Глава 2. Дилан

Я изучаю слова на экране.

О чём он говорит?

Он что…

Он здесь? Я мечусь взглядом по салону машины, скользя по одному лицу за другим, затем смотрю в окна, озираюсь через оба плеча.

Но я не вижу Хантера в машине, и за нами не следует никаких других машин.

Как он увидел обмен?

Я вдыхаю через нос, большой палец на мгновение зависает над экраном, а затем печатаю.

Но вместо того, чтобы спросить «Могу я тебя увидеть?», как я спрашивала раньше, я пишу:

Дилан: Где ты?

Где он, чёрт возьми? Почему он пишет мне сейчас? После всего этого времени?

Появляется уведомление о прочтении, но он не отвечает.

Конечно. Я почти хочу заблокировать его номер. Ему не позволено появляться сегодня вечером. Теперь, когда я уезжаю.

Бек солгал? Хантер был в одной из машин Сэнт–Мэтт и всё это время наблюдал?

– У нас не было девушки в обмене пленными с… – размышляет парень на пассажирском сиденье, сверяясь с Фэрроу. – С каких пор?

– Ты знаешь, с каких, – отвечает Фэрроу Келли, одной рукой сжимая руль, а другой копаясь в заднем кармане.

Он достаёт телефон, который, как я слышу, вибрирует.

Другой ухмыляется, глядя на меня.

– О да, – мурлычет он. – Та самая.

Та самая.

Единственная другая Пиратка, которую обменяли, и которая, по легенде, погибла здесь.

Я срываю изоленту со рта.

Они думают, что со мной что–то случится. С меня хватит.

– Фэрроу, верно? – спрашиваю я, встречаясь взглядом с водителем в зеркале заднего вида, когда он отрывается от телефона. – Я знаю тебя. Футбольная звезда, капитан команды… – Я делаю паузу, а затем говорю вполголоса: – Но это нечестно, ведь ты был капитаном и в прошлом году… который… был… в… прошлом… году.

В его глазах вспыхивает огонёк, и я интересуюсь, не провалил ли он прошлый семестр, чтобы сыграть ещё один сезон.

Я поворачиваюсь к Корал Лапински справа, опуская взгляд на галстук, обмотанный вокруг её запястья раз за разом, словно браслет.

– Я смотрела, как ты бежала на региональных соревнованиях прошлой весной. Одна из самых быстрых в штате.

Ей предлагали стипендии, но я слышала, она не заинтересована в колледже, даже бесплатном.

Она смотрит вперёд, не признавая моего существования. Её длинные светлые волосы перекинуты на одну сторону и развеваются на ветру, врывающемся через щель в окне. Всё от верха ушей и ниже – выбрито.

Я поворачиваюсь к парню на переднем пассажирском сиденье, его полуухмылка направлена в мою сторону.

– Кэлвин Кальдерон? – говорю я, но затем замолкаю на секунду. – Честно говоря, я мало о тебе знаю, кроме того, что слышала, будто ты считаешь всех собак мальчиками, а всех кошек – девочками.

Фэрроу содрогается от смеха.

– Ты хочешь узнать меня более лучше? – спрашивает Кэлвин через плечо.

Я приподнимаю бровь.

– Не более, просто лучше… – поправляю я его.

И последнее, но не менее важное, я смотрю налево, на темноволосую девушку с тремя татуированными розами на руке. Аро рассказывала мне о ней. Она младшая из четырёх детей.

– Мэйс, верно? – спрашиваю я. – Ты…

– Мне плевать, что ты там себе вообразила.

Её карие глаза нависают надо мной, словно грозовая туча, я перевожу взгляд на её руку – три розы напрягаются, когда она сжимает кулак.

Я отворачиваюсь.

– Поняла.

– А ты – дочь Джареда Трента, – выкрикивает Кэлвин.

Я смотрю на его затылок.

– Это не то, что вы в итоге запомните.

Мэйс швыряет что–то мне на колени, следом прилетает ручка.

– Подпиши, – говорит она.

Я поднимаю лист бумаги, наручники позвякивают, пока я щурюсь, пытаясь разобрать слова в темноте салона.

– Я не могу это прочитать.

Корал включает фонарик на телефоне и освещает документ. Я пробегаюсь глазами по списку условий и понимаю, что это разрешение на моё зачисление в школу Уэстона и проживание здесь.

– Это должны подписать мои родители.

– Они подпишут?

Я встречаюсь с Фэрроу взглядом в зеркале заднего вида. Год назад они, наверное, подписали бы. Но в последнее время они на меня злятся гораздо чаще.

Со связанными запястьями я беру ручку, вывожу подпись отца и передаю оба предмета Мэйс. Она забирает только ручку.

– Сдай разрешение завтра в школьную канцелярию.

Я складываю бумагу и запихиваю её в карман.

– Когда я получу свои вещи? – спрашиваю я Фэрроу.

Мы едем не в сторону Шелбурн–Фоллз.

Его телефон на панели загорается, он проводит по экрану, затем закрывает уведомление.

– Мне нужно кое–что взять, – говорю я, когда он не отвечает. – Зарядку. Ноутбук и зубную щётку. Пижаму.

Ещё одно уведомление загорается на экране. Он игнорирует его.

– У нас есть всё необходимое, – наконец говорит он.

Кэлвин бросает на него взгляд, словно Фэрроу отклонился от плана, и я изучаю их обоих. Что происходит?

Телефон Фэрроу снова загорается. Он выдёргивает его из держателя и швыряет в подстаканник. Я напрягаюсь. У них нет всего необходимого для меня. Например, моего нижнего белья?

Но Фэрроу продолжает ехать. Вглубь городка, вверх по разбитой бетонной дороге, глубоко в холмы. Все оставшиеся огни Шелбурн–Фоллз по ту сторону реки исчезают.

Я вздыхаю.

– Так я смогу поспать перед тем, как начнутся издевательства?

Фэрроу смотрит в своё боковое окно, мельком показывая в зеркале заднего вида свою татуировку «Грин–стрит» – слово RIVER, вытатуированное вертикально, начинаясь за мочкой уха и спускаясь почти до основания шеи. Посередине букв сверху донизу проходит перечёркивающая линия.

«Грин–стрит» – банда, и я не уверена, работает ли уже для них Фэрроу, но эта татуировка означает, что скоро будет. Я не вижу её у Кэлвина и не хочу поворачивать голову, чтобы рассмотреть шеи Корал или Мэйс, потому что они поймут, что я уставилась.

У моего кузена Хоука есть такая татуировка, но только потому, что его девушка, Аро, отсюда родом. Она была собственностью «Грин–стрит». Он хотел то, что принадлежало им, и ему пришлось поставить клеймо.

Я снова смотрю на телефон, всё ещё не видя ответа от Хантера.

Пикап резко виляет, я бросаю взгляд на Фэрроу, который пытается печатать на телефоне за рулём.

– Всё в порядке там спереди? – спрашиваю я его.

Кто–то явно забрасывает его сообщениями. Но он продолжает печатать.

– Не волнуйся.

Мы петляем по району, налево, затем направо, оранжевые, красные и коричневые листья взлетают из–под колёс и кружатся в воздухе. По обеим сторонам улицы стоят заброшенные магазины и тёмные многоквартирные дома; я замечаю маленький парк, укрытый под тенью деревьев. Сквозь просвет в листве едва угадываются детская площадка с горкой.

Фэрроу проезжает на красный, проскакивает мимо бара с одной лампочкой у входа и без окон, и я вижу, как он сворачивает налево, не включая поворотник.

– Итак, с кем я буду жить? – спрашиваю я их.

– Сомневаюсь, что любое из наших жилищ будет соответствовать твоим стандартам, – говорит Мэйс.

– Попробуйте.

– Никакого Starbucks, – вступает Корал. – Никаких милых торговых районов. Никакого городского озеленения.

– Никаких правил дорожного движения тоже, судя по всему, – добавляю я, чувствуя, как Фэрроу превышает скорость. – Чего вы все хотите от этого?

Они не отпустят меня домой, даже чтобы собрать вещи.

Они не скажут, с кем я буду жить.

– Я не побегу с визгом, – предупреждаю их.

Фэрроу замедляется и прижимается к обочине перед рядом таунхаусов.

– Но мы точно тебя разозлим, – говорит он.

Кто–то в машине фыркает, затем все распахивают двери и вылезают наружу. Заглядывая в окна, я вижу других людей, слоняющихся на улице и тротуаре, музыка вибрирует под колёсами. Я лишь на мгновение колеблюсь, прежде чем последовать за ними.

Группы людей рассаживаются ярусами на крыльцах и ступеньках, другие стоят у перегоревших фонарей и машин, которые выглядят так, будто не двигались десять лет. Зелёный двухдверный Dodge 80–х, который, кажется, весит больше моего дома, стоит покосившись на двух спущенных шинах, прислонившись к нему, парень с тёмными волосами в кожаной куртке сжимает пластиковый стаканчик.

Я захлопываю дверь пикапа, Фэрроу и его команда ждут меня. Повернувшись, они ведут меня словно на параде, все глаза следят за мной, пока я прохожу мимо.

Они всё ещё не сказали мне, где я буду спать. Я оглядываюсь по сторонам, видя, что обе стороны улицы застроены однотипными коричневыми таунхаусами, но по какой–то причине – будь то возраст, износ или повреждения – они почти чёрные. Когда–то они, наверное, впечатляли.

Вглядываясь вперёд, я вижу, как эта улица исчезает на горизонте, вдалеке мерцают несколько огней Шелбурн–Фоллз.

Мы высоко. Этот район расположен на холме.

И эти дома… они не дешёвые. Или были не дешёвыми в своё время.

Что–то пытается пробиться в мою память.

Что это за место? Большинство домов в Уэстоне одноэтажные, с обшивкой из досок и заросшими газонами.

Здесь кованые перила ведут вверх по каменным лестницам к массивным деревянным дверям и в основном тёмным окнам, хотя в доме справа от меня со второго этажа пробивается мягкий свет.

– О, чёрт, – ахает кто–то.

Я смотрю и вижу парня, повернувшего голову через плечо и уставившегося на меня.

Мэйс останавливает меня и расстёгивает наручники, снимая их, пока мимо меня проплывает другой молодой парень.

– Две недели покажутся тебе вечностью, детка, – дразнит он.

– Она привита? – шутит кто–то ещё.

Но тут Фэрроу снимает что–то с верхушки старой деревянной бочки и протягивает мне напиток. Около двух пальцев чего–то мутно–белого.

Я даже не нюхаю. Возвращаю обратно.

Развеселившись, Фэрроу опрокидывает содержимое одним глотком.

– Где… – Но мой телефон звонит, обрывая меня.

Я смотрю на экран, надеясь, что это не родители. Отчасти желая, чтобы это был Кейд. Отчасти – нет.

Но вместо этого на меня смотрит имя Аро. Я отвечаю.

– Привет.

– Дилан! – кричит она, но в ухе внезапно раздаются помехи. – Не заходи туда… – И снова помехи.

Я смотрю на экран, вижу, что звонок ещё не прервался.

– Что? – кричу я, чтобы она повторила.

– Кто–то… – Снова её голос пропадает.

Фэрроу Келли начинает пробираться вглубь толпы, и я вытягиваю шею, пытаясь не упустить его из виду.

– Могу я перезвонить? – Я начинаю следовать за ним. – Тебя плохо слышно.

– Нок–Хилл…

– Что? – Я закрываю второе ухо, чтобы лучше слышать.

– Дилан! – снова кричит она.

– Я тебя не слышу. – Я качаю головой, теряю Фэрроу из виду и пробиваюсь сквозь людей, чтобы догнать. – Напиши мне, ладно?

Я сбрасываю звонок, вспомнив, как только кладу трубку, что она из Уэстона. Кейд, наверное, уже рассказал ей и Хоуку, что меня обменяли. Она звучала встревоженно.

Я ступаю на тротуар, останавливаюсь рядом с Фэрроу, когда он снимает кепку и швыряет её в заднее окно старого чёрного Pontiac GTO. Я сдерживаю содрогание. Pontiac…

– А где взрослые? – спрашиваю я.

Я не вижу здесь никого старше двадцати.

Он начинает уходить, оглядываясь на меня.

– Знаешь, некоторые хотели, чтобы в обмене был твой кузен. – Он проводит пальцами по сальным светлым волосам, пока я следую за ним. – Думали, с ним будет весело. Лично я хотел Томми Дитрих. – Он выпивает шот с другой бочки, поворачиваясь ко мне лицом. – В смысле, она практически уже Бунтарь, и совсем скоро станет совершеннолетней. Она хочет быть одной из нас.

– Но она ещё не достигла нужного возраста.

Он кивает.

– Да… – Почти как будто размышляет вслух.

Томми Дитрих – дочь Нейта и Пайпер, и она первокурсница. И она Пират, но лишь поневоле. Если бы не её адрес, она бы училась здесь. Я видела, как часто она тусуется с Бунтарями последние пару лет, когда она была – и всё ещё остается – слишком молодой, чтобы одной выходить из дома в любое время ночи.

Это место для неё – побег. Она задыхается в Фоллз, как и я, отчасти из–за истории наших родителей.

– Но больше всего, – продолжает Фэрроу, – я хотел девушку.

Я наклоняю голову, видя его ухмылку. Его глаза играют, словно за ними скрывается нечто поистине дьявольское, что пугает ещё больше, ведь они такого невинного василькового оттенка.

– Лучше и быть не могло, – хвастается он.

– Да, учитывая… – начинает Кэлвин.

Но Фэрроу перебивает:

– Тссс.

Мимо проходят люди, их взгляды скользят по мне, и он продолжает идти, проходя мимо старого «Шевроле Нова» с работающим двигателем. Трубы шестилитрового мотора выпускают клубы выхлопных газов, машина вибрирует на асфальте, а молодая женщина откинулась на крыло, расстегнув рубашку.

Я не смотрю, куда иду. Просто уставилась на то, как машина вибрирует у неё за спиной, заставляя обнажённые участки груди вздрагивать. Она сбрасывает рубашку и стоит топлес, пока все на неё смотрят, и какой–то парень подходит к ней, срывая с себя футболку. Она бросает ему вызов одним только взглядом, и все наблюдают, как он берёт её за зад и прижимает свою обнажённую грудь к её груди.

И они продолжают.

Я щурюсь, наблюдая, как он расстёгивает молнию на её юбке сзади, а затем начинает расстёгивать свои джинсы, их взгляды не отрываются друг от друга, и взгляды остальных тоже прикованы к ним. Их тела пульсируют в такт друг другу, дрожа вместе с машиной, и мои ноги несут меня дальше, уводя их из поля зрения.

Что за ху…?

– Так почему ты вызвалась добровольцем? – слышу я вопрос Фэрроу.

Но я всё ещё вытягиваю шею, пытаясь увидеть, раздеваются ли эти эксгибиционисты догола.

– Что они делают?

Но мой голос едва слышен.

– Это из–за твоего эго? – кажется, он меня не слышит.

– Или это побег? – подхватывает Кэлвин.

Я возвращаю внимание к ним, Фэрроу продолжает:

– Из–за забавы, может быть? Поэтому ты вызвалась?

– Мы тааакие забавные, – насмехается Мэйс, обходя меня по кругу.

За Фэрроу высится тёмно–коричневый таунхаус, свет горит в обоих окнах нижнего этажа и в одном на втором. Над ними висят потрёпанные занавески, и я замечаю номер дома на чёрной овальной табличке с золотой окантовкой рядом с большой коричневой входной дверью.

01.

Я открываю рот, но не уверена, что хочу сказать. Что–то скребётся в дальнем уголке мозга.

Номера домов, начинающиеся с нуля, – редкость. Я что–то вспоминаю.

01… 10. Ноль–один. Один–ноль.

Я бросаю взгляд на дома по обе стороны от этого. 1313 слева от меня. 1323 справа. 1333 дальше…

Я погружаюсь в мысли, когда Фэрроу продолжает:

– Ты пошла с нами, потому что думала, что важно, кто твой отец. Тебе нужна была новая публика, да?

Дом за Фэрроу пронумерован неверно. Он не вписывается в последовательность с другими на улице.

Ноль–один.

А наоборот читается: один–ноль.

Ноль–один.

Один–ноль.

Ноль–один.

Один–ноль.

И тут меня осеняет.

01 и 10. Моё лицо меняется. Их номера в футболе.

Я резко поднимаю глаза, снова осматривая дом. Три этажа, фронтон над входом, маленький фонарь с правой стороны от массивной двери, и тень пламени внутри пляшет на тёмном фасаде.

Здесь её видели в последний раз.

– Нок–Хилл, – шепчу я.

Вот что сказала Аро.

Этот район – Нок–Хилл, но хотя все дома по обеим сторонам дороги похожи, печально известен только один.

Он привёл меня к этому дому.

– Ладно, то, кто твой отец, важно, – продолжает Фэрроу.

– Хорошо, – говорю я, но голос теперь слегка дрожит. – Он не вымещает злобу на тех, кто её заслуживает. Он вымещает её на тех, до кого может дотянуться. Будьте осторожны.

Сжимаю челюсть. Я не побегу домой.

Мой телефон звонит, вибрируя в руке, я поднимаю его, но прежде чем успеваю увидеть, кто звонит, Мэйс выхватывает его у меня.

– Эй! – Я тянусь, чтобы забрать его обратно, но она перебрасывает его Кэлвину, который бросает взгляд на экран и усмехается.

– Аро Маркес, – говорит он, передавая Фэрроу.

Тот берёт его.

– Она опоздала.

– Где взрослые? – спрашиваю я.

– Я совершеннолетний.

– Где я буду жить? – требую я дальше. – Что происходит?

Они смотрят на меня, Мэйс и Кэлвин по бокам своего лидера. Кэлвин кивает головой в сторону Фэрроу.

– Ему это не понравится.

Ему?

Но Фэрроу говорит:

– Он будет в восторге.

Кто будет в восторге от чего? Господи, блять.

Дверь дома открывается, и появляется Корал Лапински, сбегая вниз по ступеням с парой других девушек.

– Всё готово? – спрашивает её Фэрроу.

Она кивает, засовывая руки в карманы куртки и глядя на меня.

– Ты уверен в этом? – спрашивает Кэлвин у Фэрроу.

Но Фэрроу игнорирует его, сокращая расстояние между нами и протягивая руку.

– Тебе нужно поспать. Пошли.

Я скрещиваю руки на груди. Он опускает руку, поворачивается и начинает подниматься по ступеням.

Все остальные остаются на месте, как и я.

Было бы глупо причинить мне вред, верно?

Но, с другой стороны, умны ли они, хоть кто–нибудь? Обладают ли здравым смыслом?

Они же не знали, что я приеду сегодня. Не думаю, что у них был шанс сварганить какую–то пакость.

Или спланировать убийство.

Прямо сейчас большинство людей, которые меня волнуют, не знают, где я и что делаю, и мне это отчасти нравится, потому что я всегда та, кто бежит за другими.

Бежит за вниманием Кейда.

Бежит за отцом и его одобрением.

Бежит за Хантером.

Если я полностью исчезну, может, они хоть раз обо мне задумаются.

Я иду за Фэрроу, остальные остаются позади.

Он открывает дверь в дом, в прихожей горит тусклый свет. Я вижу паркетный пол, с которого стёрся лак, и лестницу, ведущую на второй этаж. На верхней площадке висит мрачный фонарь.

Он придерживает дверь, я вхожу внутрь и слышу, как он закрывает её за мной.

Медленно провожу взглядом по пространству. Справа, кажется, гостиная. Там зелёный бархатный диван и маленький приставной столик, но больше ничего. Телевизора я не вижу.

Я вытягиваю шею через проход, видя холодильник в соседнем помещении, но отсюда не вижу всю кухню целиком.

Впереди коридор, ещё дверные проёмы, которые, возможно, ведут в столовую и ванную. Наверное, есть чёрный ход, но насчёт двора я не уверена. Дома стоят близко друг к другу.

Я не вижу родителей. Никакой принимающей семьи.

– Примерно двадцать лет назад здесь было наводнение, – говорит мне Фэрроу. – Ты же знала об этом, да?

Я переминаюсь с ноги на ногу, грубый нелакированный пол скрипит под моими кроссовками.

– Да, – бормочу я.

Мы поднялись выше от моста, чтобы добраться до Нок–Хилл, но река – не единственное, что грозит выйти из берегов во время сильных дождей.

Водопады, в честь которых назван мой город, впадают в водоём, питающий ручей, который при необходимости переполняется через водосброс.

Но в тот год, как мне рассказывали, этот водосброс не выдержал.

Шоссе было смыто, людям буквально пришлось останавливать машины, выходить и бежать.

– У Шелбурн–Фоллз была инфраструктура, чтобы сдержать поток, – говорит он мне. – У нас ее не было, потому что городской бюджет уплывал прямо в карманы дурных людей. Они разбогатели, доведя этот город до ручки.

Было бы нереалистично держать злобу на мой город из–за погоды, которую мы не могли контролировать, но будь я на их месте, я, возможно, тоже была бы озлоблена. Это понятно. Я просто впечатлена, что он знает, что город Уэстон тоже виноват.

Вода заполнила этот район, как грязная вода в мелкой чашке, и хотя эти дома стоят на шести футах над землёй, в относительной безопасности, бизнесы в центре города не выжили. Владельцы, многие из которых жили на Нок–Хилл, эвакуировались.

– И большинство из Уэстона так и не вернулось, – говорит он.

Даже после того, как вода сошла…

Это было на этой неделе, двадцать два года назад, если точнее. В тот же год, когда последняя девушка из Шелбурн–Фоллз была здесь пленницей.

Она была в этом доме.

Здесь жили братья.

Розыгрыши, вечеринки, важный матч…

И дождь. Много дождя.

Но никто не знает, что случилось в этом доме. Думаю, люди в Уэстоне даже не знают, что их история началась в Фоллз.

В Карнавальной Башне.

Это старый спикизи, спрятанный между «Ривертауном» – гриль–баром на Хай–стрит, и «Глазурью» – пекарней моей тёти Куинн. Лишь немногие из нас знают, что он там есть, укрытый между стенами для ничего не подозревающих прохожих на тротуаре.

Наша история рассказывает об Уэстонском парне, влюблённом в девушку из Фоллз, но она его ненавидела. В отчаянии он покончил с собой, и его лучший друг вместе со своей бандой ворвался в дом той ночью, когда она сидела с детьми. Некоторые говорят, он хотел убить её. Отомстить. Но легенда гласит, что вместо этого он соблазнил её, прижав к зеркалу во всю стену, которое до сих пор висит в пекарне Куинн.

И некоторые говорят, что парень, который якобы покончил с собой из–за неё, наблюдал, как его друг мстит за него, с другой стороны зеркала.

Мы выяснили благодаря старым телефонам, оставленным в башне, что они вовсе не были друзьями. Они были братьями–близнецами и, возможно, всего лишь возможно, тот, кто любил её, инсценировал свою смерть, чтобы замыслить месть. Или, может, это был он – тот, кто прижимал её к стеклу – наконец получая то, чего хотел.

Легенда гласит, что они решили растянуть своё возмездие. Они оставили её в живых той ночью и придумали традицию обмена пленными, чтобы заполучить её за реку, в свой дом. Этот дом.

– Хочешь это место? – спрашивает меня Фэрроу.

Я поворачиваю голову.

– Что?

Он подходит ко мне, его руки в карманах.

– У тебя здесь будет свобода, о которой ты и не мечтала. – Вена под татуировкой «Грин–стрит» на его загорелой шее пульсирует. – Никакого надзора. Никаких комендантских часов. И мы дадим тебе ключи от байка.

Мои глаза расширяются.

– Да, я всё знаю про тебя и твоего папу, который не хочет тебя тренировать. – Он усмехается, внезапно выглядя на двенадцать, а не на девятнадцать. – Ты отлично проведёшь здесь время, малышка.

Байк? Они правда одолжат его мне? Может, всё будет не так плохо…

Но тут он хватает меня, обхватывает одной рукой за талию и сжимает шею другой, прижимая к стене.

Я задыхаюсь, тут же упираюсь ладонями в его грудь и толкаю изо всех сил.

Он лишь приближается, выкрикивая слова мне в лицо.

– Но ты будешь стоять с нами во всём, что мы сделаем с Шелбурн–Фоллз в следующие две недели, – сквозь зубы произносит он. – И я обещаю… – Он сжимает меня так сильно, что я не могу дышать. – Дилан Трент, ты будешь истекать потом в этом доме.

Я хватаю ртом воздух. Что?

– Твоя девственность не покинет Уэстон.

Я смотрю на него, а затем он сжимает мою челюсть, резко поворачивая голову в сторону, чтобы прошипеть мне в ухо:

– Я хочу твоей крови на наших простынях.

Какого чёрта? Гнев кипит в животе. Я отталкиваю его, и он наконец отпускает меня, поднимая руки и усмехаясь.

– О, не сомневайся. Ты будешь соглашаться на это с большим азартом, так сильно тебе этого захочется.

– Попробуй только, – плюю я в ответ.

Никто никогда не пытался уложить меня в постель. Я бы и сама сделала это, если бы захотела, но я не собираюсь быть чьим–то трофеем. Пусть попробует.

И откуда, чёрт возьми, он знал, что я ещё девственница?

Он усмехается.

– Дом в твоём распоряжении, – говорит он. – Завтра в школу. Заеду за тобой в семь. – Он уже собирается уходить, бросая напоследок через плечо: – Если ты ещё будешь здесь.

Он открывает дверь, на мгновение оборачивается, чтобы швырнуть мне мой телефон. Я ловлю его, смотрю, как он закрывает дверь, и бросаюсь запирать её за ним.

Мудак.

Я поворачиваюсь и откидываюсь спиной на дверь. Какого чёрта? У них есть родители. Школой управляют взрослые. Никого не волнует вопрос ответственности? Это же санкционировано школьным советом и родителями. Учителя ждут кого–то. Разве у администрации не должна быть готова принимающая семья?

Придётся завтра в школе сказать, где я живу. Они там разберутся.

Я прислушиваюсь к вечеринке снаружи, несколько моторов урчат и затихают вдали, и скольжу взглядом по прихожей и вверх по лестнице.

Обои отслаиваются от стен, пыль покрывает скромную люстру над моей головой, лак стёрт на каждой ступеньке, ведущей на второй этаж. На стенах нет картин, в прихожей – мебели. Я отталкиваюсь от двери и иду в гостиную.

Мне не терпится проверить, есть ли кровать наверху, но сначала надо убедиться, что задняя дверь и окна заперты.

Мне стоит позвонить Аро.

Мне стоит позвонить маме и попросить забрать меня.

По крайней мере, дома я знаю, что в безопасности. Может, оно того не стоит.

Проверив гостиную, я запираю одно окно, но защёлка на другом не сдвигается. Я ловлю взгляд какого–то парня снаружи, пока он смеётся и пьёт с друзьями. Он показывает мне средний палец, и я дёргаю занавески, хотя это бесполезно – они полупрозрачные и в дырах, так что он всё равно меня видит. Я почти чувствую его усмешку, когда разворачиваюсь и иду на кухню.

Открываю двухстворчатый холодильник, цвета слоновой кости, пожелтевший от времени, с ручками под дерево, которые были модными ещё до рождения моих родителей.

На верхней полке стоит пластиковый кувшин с чем–то красным, наполовину съеденный батон хлеба и небольшая упаковка масла. Я вынимаю её и открываю: на поверхности видны следы от ножа и крошки. По краям контейнера растёт плесень. Я кладу его обратно, беру хлеб. Переворачиваю упаковку в руках и вижу внутри только зелёную плесень. Швыряю его обратно в холодильник, закрываю дверцу и ещё раз оглядываюсь.

Эта еда не свежая, но ей и не двадцать лет.

Этот дом, судя по тому, что я уже увидела, не особо уютный и не очень чистый, но и не выглядит заброшенным. Не похоже, что им пользуются подростки, которые только и делают, что пьют и упражняются в граффити, или сквоттеры, которые живут здесь изо дня в день.

В маленькой комнате по другую сторону кухни стоит стол – старый шестиместный Ethan Allen. Окна выходят на деревья позади дома, но я не подхожу ближе, чтобы разглядеть.

Я проверяю все окна и заднюю дверь, прежде чем пройти через кухню, снова через гостиную и направиться к прихожей.

Я начинаю подниматься по лестнице, набирая номер Аро, но прежде чем успеваю нажать вызов, сверху раздаётся скрип.

Я замираю.

Сжимая одной рукой перила, а другой – телефон, я прислушиваюсь.

Похоже на шаг.

Я напрягаю слух, ожидая повтора, но ничего не происходит.

Наверное, это розыгрыш.

Я слегка покачиваюсь на месте, потому что не хочу оставаться, но и последнее, чего я хочу, – это проглотить гордость и сбежать.

Это розыгрыш. Я делаю ещё один шаг, под ногой снова скрипит ступенька, я вздыхаю и продолжаю подъём. Дома скрипят. Может, это была просто лестница.

Наверху стены такие же пустые, если не считать пять закрытых дверей. Если кто–то и есть в доме, он за одной из них.

Я берусь за ручку двери слева, открываю и нахожу ванную. Включаю свет.

Там фарфоровая раковина, встроенные полки и ящики для хранения, а также ванна с душевой. Занавеска закрыта. Я не колеблюсь. Резко отодвигаю её, задерживая дыхание, и с облегчением обнаруживаю, что там пусто.

Перехожу в следующую комнату: за дверью оказывается бельевой шкаф, но всё, что в нём есть, – это старые доски с торчащими гвоздями и ручной пылесос. Причём, кажется, самый первый в истории.

Справа – спальня, пустая, кроме столика и стула в углу.

Никаких тёмных загадочных теней за занавесками. Никаких пятен крови на полу.

Я закрываю дверь, перехожу к следующей комнате, где есть кровать. Ура. И комод. И порванные постеры на стенах, большинство из которых я не могу разобрать – реклама фильмов? Групп?

Постельного белья нет, даже подушки, а я не настолько смелая. Лучше уж спать на полу, чем на немытом матрасе с неизвестной историей.

Закрыв дверь, я направляюсь к последней, не зная, что буду делать, если и там ничего.

Но когда я открываю дверь, меня встречает аромат цветов. Под кожей разливается тепло, волосы встают дыбом, и я вхожу, не успевая всё осознать.

Это комната парня, но пахнет она определённо не как у Хоука или моего брата. Пахнет шампунем, мамиными духами и свечами Джульетты.

В отличие от остальных, эта комната обставлена: односпальная кровать, чёрный деревянный комод в тон изголовью и прикроватная тумбочка у стены. Справа от меня, рядом с дверью в шкаф, стоит письменный стол со старым деревянным стулом, который, кажется, мог быть частью обеденного гарнитура внизу. За моей спиной, слева, книжная полка, а в углу по диагонали – кресло в стиле Честерфилд рядом со столом.

А прямо передо мной – окно. Снаружи трепещут листья, и сквозь ветки я вижу кирпич. Наверное, следующий дом по ту сторону дерева. Хм. У меня дома тоже есть дерево за окном спальни. Только в моей комнате – старой комнате мамы – вместо окна французские двери.

Я тянусь к выключателю, но когда щёлкаю им, ничего не происходит. Щёлкаю ещё несколько раз – безрезультатно. На прикроватной тумбочке стоит лампа, я подхожу, просовываю руку под абажур и поворачиваю переключатель. Мягкий свет наполняет комнату. Я уже собираюсь подойти к окну, но замечаю белые простыни на кровати. Откидываю их, осматриваю натяжную простыню – просто чтобы убедиться, что ничего странного нет.

Наклоняюсь ближе. Даже пахнет приятно. Я одобрительно мычу, чертовски благодарная. Наверное, этим и занималась Корал в доме. Стелила свежее бельё.

Значит, они не планировали никого здесь размещать, пока я сегодня вечером не вскочила в их пикап. Иначе комната была бы готова заранее. С чего такая перемена планов?

Стены цвета кофе с молоком, но видно, что они выцвели от времени и, вероятно, от солнечного света, что льётся через окна днём. Есть несколько тёмных пятен – там, где раньше висели картины.

Подходя к шкафу, я глубоко вдыхаю, ожидая чего угодно. Это последнее место, которое я ещё не проверила.

Но когда я открываю белую дверь, там висят только вещи. Никакого спрятавшегося шутника. Ни монстров, ни убийц пиратов.

Дом пуст.

Но я щурюсь, замечая кое–что. Это не мужская одежда.

Раздвигая вешалки, я провожу взглядом по джинсам, футболкам, трём классическим футболкам Gap – которые, кажется, перестали выпускать годы назад, – двум юбкам, нескольким топикам и одному шёлковому кроп–топу. Я достаю куртку, проводя пальцами по чёрной шерсти и большой оранжевой букве S на груди. Это такая же бомбер–куртка Пиратов, как у меня, но на рукаве этой – номер восемьдесят два.

И она настоящая. Моя школа больше такие не продаёт.

У нас есть всё необходимое…

Я качаю головой, вешаю куртку обратно в шкаф. Они, конечно, постарались на славу, чтобы поддерживать видимость городской легенды. Неужели они думают, что я поверю, будто это одежда Уинслет? Пиратки, которая, якобы, погибла во время Недели соперничества?

Я уже собираюсь закрыть дверь, но слышу звон колокольчиков и замираю.

Я застываю, прислушиваясь к одному особому рингтону, который не слышала целый год.

Тому, что настроен специально для Хантера.

Я отпускаю дверцу шкафа, сердце колотится, словно молот, с каждым выдохом.

Он любил колокольчики. Переливы звоночков.

Я поднимаю телефон, вижу его имя.

Провожу по экрану, подношу к уху.

– Тебе стоит вернуться домой, – говорит он.

Я закрываю глаза.

Давно не слышала его голос. Он тихий – настолько, что некоторые слова переходят в шёпот, – но всегда твёрдый. Подходя к окну, я слегка задираю подбородок, вглядываясь в тёмную ночь.

– Откуда ты знаешь, где я? – спрашиваю я.

Хантер молчит мгновение. И наконец повторяет:

– Тебе стоит вернуться домой.

– Тогда приезжай и забери меня.

Понятия не имею, что происходит или как он узнал, что я уехала из Шелбурн–Фоллз, но если он беспокоится и хочет, чтобы я была дома, пусть приедет сюда и заставит меня. У него был шанс ответить на звонок. Или на любое из моих сообщений.

– Где ты? – спрашиваю я. – Тебя больше нет у твоего деда.

Он жил у него в пригороде Чикаго, пока учился в Сент–Мэтте. Если он не учится там в этом году, то где он?

– Ты дома? – наседаю я. – Может, в укрытии Хоука, занимаешься онлайн?

Прячешься у всех под носом…

Хоук обнаружил Карнавальную Башню, и поскольку один из входов в неё – в «Глазури», мы можем легко туда попадать. Тем более что «Глазурь» сейчас открыта только летом, пока Куинн ещё учится в Нотр–Даме, и нам не нужно бояться, что она узнает и расскажет родителям.

Она сестра наших отцов, но мы не называем её тётей. Это странно. Всего на несколько лет старше нас, она для нас скорее как кузина.

Может, Хантер знает об этом месте, и там он всё это время был. Мне плевать.

– Ты теперь стал сильным? – дразню я. – Наконец–то вернулся, чтобы встретиться с нами?

– Думаешь, я всё ещё ношу обиду спустя год? – Хантер сохраняет низкий тон. – У меня теперь своя жизнь. Ты не настолько важна.

Листья колышутся на лёгком ветру, и я замечаю, что музыка снаружи давно стихла. В ухе слышен только его голос.

Приятно знать своё место. Как будто его молчание последние несколько месяцев было недостаточно красноречивым.

– Ты тоже, – говорю я ему. – Вы оба. Так что оставьте меня в покое.

Я остаюсь.

Он молчит несколько мгновений, и я ожидаю щелчка разъединившейся линии, но прежде чем это происходит, он говорит ещё раз:

– Ты не одна в этом доме.

Сердце пропускает удар, и он сбрасывает звонок.

Что?

Я напрягаюсь, прислушиваясь.

Но в доме тихо. Он просто пытается меня напугать. Если бы он действительно думал, что мне грозит опасность, он бы вытащил меня отсюда. Он может злиться по какой–то причине, но не позволил бы, чтобы мне причинили вред.

Неужели позволил бы?

Я замираю с большим пальцем над экраном телефона, погружаясь в приложение. Я не заглядывала туда весь год, пока он отсутствовал, потому что всегда думала, что знаю, где он, и быть каким–то сталкером – не круто.

Но я нажимаю на имя Хантера, и на карте внезапно появляется синяя точка – местоположение телефона, с которого он только что позвонил, – прямо рядом со мной.

Я приближаю карту, снова и снова, и перестаю дышать.

Поднимаю глаза и смотрю сквозь дерево за окном в тёмную комнату дома прямо напротив.

Он здесь.

Он в Уэстоне.