются на свободные места. Учащиеся околачиваются между старыми пикапами и ржавыми седанами, трое парней выпрыгивают из древнего «Бронко», который напоминает мне тот, что на школьных фотографиях моей мамы. Он даже белый, как у неё.

Люди поворачиваются, наблюдая за мной, пока я прохожу к парадным дверям. Я почти жду, что в меня швырнут помидором или мешком с собачьими экскрементами, но худшее, что происходит, – это пристальные взгляды. Все молчат.

Фэрроу стоит наверху бетонных ступеней, облокотившись на парапет, снова в окружении Кэлвина, Луки, ТиСи, Андерса и Констина. Выступ крыши высоко над головой защищает их от дождя.

Я пытаюсь пройти мимо, но они все поворачиваются, окружая меня, пока ТиСи открывает для нас дверь. Фэрроу подходит справа от меня, остальные следуют за ним. Не уверена, думают ли они, что я сбегу, или просто хотят внимания, устроив представление, но на этот раз я не избегаю взглядов. Я встречаюсь глазами с девушкой, прислонившейся к своему шкафчику, затем с её подругой, которая облокачивается на стену, обнимая тетрадь и жуя жвачку. Затем перевожу взгляд на парня, сосущего леденец на палочке. Он улыбается, водя языком вокруг конфеты.

Я невозмутимо смотрю на Фэрроу.

– Хантер в футбольной команде?

– А почему он не должен там быть?

Я замечаю указатель на стене, ведущий в канцелярию. Он ведёт туда же, куда мы идём, так что я остаюсь с ними.

– Почему он не с вами, как остальные? – спрашиваю я.

Но он просто отвечает:

– Хантер сам устанавливает свои правила, разве нет?

– И ты это допускаешь?

Мы останавливаемся перед дверями канцелярии, и я вижу через стекло двух секретарш.

– Ты не особо его знаешь, правда? – вместо ответа спрашивает Фэрроу.

Я засовываю руки в карманы куртки, пытаясь сделать свой взгляд более строгим, чем злым. Я не знаю его? Я провела с ним больше времени, чем кто–либо.

– Ты обещал мне ключи, – говорю я Фэрроу, меняя тему.

Уголок его рта дёргается в улыбке, потому что он видит, что задел меня за живое. Залезая в карман, он подходит ближе, глядя сверху вниз, и опускает ключи мне на ладонь.

– А мотоцикл? – спрашиваю я.

Его ухмылка расширяется, пока они с друзьями отступают.

– Позже, – говорит он, оставляя меня. – Найдём тебя в обед.

Они уходят, исчезая за двустворчатыми дверьми на другом конце коридора и выходя во двор. Я лишь успеваю увидеть, как дождь барабанит по столу для пикника, прежде чем двери снова закрываются.

Поворачиваюсь, распахиваю дверь канцелярии, перевожу телефон в беззвучный режим и подхожу к стойке.

– Доброе утро, – говорю я секретарше, окидывая взглядом её джинсы и футболку. На шее у неё бейдж с кучей ключей. – Я Дилан Трент. Ваша студентка на замену из Шелбурн–Фоллз на следующие две недели.

Она поднимает взгляд, выдавливая сжатую улыбку, и достаёт из–под стойки пару грязных кроссовок, протягивая их. Я оглядываюсь и вижу девушку, стоящую рядом со стульями. Она мечется взглядом от секретарши ко мне, затем опускает глаза, быстро закидывая волосы за ухо, и хватает обувь. Штанины её джинсов промокли на три дюйма, а ступни в розовых шлёпанцах покраснели от холода.

Я быстро поднимаю на неё глаза и тут же отворачиваюсь.

Она уходит.

– Коди! – окликает её вслед секретарша.

Я наблюдаю, как рыжеволосая женщина, чья карточка на бейдже гласит «Мишель Кто–то–там», бросает ученице белый свёрток, похожий на скатанные носки. Я не поворачиваюсь, чтобы посмотреть, поймала ли она их.

Дверь открывается, из коридора доносятся голоса студентов, затем снова закрывается, оставляя нас одних.

– У вас есть разрешительный лист? – спрашивает меня женщина.

Я замираю, на секунду пытаясь вспомнить бланк, который Фэрроу заставил меня подписать прошлой ночью. Хлопаю по заднему карману джинсов, чувствуя сложенный листок, который я вчера туда сунула.

Вытаскиваю, разворачиваю и протягиваю ей, сердце пропускает удар: в моей школе знают, как выглядят подписи моих родителей. Почти так же, как знают подпись мамы моего кузена Хоука, потому что её подпись – это автограф, и люди обращают на это внимание.

Но… секретарша лишь бегло взглянула на него и отложила в сторону.

Я расслабляюсь.

– Теперь, – говорит она, вручая мне один лист за другим, – как принято, ваши задания в вашей домашней школе будут засчитаны, но от вас требуется выполнять работу здесь, за исключением того, что должно быть сдано после вашего последнего дня.

Звучит справедливо.

– Вот ваше расписание. – Она протягивает мне листок.

Не думаю, что я когда–либо получала расписание в распечатанном виде за все годы учебы в школе. Но, полагаю, у меня не будет учётной записи в той программной системе, которую они используют, чтобы студенты отслеживали свои записи и оценки в цифровом виде.

– Ваш шкафчик указан вверху, – говорит она.

Сначала просматриваю расписание, проверяя, всё ли сопоставимо с тем, что я изучаю сейчас. Английский 4, TASK – что, я полагаю, свободный период. Введение в экономику вместо предварительного исчисления – здорово. Государственное устройство и Конституция вместо культурного наследия Восточного мира, что будет легко, потому что я проходила государственное устройство в прошлом году. И судебная экспертиза, которая мне не нужна, потому что я уже выполнила минимальные требования по естественным наукам для выпуска. Я открываю рот, чтобы сказать ей об этом, но мешкаюсь слишком долго, и она снова начинает говорить.

– У вас есть бесплатный обед, – сообщает она. – Когда пойдёте в столовую, просто назовите своё имя.

Что неплохо для школы, которая не может позволить себе даже занятия искусством.

Она подталкивает ко мне ещё один лист.

– Можете проверить эту информацию? Убедитесь, что всё верно.

Я опускаю глаза, пробегаясь по всем личным данным – адрес, телефон, контакт для экстренных случаев, родители, моя аллергия на моллюсков… Боже.

– Как вы…

Но я замолкаю, когда она отвечает на звонок телефона. Логично предположить, что Хантер предоставил им всю эту информацию, но не думаю, что это он. Фэрроу Келли звонил моей маме прошлой ночью. Может, она рассказала.

Секретарша кладёт трубку, и я читаю её бейдж, пока она возвращается ко мне. Мишель Ховард.

– Студент из Сэнт–Мэтта вызвался добровольцем, миссис Ховард?

Она улыбается, но брови сочувственно сдвигаются.

– Обычно нет.

Верно. Я говорила Кейду, что они заносчивые.

Было бы приятно не быть единственной пленницей, но вряд ли я бы подружилась со студентом из Сэнт–Мэтта.

– Первый звонок через пять минут, – объявляет она. – Я бы не бродила слишком далеко… в одиночку.

Последнее она произносит вполголоса, в глазах играет забава, но с оттенком серьёзности.

Я распахиваю дверь и выхожу в коридор, студенты слоняются вокруг. Смотрю на бумагу, которую она мне дала, и следую номерам на шкафчиках.

Зачем Хантер приехал сюда? В его переходе в Сэнт–Мэтт была логика, даже если я знала, что он сделал это только чтобы сбежать из Шелбурн–Фоллз.

Сэнт–Мэтт – школа получше. Это прямой путь в Северо–Западный университет, Нотр–Дам и Чикагский университет, в любой из которых Хантер мог бы легко поступить. Его оценки всегда были отличными.

Но Уэстон – волчье логово. Буквально, символ Бунтарей – волк. Я никогда не встречала человека, который учился бы здесь и потом действительно поступил в колледж. Это просто вербовочный пункт для банды «Грин–стрит».

Эти люди не могут бросить вызов Хантеру. Слава богу, Аро выбралась отсюда.

Я нахожу свой шкафчик – номер два–шестнадцать – и понимаю, что мне пока нечего в него класть. Прикладываю ладонь к холодной чёрной стали и проверяю время на телефоне.

Мой отец не звонил и не писал.

Конечно, я тоже не связывалась с ним, но он же отец. Моя мама, несомненно, сказала ему, что говорила со мной и что я в порядке, но всё же.

Кейд тоже не писал.

Парень медленно проплывает позади меня, и я слышу смех в конце коридора. Преувеличенное ощущение, что всё внимание приковано ко мне, сидит у меня на затылке.

Заметив лестничный пролёт впереди, я ныряю в дверной проём и сбегаю вниз по ступеням.

Я могу уехать, когда захочу.

У меня здесь нет друзей.

Но и дома меня тоже никто не хочет видеть.

Я здесь по собственному выбору. Могу уехать в любой момент.

Самодельные постеры украшают стены, пока я спускаюсь на первый этаж, с остроумными слоганами вроде: «Ваш город. Ваше поле. Наша игра» и «Единственная защита, которую мы привезём в Фоллз, – это презервативы. Вперёд, Бунтари!» нарисованными синими и чёрными заглавными буквами. Я фыркаю, не в силах сдержать смех. Последний слоган довольно остроумный, но чёрт возьми, не могу поверить, что директор это разрешил. Наш бы не разрешил.

Тыквы–фонари и ведьмы украшают афиши выпускного бала, а у подножия лестницы на стене висит пробковая доска, на которой фотографии игроков Сэнт–Мэтта и Шелбурн–Фоллз приколоты ржавыми гвоздями.

Не кнопками.

Гвоздями.

В лица.

В центре доски написано: «Уммф, уммф, уммф. Чувствуешь запах привилегий?»

Я нахожу фотографию Кейда, но только по номеру на его джерси. В лицо воткнут один гвоздь, в грудь – несколько.

Я иду дальше. Здесь, внизу, никого нет. Любой смех, взгляды или шёпоты затихают, пока я иду по коридору мимо художественного класса, нескольких кабинетов и кухни с примерно восемью плитами. Но затем останавливаюсь, заглядывая в открытую дверь: в гараже с высоким потолком стоят классические автомобили с открытыми капотами, а вдоль стен – стеллажи с запчастями, инструментами и моторным маслом.

Я начинаю улыбаться. Автомастерская.

Одна из больших красных воротин поднята, пропуская дневной свет, и я вижу стереосистему 90–х с двойным кассетным деком и CD–чейнджером на верстаке у дальней стены.

Всё забрызгано краской, грязные рабочие тряпки разбросаны по ящикам с инструментами, выброшенным автомобильным сиденьям и старому армейскому зелёному металлическому столу в углу.

Я вхожу, пока не видя ни учителей, ни студентов, и вдыхаю запахи, которые для меня так же привычны, как духи мамы. Сырые, тёмные, мускусные. Грязное масло, кожаные сиденья и… – глубоко вдыхаю – … и шины.

Этот запах ощущается как одеяло. Мой отец всегда так пахнет.

Я направляюсь к «Мустангу», но справа раздаётся взрыв смеха, и я бросаю туда взгляд. Один парень, затем другой, проходят в поле моего зрения в соседнем помещении, оба без рубашек. Кто–то, кого я не вижу, включает музыку, и начинает греметь кавер на «Don’t Fear the Reaper».

Хантер проплывает мимо, и я отступаю за дверь, через которую только что вошла, укрываясь.

Он ложится на скамью, ступни на полу, одна нога с каждой стороны, и тянется назад, чтобы ухватиться за гриф. Его грудь поднимается и опускается с каждым тяжёлым вздохом, пока он качает штангу вверх–вниз, и все мои мышцы горят. Давно не видела его без рубашки. Изгибы и рельеф его рук более выражены, живот напрягается, когда он поднимает гриф, борозды на прессе глубже и более проработаны. Я хватаюсь за дверную ручку и вытягиваю шею в сторону, видя сетчатый забор, окружающий их небольшую тренировочную зону в центре комнаты.

– Клетка, – бормочу я.

Я слышала о ней. Мои пальцы сжимаются, и я чувствую, как цепляюсь за сетку.

Другие звуки тренажёров – точно беговая дорожка – достигают ушей, но отсюда я почти ничего не вижу. Здесь они держат дорогое оборудование, чтобы его можно было запереть на ключ.

Над головой оглушительно звенит звонок, и я вздрагиваю.

– Чёрт.

Звонок.

Я разворачиваюсь, выбегаю в коридор и бегом поднимаюсь по лестнице. Опоздать на первый урок – это эффектный вход, а я не хочу эффектных входов. Врываюсь в коридор, смотрю на расписание, чтобы узнать, в какой кабинет мне надо.

Двести два.

Следуя номерам кабинетов, я почти бегу по школе, несколько студентов всё ещё слоняются в коридорах. Резко открываю дверь в класс и врываюсь внутрь, все студенты замирают и поднимают глаза.

Учитель останавливается у доски, и я оцениваю, как его грудь облачена в голубую рубашку Oxford, заправленную в облегающие хаки, и коричневый кожаный ремень вокруг талии. Думаю, в Фоллз есть студенты, которые были бы не прочь, чтобы он преподавал у нас. Даже если он возраста моего отца.

Спустя мгновение он выдаёт скупую улыбку, откидывает назад густые каштановые волосы и подходит к своему столу, проверяя ноутбук.

– Дилан Трент, верно?

Я снова бросаю взгляд на студентов, вижу всего человек двенадцать.

– Да, – наконец отвечаю я. – Извините за опоздание.

– Садитесь.

Он протягивает руку, указывая мне на свободное место впереди, рядом с Мэйс. Я скольжу за парту, достаю тетрадь и ручку, найденные сегодня утром.

– Я слышал, вы вызвались добровольцем, – говорит учитель.

Мистер Бастьен, кажется, так было указано в расписании, когда я смотрела.

– А разве не должна была? – поддразниваю я.

– Пока вы планируете делать задания, думаю, всё будет в порядке.

По классу пробегают тихие смешки, и я не думаю, что всё будет в порядке, даже если буду делать все задания.

Человек позади меня наклоняется, его шёпот достигает моего уха.

– Мне нравится твоя куртка, – говорит он.

Люди продолжают это говорить.

Я сжимаю кулаки в карманах, плотнее прижимая куртку к телу.

Учитель обходит свой стол, в одной руке у него всё ещё не закрытый маркер, в другой – листок бумаги.

– Соперничество между Уэстоном, Шелбурн–Фоллз и Сэнт–Мэттом – на самом деле хороший пример того, о чём мы говорили в классе, – говорит он мне. – Роль идеологии в конфликте. Как системы убеждений, пропаганда, религия, символы, флаги, цвета… могут организовывать и мобилизовывать большие группы людей под прикрытием гордости.

– Прикрытием? – переспрашиваю я.

Словно верность бессмысленна.

Мне не стоит обижаться. Он оскорбляет и своих собственных учеников такой оценкой.

– Подумай, – продолжает он, наполовину садясь на край стола. – Если бы ты родилась здесь, разве ты бы была Пиратом?

– Нет, вы правы. – Я киваю, беру ручку и верчу её между пальцев. – Большинство христиан – христиане, потому что их так воспитали. Большинство американцев лояльны Америке, потому что здесь они родились. Я Пиратка, потому что…

– Потому что… – подталкивает он.

Я молчу. Я не единственная ученица в этом классе. Кто–то ещё может поучаствовать.

– Из–за корней, – отвечает девушка слева от меня, у окон. – Твоих родителей, друзей, истории…

Ручкой я обвожу восьмёрку, уже выцарапанную на обложке тетради.

– Ты не задаёшься вопросом, – продолжает она, – потому что во что–то верить даёт тебе идентичность. Приятно стоять за что–то. Носить ярлык и говорить: «вот кто я», не осознавая, что ты лишь тот, кем тебя когда–либо учили быть.

Я закрашиваю восьмёрку, которую кто–то другой нарисовал, превращая синий в чёрный, врезаясь всё глубже в картонную обложку.

– Как легко им было сформировать тебя, чтобы ты водила то, что водит твой папочка, – говорит она мне, нажимая на больное, – и голосовала за политику твоего дяди, как только тебе исполнится восемнадцать.

– Разве не то же самое здесь? – спрашивает нас учитель. – Цвета, соперничество, розыгрыши?

– И что с того? – отвечает парень позади меня. – По крайней мере, мы это осознаём.

Я крепко сжимаю ручку.

– И это весело, – добавляет кто–то ещё. – Убивает время.

Уголок моего рта слегка приподнимается.

Мэйс смотрит на мистера Бастьена, вставляя:

– Моя бабушка была бы в ярости, если бы услышала, что вы называете религию пропагандой.

Она держит бутылку Hydro Flask и передаёт её девушке по другую сторону от себя. Интересно, учитель чувствует запах рома в ней? Я чувствую.

Мистер Бастьен встаёт и возвращается за свой стол.

– Твоя бабушка может обсудить это со мной за спагетти в эти выходные.

– Она снова тебя пригласила? – ноет Мэйс. – Нет…

Но мистер Бастьен переходит дальше.

– Итак, что вы думаете? – спрашивает он класс. – Обратитесь к примерам, которые мы обсуждали на прошлой неделе. Клепальщица Роузи, Дядя Сэм, «Триумф воли»… многое из чего было направлено на задачу воспитания молодёжи думать определённым образом. Работать на государство в том или ином качестве.

– Да, сто лет назад… – возражает парень.

– Тогда соцсети! – перебивает учитель.

– О, началось… – ворчит другой студент.

– Как радио, как телевидение… – перечисляет Бастьен, – …Интернет связывает мир, но делает это почти мгновенно, огромное количество влияния…

Они продолжают, но их слова и предположения продолжают крутиться у меня в голове.

…водить то, что водит твой папочка, и голосовать за политику твоего дяди…

Словно они лучше.

Почему люди так делают? Почему они думают, что только у них есть глубокие мысли или осознанность, словно остальные из нас не проснулись по–настоящему? Никто не является по–настоящему человеком, пока мы их не узнаем, да?

Я внезапно вставляю:

– На самом деле, нет.

Какой бы разговор ни продолжался, он мгновенно замирает, и я поднимаю глаза, встречаясь взглядом с учителем.

Он стоит за своим столом.

– Что «нет»? – озадаченно спрашивает он.

– Здесь не то же самое. – Я прочищаю горло, отвечая на его более ранний вопрос. – Здесь не то же самое, что в Фоллз. Вы на самом деле более преданы тому, чтобы быть Бунтарями, чем мы – тому, чтобы быть Пиратами.

– Абсолютно верно, – рычит позади меня парень низким голосом.

Я облизываю губы, не отрываясь от глаз учителя.

– Мне нравится быть Пиратом. Но когда я поступлю в колледж, мне там тоже четыре года будет нравиться быть Орлом или Спартанцем. А потом, может быть, я стану жителем Нью–Йорка, или фанатом Jeep, или болельщиком «Грин–Бэй Пэкерс». – Я не моргаю. – Вы же всегда будете Бунтарями, потому что у вас больше ничего нет.

Время, кажется, останавливается, никто не выдыхает и не произносит ни слова. Сердце бьётся чаще. Под кожей лопаются пузырьки, на шее выступает лёгкий пот, но я не беру свои слова назад.

Я прекрасно знаю, что сказала.

Я знала это, прежде чем сказать.

Есть что–то удовлетворяющее в… в том, чтобы быть тем, кто обрывает разговор.

Я наблюдаю, как взгляд мистера Бастьена заостряется до остроты ножа, не меняясь ни на йоту.

– Джаред Трент, – говорит он себе под нос, снова опуская глаза на бумагу. – Яблоко от яблони недалеко упало, да?

Я и не заметила, что улыбаюсь, но улыбка тут же исчезает.

– Достаньте свои экземпляры «Кокни Рэдс», – объявляет учитель и поворачивается к нам спиной, продолжая писать на доске.

Люди перешептываются, шуршат бумагами, и я не смотрю в глаза тем, кто сидит рядом, чувствуя на себе их взгляды.

Шёпот снова касается моего уха, и на этот раз я почти чувствую его губы.

– Мне нравится твоя куртка.