Глава 30. Дилан

Глупый мальчишка.

Если бы он повёл себя романтично и поцеловал меня, как следовало бы с самого начала, он бы сразу нашёл ключ. Но мой мужчина сразу полез под юбку и после этого уже не мог остановиться.

Не то чтобы я жаловалась.

– Я так тебя люблю, – снова говорю я ему.

Он накрывает мой рот поцелуем, грубым и глубоким, и стонет, целуя.

– Трахни меня жёстче, – всхлипываю я.

Он вжимает меня в клетку, я выгибаю спину, пока он трахает меня, ладони впиваются в сетку, а большие пальцы обхватывают мои предплечья, удерживая меня.

Его руки блуждают повсюду – по шее, по спине, сжимают грудь, потом ягодицы. Его хватка усиливается в моих волосах, член входит глубоко внутрь, и я делаю резкие, быстрые вдохи, задерживая каждый на несколько секунд.

– Вот здесь, – стону я снова и снова. – Вот так.

Он скользит внутрь и наружу, клетка раскачивается и гремит от силы, я запрокидываю голову и умоляю:

– Потрогай меня.

Он просовывает руку мне между бедер, круговыми движениями скользя пальцами по моему клитору.

– Вот так? – спрашивает он у меня, шепча на ухо.

Я киваю, в горле у меня пересохло. Я целую его в губы снова и снова, мои стоны становятся громче, и мне действительно все равно, кто услышит. Моя киска напрягается, сжимая его член, и он тихо рычит.

– Детка...

– Ты чувствуешь, как я кончаю?

– О да.

Мой оргазм поднимается все выше, пока... Я не замираю, чувствуя, как он собирается у меня между ног и внизу живота, льется дождем, не в силах остановиться.

– О, Хантер! – Кричу я, цепляясь за него, пока он толкается быстрее и жестче.

– Черт, – стонет он, сжимая мою грудь.

Оргазм наполняет все мое тело мурашками, и мои колени почти подгибаются, когда я повисаю на наручниках.

Он проводит большими пальцами по моим соскам.

– Мне нужно взять их в рот.

Я едва могу открыть глаза, когда чувствую, как он освобождает меня от наручников, разворачивает и поднимает, обхватив моими ногами свое тело.

Он садится на скамейку для гирь, и я сажусь на него верхом, беру его член в руку и возвращаю его внутрь себя.

Я седлаю его, покачивая бедрами длинными плавными волнами. Выгибаю спину, чувствуя, как волосы касаются моей задницы, когда он сосет мою грудь.

– Скажи это снова, – шепчет он.

– Я люблю тебя.

– Еще раз.

Я улыбаюсь.

– Я люблю тебя, Хантер. Я люблю тебя. Я люблю тебя...

Он рычит, поднимая мою голову и захватывая мой рот. Я оглядываюсь и вижу, как мы трахаемся в зеркале на стене. Он следит за моим взглядом, наблюдая, как я седлаю его.

Это мы. Мы всегда собирались быть такими.

– И я хочу сегодня спать в твоей постели, – говорю я.

Он откидывает голову назад.

– Да...

Звуки вырываются из его горла, нарастая, становясь глубже и жестче, и я двигаю телом, позволяя ему смотреть, прикасаться и брать все, что он захочет.

Его дыхание сбивается, каждый мускул под моими руками напрягается, и он дергается снова и снова.

И наконец он издает долгий, протяжный стон.

Я кладу голову ему на грудь, слыша у своего уха учащенное сердцебиение.

– Мне нравится смотреть, как ты кончаешь.

– И я люблю тебя, – отвечает он.

Я обнимаю его, и мне больно думать, что завтра меня вернут обратно. Я не знаю, вернётся ли он домой, но кажется, будто мы будем за тысячу миль друг от друга. Мне так нравилось, что он был рядом, и никакие правила нам не мешали.

А в конце концов мы окажемся ещё дальше друг от друга.

– Что? – спрашивает он.

Я смотрю на нас в зеркало и вижу, как он смотрит на меня в отражении.

– Просто уже боюсь следующего года, – говорю я ему. – Колледжа.

– А, да. Это. – Он проводит рукой по волосам. – Кейд всё испортил с моим заявлением в Чикагский университет, так что мне нужно это уладить.

Я обнимаю его крепче.

– Я люблю тебя, – говорит он, целуя меня в макушку. – И я горжусь тобой. Ты была прекрасна на том треке. Там твоё место.

Я улыбаюсь про себя. Что бы ни случилось, даже десять миль разлуки будут даваться тяжело, но я тоже иду к своим целям, и возвращение домой – это, наверное, свой плюс.

В любом случае, он меня любит, и у нас впереди зимние ночи, весенние дожди и летняя жара до следующей осени.

Я пытаюсь сглотнуть сухость во рту, и боль пронзает желудок.

– О боже, я умираю с голоду.

Я ничего не ела с сегодняшнего завтрака, который готовили отцы.

– В «Брейкерс»? – предлагает он.

Я киваю, и он подходит, обнимая меня, пока мы целуемся.

Я смотрю на полку, его губы всё ещё на моих.

– О, класс. Полотенца, – щебечу я.

Мне нужно привести себя в порядок перед едой.

Но он бросает взгляд на стопку с белыми полотенцами для футболистов и снова падает на скамью, смеясь. Я не знаю, почему.

***

Я оборачиваюсь, в последний раз окидывая взглядом спальню Уинслет. Не знаю, усну ли я здесь когда–нибудь снова, но знаю, что буду рядом. Хантер по–прежнему будет жить в соседнем доме, хоть и переезжает домой. Я уже мечтаю о воскресных днях, когда идёт дождь и нам хочется исчезнуть на пару часов где–то, где не будет тесного заднего сиденья. Но по этому дому я буду скучать.

И уж точно буду скучать по той клетке. Прошлая ночь была невероятной.

– Дилан, ты готова? – зовёт снизу Хантер.

На улице играет музыка – из чьей–то машины – и люди снуют в дом и из дома, ожидая, чтобы отвести меня к мосту и отпустить обратно к Пиратам.

– Почти! – кричу я в ответ.

Я смахиваю со стола записки – приберегла их напоследок, когда собирала все свои вещи. Забирать их из дома кажется неправильным. Они не мои, но Хоук захочет их увидеть, а кто–то оставил их здесь для меня, чтобы я нашла. Я их верну. Когда–нибудь.

Я запихиваю записки в рюкзак, проверяю, закрыто ли окно, и ещё раз окидываю взглядом комнату, выключая свет.

Закрываю дверь и ухожу, сбегая по лестнице. Хантер ловит меня в объятия, когда я влетаю в гостиную.

– Не хочу тебя отдавать, – шепчет он, нависая над моими губами.

Я целую его.

– Ты будешь у своих родителей, – говорю я, целуя снова, – и уже не по ту сторону реки.

– Но он будет с нами целыми днями, – добавляет Корал, проходя мимо с мусорным пакетом, чтобы вынести его на тротуар.

Я вздыхаю, глядя на Хантера, пока она выходит на крыльцо, а Мэйс и Коди заходят.

– Верно.

Он не возвращается в школу. У его команды ещё как минимум четыре игры, и он хочет быть здесь. Просто он здесь больше не живёт. Он едет домой, в свою комнату, и будет приезжать сюда на учёбу и тренировки.

– Ты точно не против такого решения? – спрашивает он.

– Оно правильное.

Бунтари ему подходят.

– Хантер! – орёт Фэрроу с улицы.

Хантер смотрит на дверь, потом снова на меня и целует мою макушку.

– Встретимся на улице.

Я отпускаю его, и Мэйс протягивает мне мой телефон.

– Вечеринка на Хэллоуин в пятницу после игры на катке, – говорит она мне. – Мы все вбили свои номера.

– Отлично. – Я убираю телефон. Уезжать легче, зная, что вернусь на игру Хантера через пять дней.

– Мне что–нибудь привезти? – спрашиваю я. Вряд ли я смогу раздобыть выпивку, но с пиццей я справлюсь отлично.

Корал снова входит в дом, уже без мусорного пакета.

– Можешь привезти своего папу.

Мэйс и Коди смеются, а я морщусь.

– Фу.

– Привози всю компанию, – говорит Корал. – Будет круто.

Коди снимает мою куртку Пиратов и протягивает мне.

– Я знаю, мы выиграли, но...

Я качаю головой.

– Оставь себе, – говорю я ей. – Мне нравится мысль, что она останется здесь, вообще–то. – Я оглядываюсь на них троих. – Передашь кому–нибудь другому, когда придёт время.

Я продеваю руки в лямки рюкзака и иду на кухню, проверяя, не осталось ли ещё что–то моё.

Я указываю на холодильник.

– Там осталась еда, которую я не могу забрать домой, так что угощайтесь.

– Ты что, свистнула футболку? – спрашивает Корал.

Я замираю, вспоминая футболку No Fear, которую нашла в шкафу. Я распахиваю куртку и смотрю.

– А что, нельзя? Она чья–то?

– Она была здесь, – говорит кто–то другой, и я вижу, как в дом заходит Арлет. – Одежда всегда была здесь.

Она останавливается рядом с остальными, и мы не особо общались, пока я была здесь. Хантер проследил, чтобы я знала: она полностью осознавала, с кем спит – с Кейдом.

– Наверное, что–то её должно остаться и в Фоллз, – говорит мне Арлет.

Я улыбаюсь, ценя это. Всё равно не думаю, что это была её одежда, но раз она ничья больше, то всё нормально.

– О, я забыла свой шлем. – Я разворачиваюсь и иду к кухонному столу.

– Я вынесу это, – говорит мне Мэйс, забирая мою другую сумку.

– Спасибо!

Они все выходят на улицу, а я хватаю шлем, который принёс Ной – ключи от его байка я уже вернула Фэрроу. Подхожу к двери на лестницу, прокручивая в голове список.

– Телефон, шлем, вибратор...

Я начинаю закрывать дверь, но вовремя поднимаю взгляд.

Нет, не на левую сторону, где виднеются отметки роста Дикона и Конора. Я замечаю кое–что на дверном косяке, но на этот раз справа. Я распахиваю дверь пошире и достаю телефон, включая фонарик.

– Я готов, если ты готова, – говорит Хантер, подходя ко мне.

Я осматриваю ряд отметок – такие же, как слева. Ещё одна запись роста. Ещё один брат?

Хантер подходит ближе.

– Что это?

– Думаю, мы кое–что упустили, – говорю я ему.

Я читаю имя, выведенное угловатым, наклонным почерком.

– «Манас»?

Он вглядывается внимательнее.

– Он был старше.

– Откуда ты знаешь?

– Лишний слой краски, – отвечает он. – Или два. Смотри.

Он забирает у меня телефон, направляя свет ниже, на внутреннюю сторону косяка, и я вижу, что самые ранние отметки едва процарапаны по дереву, но с каждым годом взросления Манаса они становятся всё глубже. Я смотрю на отметины Дикона и Конора – они выглядят более отчётливо. Их покрывает на один–два слоя краски меньше.

Я смотрю на Хантера.

– Трое братьев?

Он качает головой.

– Не обязательно. Мог быть кто–то, кто жил здесь раньше.

Но что–то начинает распутываться у меня в голове.

– Вы сказали «они».

Бастьен посмотрел на меня.

– Вы сказали: «Кое–кто из нас любит думать, что она сбежала от них».

Если Конор действительно мёртв, а остался только Дикон, то кто ещё...

Я быстро моргаю, глядя на пол кухни, и это чувство начинает складываться в единую картину. Я не знаю, куда ведут мои мысли, но чувствую – это правильно.

Я бросаю рюкзак и бегу наверх с телефоном.

– Дилан! – кричит Хантер.

Он бежит за мной, следом, когда я открываю дверь на чердак и взлетаю по деревянным ступеням на третий этаж.

Я не ищу лампу или выключатель – солнечный осенний день за окнами заливает всё светом.

Здесь стоит кровать – довольно большая, идеально заправленная простынями, подушками и одеялом, аккуратно подоткнутым под матрас. Я вижу кресло–качалку у окна, лак на дереве давно стёрся и выцвел, и верёвку, привязанную к одной из перекладин спинки, другой конец исчезает за окном.

Рядом стоит тумбочка, я подхожу, открываю её, но вижу только висячий замок. Дужка замкнута, ключа нет.

Вспомнив про ключ с могилы, я достаю его из кармана и пробую вставить. Не подходит.

Я прячу ключ обратно в джинсы и бросаю замок в ящик.

На чердаке больше ничего нет.

Ни пустых бутылок из–под алкоголя, ни презервативов, ни коробок из–под пиццы, ни граффити. Аро была права. Бунтари не оскверняют этот дом.

Позади меня раздаётся скрип, я оглядываюсь через плечо и вижу, как Хантер проверяет заперто ли окно. Половица под ним снова скрипит, когда он переступает с ноги на ногу.

Я пересекаю комнату, направляясь к нему.

– Стой.

Он поворачивается ко мне, я слегка отодвигаю его в сторону, приседаю и поднимаю половицу. Внутри лежит газета, я вытаскиваю её и раскрываю.

Оттуда высыпаются фотографии. Хантер наклоняется и подбирает их. Я встаю, рассматривая их вместе с ним.

Двое темноволосых мальчиков, один плачет, а другой смотрит в камеру большими голубыми глазами. Один возраст, одинаковые лица.

– Близнецы, – шепчет Хантер.

На другом снимке женщина за столиком для пикника на улице. На ней простое платье, стол уставлен едой. Дикону и Конору на вид лет тринадцать, они сидят на скамейке.

– Близнецы, – говорю я, указывая на мальчиков и догадываясь, что Дикон – тот, кто и на этом фото выглядит чем–то разозлённым. – Дикон. Конор. – Затем я указываю на парня постарше, сидящего на краю стола, лет шестнадцати. Чёрные волосы, карие глаза. – Манас.

На Манасе та самая футболка No Fear, что сейчас на мне.

– О боже, – выдыхаю я. – Здесь с ней были двое братьев, но не близнецы. Конор действительно умер.

Он покончил с собой.

Я встречаюсь взглядом с Хантером.

– Переписывались не Конор и Дикон. Это были Дикон и Манас.

Не знаю, рассказывали ли Хоук или Кейд Хантеру, но он не просит объяснений.

Братья, которые охотились за ней, – это близнец, который выжил, и старший брат.

Я смотрю на Манаса на фото. Он тот самый из записок, кто спускается с чердака.

Что–то в том, как он сидит на краю стола на фото, точно как...

– Ваши родители были рядом? – спросила я Бастьена.

– Нет. – Он покачал головой. – Но я всё равно не мог приходить и уходить, когда хочу. Братья.

Младшие.

Я изучаю газету, вижу заголовок о наводнении в ту ночь, когда она, вероятно, исчезла.

На меня смотрит фотография воды, разлившейся по берегам реки и затопившей улицы в районе фабрик, а в голове вспыхивают образы.

Сидит на краю стола, точно как...

Точно как он облокачивается на свой стол в школе.

– О боже, – шепчу я.

Он осветлил волосы до тёмно–каштанового, и он старше, чем на этом фото, на двадцать пять лет, но это он.

– Можно заехать в школу? – спрашиваю я Хантера.

Он кивает.

– Да.

Я быстро фотографирую газету и снимки для Хоука и кладу всё обратно, где нашла. Телефоны, записки... кто–то подбрасывает нам улики.

Но они дали нам не эти вещи. Я оставлю их здесь.

Мы спешим в школу, Хантер проводит меня через автомастерскую. Ворота легко приподнимаются – мы проскальзываем внутрь и сразу бежим наверх.

Хантер берёт меня за руку, ведёт, и мы останавливаемся у кабинета Бастьена. Дверь распахнута настежь.

Но ещё до того, как я вхожу, я вижу – здесь что–то не так. Мы заходим, медленно осознавая голые стены, пустой стол и чистую доску. Нет лампы. Нет коробки с маркерами или ручками. Никаких плакатов с работами учеников на стенах.

Будто комната всегда была заброшена.

– Его нет, – говорю я.

Он знал, что я догадаюсь, кто он?

Или он боялся чего–то другого?

– Что это? – спрашивает Хантер.

Я смотрю, как он поднимает конверт с моей парты в первом ряду. Я подхожу и замечаю, что на всех партах лежат конверты.

Я беру тот, что в руке Хантера, и вижу на нём моё имя и домашний адрес.

– Письма, – говорю я ему. – Письма, которые мы писали родителям... которые никто не собирался отправлять.

Он снова смотрит на лицевую сторону, затем переворачивает. – «Вскрыть через двадцать два года», – читает он.

Я смотрю на надпись, которую не писала, на оборотной стороне клапана. Двадцать два года?

Он проходит между партами, поднимает ещё несколько.

– На всех так написано.

Я оглядываюсь, надеясь найти ещё какую–нибудь зацепку. Почему он ушёл? Он виноват?

Дикон с ним?

Должно быть, они оставили коньяк на могиле Конора. Новый Орлеан.

Хантер снова подходит ко мне.

– Открой письмо сейчас.

– Я знаю, что там написано, – говорю я ему. – Я это писала.

– Тогда почему он хочет, чтобы его открыли через двадцать два года?

Я вспоминаю его лекции о соперничестве и дискуссии о гордости сообщества и о том, что мы увековечиваем из поколения в поколение.

– Потому что мы писали их не своим родителям, – наконец понимаю я. – Мы писали их себе, будущим родителям. Потому что мы меняемся.

Как, наверное, изменились мои родители и его. Мой папа был очень похож на меня. Теперь эта мысль пугает его.

– Но почему не двадцать? – настаивает он. – Почему двадцать два?

– Потому что он... – я сглатываю и качаю головой. – Потому что он потерял её двадцать два года назад.

Он хочет, чтобы нам было за сорок, как ему сейчас.

Я складываю конверт и засовываю его в карман, в последний раз покидая класс.

Хантер берёт меня за руки, пока мы идём по коридору.

– Думаешь, он вернётся? – спрашивает он.

– Надеюсь, что нет.

Но я говорю это с лёгкой улыбкой. Если он в чём–то виновен, мне бы хотелось узнать больше, прежде чем желать его поимки.

А если он виновен в её исчезновении – или смерти, – то они с Диконом опасны. Лучше бы их не было рядом.

Кажется, я буду немного скучать по мистеру Бастьену.

Но вот Манас Доран мне бы вряд ли понравился.

Хантер обхватывает меня руками и поднимает, неся по коридору.

– На мою игру в пятницу тебе нужна экипировка Бунтарей.

Я стону.

– О, ты уверен?

Может, у Аро есть футболка, которую я могла бы одолжить, но всё же...

Он смеётся, прижимаясь лбом к моему лбу.

– Я сделаю так, чтобы оно того стоило.

Бабочки порхают у меня в животе, когда я думаю о костюме, в который смогу переодеться на вечеринку в честь Хэллоуина после игры. Выиграет он или проиграет, у него будет хорошая ночь.