Глава 29. Хантер

Кейд везёт нас обратно в Уэстон, и я не знаю, почему позволил ему вести мою машину. Даже не знаю, зачем он попросил. Он ненавидит старые вещи.

– Это что, реальное радио? – Он нажимает на кнопки, стрелка мечется влево–вправо в поисках музыки. – Не типа спутникового радио или чего–то такого?

Он смотрит на меня с выражением, в котором смешались недоумение и неверие. Я тихо трясусь от смеха и смотрю в окно.

– Зато сиденья в виде дивана полезные, – добавляет он игривым тоном.

Да, полезные.

Мы едем обратно через город и катимся по Хай–стрит к реке.

– Почему ты её не подождал? – спрашивает он.

– Она будет праздновать. – Я достаю телефон и начинаю листать. – Там её друзья и семья.

– Ты её друг, – указывает он на очевидное, – и её семья.

Я поворачиваюсь к нему.

– Меня не пригласили.

– Её парню не нужно приглашение.

– Я ей не парень.

Я не хочу звучать побеждённым, но она никого не посылала с сообщением, не просила встретить её в Фоллз. Она сказала, что задержится. И всё. Это я сам решил, что хочу быть там для неё. Она не просила.

– Хантер... – укоряет он.

Но я перебиваю его.

– Слушай, я знаю, хорошо? Но я также знаю, что дважды сказал ей, что люблю её, а она не ответила тем же. Чем бы мы, чёрт возьми, ни занимались, это сбивает её с толку или что–то в этом роде. Я буду бороться с ней в другой день. Не сегодня. Сегодня слишком хороший день для этого.

Она выглядела невероятно на том треке.

Но если бы она чувствовала то же, что и я, она бы сказала.

– Девушки не любят бегать за парнем, – бормочет он. – Вот и всё, что я говорю.

Я тру лоб и выдыхаю.

– А ты зачем со мной возвращаешься?

Я звучу раздражённо и надеюсь, что он заметит.

Но он просто ухмыляется.

– Как там её зовут? Арлет?

О, чёрт, нет.

– Нам нужно поговорить об этом, – говорю я жёстко.

Но он просто смеётся.

– Я не собирался делать это в твоей постели.

– Херня.

– Она начала распускать руки, – говорит он мне, – а когда узнала, что я не ты, ей, похоже, было всё равно, и мне, кстати, тоже.

– И ты решил трахнуться в моей комнате в надежде, что Дилан увидит?

Это не вопрос.

Он просто пожимает плечами и одновременно морщится.

– Ты же знаешь, я не думаю, – объясняет он. – Я больше так не буду?

Чёрт возьми, конечно, не будешь. Козёл.

Но... разборки с Дилан по этому поводу закончились довольно круто, так что я не могу слишком жаловаться. Я снова вижу её на заднем сиденье своей машины, чувствую, как вхожу в неё в первый раз. Как её дыхание дрожало о моё тело...

Я унесу это воспоминание с собой в могилу. Никогда его не отпущу.

Приятно знать, что Кейд на моей стороне. Он хочет, чтобы я любил её.

Мы едем по Фронтадж–роуд к мосту, и я вижу на телефоне уведомление о письме от Роберта Картриджа из Университета Кларка.

Я открываю вложение, на телефоне загружается эссе, которое подал Кейд.

Я знал, что Картридж удивится, почему у меня его нет, когда я отправил ему письмо с просьбой прислать копию, так что я придумал историю про взлом. Надеялся, что ему не понадобятся подробности.

На экране появляется эссе Кейда, и я уже готов скачать и сохранить на потом, но первая строка привлекает моё внимание.

Он заключил меня в новую тюрьму.

Я смотрю на Кейда, потом снова на телефон – он прибавляет громкость музыки.

Это то, что он делает со всеми нами, – читаю я в эссе. – Прячет нас. Запирает. Как все свои маленькие сокровища.

И нас так много. Он хватал нас, толкал, сжимал, гнул, рвал и даже кусал, но со мной он делал это чаще, чем с другими, потому что я – его любимая.

Или была когда–то.

Я щурюсь, не уверен, хочу ли читать дальше. Звучит немного жутко. Он это написал?

Я помню это чувство, знаешь? Я видела, как он облизывал пальцы и проводил ими по моей коже, касаясь меня, переворачивая, часами разглядывая. Улыбался, покусывая губы, и смотрел на меня с восхищением в глазах.

Я уносила его далеко. Туда, куда он мог попасть только в мыслях, но он там бывал, и этого было достаточно.

И я была не просто одна из. Он выбирал меня часто. Из всех нас я была той, кого он чаще всего прятал в своих простынях после долгой ночи, когда слишком уставал, чтобы отпустить. Он зашивал мои раны. Сшивал мой хребет. Обматывал меня лентой, чтобы я держалась. Он любил меня. Каждый шрам, что он оставил, был тому доказательством.

Но это не могло длиться вечно. Новое становится старым. Привычное – скучным. Он начал запирать меня в тёмных местах, где нельзя было пошевелиться. Разве он не знал, что мне нужен воздух? Шло время, я начала гнить, но иногда мельком видела его. Когда он поднимал крышку футляра. Когда открывал дверь. Врывался свет, прохладный воздух касался меня, и он проводил руками по всему пространству, выискивая то, что утолит его голод. Но меня он больше не выбирал.

– Что ты читаешь? – спрашивает Кейд.

Я краем глаза вижу, как он смотрит на меня, и проходит минута, прежде чем я проглатываю ком в горле.

– Э–э, это исследование о деревьях гинкго и их влиянии на...

– Забудь, – стонет он. – Господи.

Я продолжаю читать.

Я не видела его очень долго.

Но я слышала его. Смех, крики, музыку и драки... Жизнь моего мальчика продолжалась, и хотя его голос стал ниже, я знала – он не покинул меня. Этот факт подтвердился, когда однажды он вытащил нас всех из шкафа, и я подумала: может, он нас отпустит. Может, отдаст кому–то новому или перенесёт в другую часть дома.

Это написано от лица предмета, а не человека. Я слегка выдыхаю.

Но он не отнёс нас в новую комнату. Он поместил нас в новую клетку – стальную, холодную и твёрдую, – но, как ни странно, это было не хуже.

Какое–то время я могла видеть его сквозь вентиляцию, когда он лежал на кровати и держал в руке телефон. Мне нравилось за ним наблюдать. Он нашёл новый способ наслаждаться нами так, чтобы никто не знал. Он листал, я смотрела, он не улыбался, и я пялилась на его большой палец, снова и снова скользящий по экрану.

Снова и снова, и снова.

Он не улыбался. Он не смеялся. Он не дрался. Он просто тапал.

Тап, тап, тап.

Пришло лето, и сквозь вентиляцию в моей тюрьме я почувствовала запах цветов. Он открыл окно, и внутрь залетела муха. Мы с остальными обожали тепло и проблески солнца. Его подолгу не было, но иногда снаружи играла музыка, а иногда он вообще не возвращался домой, но мы слушали мир, даже когда его маленькая сестра заходила и раскладывала новые футболки на его кровати. Она уходила. Мы оставались. Муха оставалась.

Жуж–жуж–жуж.

Это шкафчики в его комнате. Холодные, стальные, твёрдые. Вентиляция. То, что внутри шкафчиков, рассказывает историю.

Он заполнил мою клетку новыми маленькими секретами, запер дверь и начал складывать ещё больше нас, кого хотел спрятать, в клетку рядом. Я слышала крики – рвань и слёзы – и он ругался, злился. Дверца клетки захлопывалась, он бил по нашему ящику, рычал, а потом вылетал из комнаты. Где тот, кто похож на него? Тот, с кем он дрался? Я так давно его не видела.

По телевизору шли футбольные матчи. Друзья смеялись и разговаривали с ним в его комнате. Они вопили и хлопали, в воздухе витал аппетитный запах, напоминающий мне тот, что когда–то был на одной из моих частей. Пицца. Он всё ещё не смеётся, но ему нравится футбол.

Хлоп, хлоп, хлоп.

Сейчас холодно. Так темно. Я чувствую запах снега. Он заходит поздно, налетает на мою клетку, и мне страшно. Он ранен? Он сделает мне больно? Он тяжело дышит, слегка скулит. Бьёт по моей клетке. В вентиляции видны кусочки его лица, и он выглядит так, будто ему больно. Он теперь такой большой. Взрослый. Я всё пропустила. Почему он такой грустный? Я могу помочь. Я здесь. Я не вижу крови. Он пьёт из бутылки, будто его мучает жажда.

Грл, грл, грл.

Я сжимаю челюсть, пытаясь сдержать слёзы, пока читаю.

Снова весна. У него новые друзья. Много друзей. Он кажется счастливым, и я чувствую запах и слушаю, потому что они пахнут красиво и звучат мягко, и он тоже трогает их. Лижет, кусает, хватает и гнёт. Они не много говорят. Они играют на его кровати, спинка мерно стучит о стену.

Стук, стук, стук.

Лето продолжается. Всё то же самое, всё время. Иногда наши дверцы открываются, и некоторые из нас исчезают и не возвращаются. Куда он нас уносит? Некоторые из нас остаются. Я теряю его из виду, но слышу, как он пьёт и падает на кровать, и время от времени слышу стук о стену.

Глоток, глоток, грохот.

Стук, глоток, грохот.

Глоток, стук, стук.

Глоток, стук, грохот.

Он меня больше не любит. Я хочу быть любимой. Я хочу уйти. Путешествовать. Быть в рюкзаках в поезде. На полке в книжном на тротуаре. На пледе для пикника в Центральном парке. Почему он меня не отпускает? Я не могу выносить, как он забывает, как близок к счастью, если бы просто открыл мою дверь.

А потом...

Он открывает.

Я понимаю: это книга. Он хранит книги в этих шкафчиках.

Ночь, дом тих, клетка распахивается. Он сгребает нас всех в сумку, затягивает её и несёт вниз, на улицу. Я чувствую запах свежескошенной травы, слышу фейерверки вдалеке и ощущаю вздохи других в сумке рядом со мной. Они счастливы, что о них вспомнили.

Куда он нас несёт?

Когда сумка снова открывается, он запускает руку и вытаскивает стопки, запихивая нас на полки.

Полки! Мы увидим проходящих мимо людей. Они будут смотреть на нас, и даже если никогда больше не коснутся, я мечтаю быть частью мира. Быть видимой. Замеченной.

Одну из нас рвут, страницы разлетаются по траве. Мы всё ещё на улице. Что это за полка?

Он помещает нас внутрь, закрывает дверцу, и я вижу его сквозь стекло. Мне не нравится, как он на нас смотрит. Будто ему больно. Почему?

Если он меня любит, зачем прятал? Почему ему было стыдно? Это прощание?

Он исчезает, и через мгновение кто–то другой подходит и выбирает книгу. Забирает её и оставляет другую на её месте, и я понимаю – это место для обмена историями.

Но мой мальчик не взял ни одной из тех книг, что уже были здесь. Он не взял ничего нового. Почему?

А потом, внезапно, он снова здесь. Открывает стеклянную дверцу, вытаскивает меня обратно – только меня – и я знаю: для него я не новая. Он обращался со мной грубо, помечал меня, гнул, но он вспоминает, как любил меня. Как не может меня отпустить, и как я научила его многим вещам.

Например, насколько умопомрачительно огромно пространство. Безбрежно! Грандиозно!

Что дельфины – второй по разумности вид на Земле, уступая только мышам.

Что цифровые часы на самом деле довольно прикольные.

Что ответ на смысл жизни – сорок два, и что полотенце – самая полезная вещь, которая может быть у любого путешественника в космосе.

Я смеюсь, встречаясь взглядом с Кейдом, который смотрит на меня как на сумасшедшего.

– Гинкго – это просто какая–то дичь, – бормочет он.

Это «Автостопом по галактике». Об этой книге говорится в эссе. Думаю, наш отец согласился бы, что полотенце всегда полезно.

Я – часть его, и он ещё не может попрощаться.

Может, было бы лучше остаться на полке бесплатной библиотеки. Сидеть на чьём–то журнальном столике три месяца, впитывая запах сигарет и пересматривая «Друзей», пока вокруг разбросаны выпуски Cosmo и Golf Digest.

Но, возможно, я бы отправилась в Африку, или Париж, или на корабль в море, так что я благодарна, что некоторые из нас остались на маленькой книжной полке, и желаю им удачи в их путешествиях.

Но мой мальчик всё ещё нуждается во мне. Мои путешествия подождут, потому что я проживу намного дольше, чем он.

Он сжимает меня в кулаке, и время от времени я чувствую каплю воды с его лица, когда мы возвращаемся домой.

Кап, кап, кап.

Я отворачиваюсь к окну, чтобы он не видел моих глаз. Он отправил это с моим заявлением. С моим. Не со своим. Он не хотел, чтобы кто–то знал это о нём. Я подношу большой палец к уголку глаза, вытирая влагу.

Мне не нужно, чтобы он мне что–то объяснял, но я рад, что прочитал это. Он так много скрывает, что я привыкаю думать, будто он не сложный или никогда не чувствует боли. Он отмахнётся, если я заведу об этом речь, но я рад, что знаю это. Нам не обязательно это обсуждать. По крайней мере, пока.

– Это кто? – спрашивает он.

Я смотрю вперёд, пока он едет по мосту, и вижу девушку, стоящую на парапете. Нужен чёртов забор. У большинства мостов он есть.

Белые волосы развеваются на ветру.

– Это та девчонка, Дитрих, – говорю я ему. – Останови на секунду.

Он вздыхает, нетерпеливо, но подъезжает к обочине и останавливается.

– Томасин, – зову я.

Она не оборачивается, просто смотрит вниз на воду, одетая в джинсовые шорты, чёрные леггинсы под ними и большую жёлтую толстовку.

– Томми, – зову я её по прозвищу.

Она поворачивается и смотрит на нас через плечо. Выражение её лица не меняется.

– Ты что делаешь? – спрашиваю я.

Она не отвечает, просто смотрит на нас.

– Тебя подвезти? – настаиваю я.

Она не реагирует, и я пытаюсь разглядеть, есть ли у неё наушники, но тут слышу Кейда рядом.

– Слезай, – медленно цедит он.

И становится очень тихо.

Я смотрю на него – его взгляд чуть повёрнут в её сторону, но он суров.

Я снова смотрю на неё, она начинает поворачиваться, но вдруг покачивается. Я хватаюсь за ручку двери, чувствую, как Кейд дёргается, но она вскидывает руки, кружится и спрыгивает обратно на улицу рядом с моей машиной.

Я тяжело дышу, пульс бешено колотится. Она криво улыбается и идёт обратно, туда, откуда мы приехали – в сторону Фоллз.

– Чёрт, – бормочу я, тихо смеясь.

Смотрю на Кейда, но он не улыбается. С пустыми глазами он переключает передачу и жмёт на газ – от хорошего настроения не осталось и следа.

Залезая в бардачок, я достаю монетку и кидаю её с моста, пока мы въезжаем в Уэстон.

К тому времени, как мы добираемся до школы, парковка забита. Большинство здесь уже пару часов, мы заходим и находим спортзал набитым битком. Люди танцуют, кругом столы, шарики и всё, что смогли предоставить родители, и я замечаю Фэрроу и Констина у напитков.

Удивительно, но они в костюмах, что беспокоит меня больше, чем я когда–либо признаю. Они уже не выглядят как ученики.

Через год они будут далеки от этого, если Дьюитт прав.

Наряд Констина – чёрный, включая рубашку, а рубашка Фэрроу белая, как у меня. Галстуков ни на ком нет.

Я подхожу, и они косятся на моего брата рядом со мной. Понимаю: прошлой ночью привести его сюда было нормально, но, возможно, не стоит делать это дважды.

В любом случае Кейд протягивает руку Фэрроу – мы все трезвы.

– Без обид, – говорит Кейд.

Фэрроу криво усмехается и пожимает ему руку.

– О, обид полно, но... не сегодня. Добро пожаловать.

Кейд доволен, замечает Арлет справа и идёт к ней, а Констин направляется на танцпол.

– Так что в понедельник? – спрашивает Фэрроу, когда мы остаёмся одни.

Я подхожу ближе.

– Думаю, мне нужно домой. – Я смотрю в толпу вместе с ним. – Я пропускаю, как растёт моя маленькая сестра. И мне нужен мой брат.

Теперь, когда я знаю, что он хочет, чтобы я был рядом, и всегда этого хотел, мне нужно наверстать упущенное.

Я пытаюсь сдержать ухмылку.

– Конечно, буду скучать по соседству с тобой... и по...

Я смотрю на него, он усмехается.

– Только попробуй назвать меня дядей.

Мы смеёмся, правда наконец–то вышла наружу. Он сын Киарана. Думаю, мой дед не знал до тех пор, пока Фэрроу не повзрослел, иначе он бы вырастил его, и Фэрроу был бы в нашей жизни с самого начала.

– Когда ты понял, что я знаю? – спрашиваю я его.

– Каждый раз, когда ты слишком пристально смотрел на ту фотографию.

– Сходство поразительное, – признаю я, вспоминая фото в парикмахерской. – Думаешь, если мы просто пригласим тебя на ужин, мама догадается?

Он улыбается, выглядя развлечённым, но потом его лицо становится серьёзным.

– Не говори ей.

Я смотрю на него.

Кто–то должен ей сказать.

– Это не моё дело, – указываю я. – Твоё и Киарана, но ей нужно знать.

Моя мама выросла практически одна. Она была бы счастлива узнать, что у неё есть брат. Я не могу вечно скрывать от неё такое.

Но Фэрроу качает головой.

– Моё существование не сделает её жизнь лучше.

Я смотрю на него, как его выражение меняется с серьёзного на мрачное, и понимаю – он не хочет усложнять ей жизнь. Думает, что станет обузой, и это небезосновательное беспокойство, учитывая, как он зарабатывает деньги. Учитывая, что он идёт по стопам отца.

Но мама должна решать это сама. Она умеет говорить «нет» тому, чего не хочет.

В этот момент Фэрроу дергает подбородком, и я слежу за его взглядом: в двери спортзала входит Дилан.

Всё моё тело вибрирует под кожей, и то, о чём мы говорили, мгновенно забывается.

Она входит: Корал, Мэйс и Коди следуют за ней. Они уходят танцевать, но она остаётся у входа, разглаживая неровности в волосах, остатки локонов всё ещё видны.

Широко раскрыв глаза, она оглядывается, теребя маленькую сумочку на запястье, и, когда видит меня, улыбается.

У меня ноет в груди.

Платье почти не оставляет простора для воображения, обрисовывая изгибы её груди в облегающей ткани, глубокое и широкое декольте. Я вижу, что спина у неё почти открыта, а ноги длинные и стройные, и я улыбаюсь, замечая кеды у неё на ногах.

Она переводит взгляд влево, и я смотрю, за кем она наблюдает.

Кейд стоит с Арлет, склоняясь к ней с ухмылкой.

Дилан не двигается ко мне.

Она идёт к нему.

Я дышу спокойно и медленно – так медленно – наблюдая, как она подходит и сжимает его плечо. Он оборачивается, выглядит удивлённым, и я вижу, как она наклоняется, чтобы что–то шепнуть ему на ухо.

Я сжимаю челюсть.

Он улыбается и берёт её за руку, ведя на танцпол.

– Я сейчас её через колено перегну, – цедит Фэрроу сквозь зубы.

Я смотрю, как они танцуют: мой брат держит её, она обнимает его и снова шепчет ему на ухо, на этот раз дольше, и широкая улыбка расплывается по его лицу.

Я делаю шаг, собираясь подойти, но тут они двигаются, она берёт его за руку и ведёт к другой двери.

Что, чёрт возьми, только что произошло?

Они исчезают, двери закрываются, Фэрроу ставит стакан.

– Ладно, сегодня вечером мы его отмудохаем.

Я кладу руку ему на грудь, останавливая.

– Жди здесь.

Оставляя его на месте, я срываюсь, бросаясь за Дилан и братом. Меня тошнит от этого дерьма. Утром она сидела у меня на члене, а теперь игнорирует. Я толкаю двери, смотрю в обе стороны и вижу, как слева закрывается дверь на лестницу.

Я бегу к ней, распахиваю и смотрю вниз, слыша, как хлопают другие двери. Ну, они не уходят. Какого чёрта они там делают внизу?

Я скрежещу зубами, чувствуя, что хочу что–то ими разорвать.

Я спускаюсь, открываю двери на нижний этаж и направляюсь к автомастерской слева.

Но тут из мастерской в коридор выходит Кейд и, улыбаясь, идёт ко мне.

– Что происходит? – спрашиваю я.

Он не отвечает. Просто залезает рукой в мой нагрудный карман, что–то ища.

– Ты чего? – выпаливаю я.

Он вытаскивает мои ключи.

– Одолжу твою машину на час, – говорит он. – Ты в ближайшее время никуда не уедешь.

Его глаза вспыхивают в сторону комнаты, из которой он только что вышел – без Дилан – на лице озорная ухмылка.

– Вернусь позже, – говорит он мне. – Веселись там.

Что?

Он уходит, а я смотрю на дверь автомастерской.

Дилан там? Ради меня?

Я почти начинаю улыбаться, но тут до меня доходит, чем он собирается заняться, пока оставляет меня здесь с ней.

– Эй, не трахайся в моей машине! – ору я ему вслед.

Он высовывает голову обратно из двери на лестницу.

– Тогда можно я твою комнату использую?

Я тяжело вздыхаю и направляюсь к автомастерской.

– Трахайся в машине.

– Спасибо!

Я качаю головой и захожу в тёмную автомастерскую, оглядывая машины, верстаки, но не вижу Дилан. Ворота закрыты, но дверь, ведущая в «клетку» с тренажёрами, распахнута настежь. Внутри темноты мерцает свет, я приближаюсь к двери, и у меня перехватывает дыхание, когда появляется Дилан.

Она внутри клетки, между блочным тренажёром и жимом лёжа, прижатая к сетке рабице, запястья скованы над головой. Я смотрю на наручники – мои наручники, которые она, должно быть, стащила у меня из комнаты сегодня вечером – и тихо приближаюсь к нашей заложнице–Пиратке в её последнюю ночь здесь.

– Хантер? – спрашивает она, чувствуя меня.

Волосы струятся по спине, я смотрю на пальцы, сжимающие сетку. Её телефон лежит на тренажёре слева от меня, на экране приложение с мерцающим светом свечи.

Кейд видел её такой? Ай–яй–яй...

Скользя руками вверх по её платью, я прижимаю её задницу к себе и шепчу на ухо:

– А если бы тебя нашёл кто–то другой?

Но, думаю, поэтому она и взяла с собой Кейда. Чтобы заманить меня и убедиться, что до меня сюда никто не войдёт.

Я исследую её тело, вижу, как мурашки покрывают её руки, когда я глажу тонкую ткань между её ног. Её голые бёдра прикрыты только тонкой ниточкой стрингов, и я продолжаю скользить рукой вверх по ее обнажённой спине.

Мой член упирается в штаны.

– Где ключ?

Она стонет, запрокидывая голову.

– Где–то на мне.

Чёрт.

Я опускаюсь на колени, снимаю с неё туфли и переворачиваю, проверяя, не выпадет ли что–нибудь. Оставив её босой, я покрываю поцелуями ее ноги, поднимаясь вверх, и облизываю заднюю поверхность бёдер, касаясь каждого доступного дюйма.

Вставая, я забираюсь руками выше по платью, по животу, прежде чем запустить пальцы в её волосы на затылке. Она тяжело дышит, я сжимаю в кулак ее волосы, оттягивая её голову назад и покусывая её губы. Кусаю и целую, расстёгивая другой рукой молнию на спине.

– Где, чёрт возьми, ключ, детка? – бормочу я.

Она просто улыбается.

Я отстраняюсь от её губ и забираюсь руками внутрь платья, сжимая её грудь.

Она стонет, и я смотрю ей в глаза. Она смотрит в ответ, и я не отвожу взгляда, когда срываю одну из бретелек с её плеча. В её глазах вспыхивает огонь, и я делаю то же самое, чёрт возьми, с другой.

Платье падает, оседая лужей у её ног, и я позволяю глазам скользнуть вверх по её телу, скованному наручниками. Мой член пульсирует.

– Это ужасно опасно, – дразнит она, когда я просовываю палец под нитку её стрингов. – Кто–нибудь войдёт.

– Тогда дай мне ключ.

Я стягиваю трусики вниз по её заднице.

Всё, что она говорит:

– Ты так близко.

Я наматываю нитку на пальцы и дёргаю, срывая стринги с её тела.

Она вздрагивает со всхлипом, я хватаю её за бёдра, прижимая задницу к своему паху, и кусаю мочку уха, массируя грудь.

Кто–то, блин, войдёт. Это не смешно. Правда не смешно. Я точно знаю, что члены команды любят приводить сюда своих подружек, чтобы развлечься. Где, чёрт возьми, ключ? Она голая. Мне просто нужно снять наручники, и я отведу её в одну из машин в автомастерской или в раздевалку, в одну из душевых кабинок.

Я отступаю от неё и выхожу из клетки, любуясь видом её длинных каштановых волос, спадающих на спину, переходящую в красивую талию и великолепную задницу.

Обойдя кругом, я оказываюсь с другой стороны и смотрю на неё, впитывая её тело и влажные губы.

Она прижимается к сетке, соски выглядывают сквозь ромбики узора.

– Мне здесь нравится, – шепчет она. – Мой последний шанс увидеть это, прежде чем ты вернёшь меня завтра.

Я наклоняюсь и облизываю ее сосок, прежде чем поймать его зубами. Она взволнованно ахает, цепляясь за решетку и прижимаясь к ней всем телом. Я целую ее сиськи через металлические отверстия, посасывая, переходя от одной груди к другой.

Присев на корточки, я провожу языком вверх и вниз по ее клитору.

– Хантер, – стонет она.

Я засасываю ее маленький комочек в рот, и он набухает и становится твердым. Я, блять, почти готов заставить ее повернуться, чтобы я мог трахнуть ее через сетку прямо сейчас.

– Я знаю, где я еще не искал, – поддразниваю я, покусывая ее плоть.

Выпрямившись во весь рост, я просовываю пальцы через дырочку в ее киску.

Она постанывает, прижимаясь к металлу, пока я провожу по нему длинными, медленными движениями, и я продолжаю еще долго после того, как понимаю, что там тоже нет ключа.

Прижимаясь к сетке, она сжимает мою руку, и я больше не могу этого выносить. Мне нужно прижаться к ней всем телом.

– Ты такая мокрая. – Я целую и облизываю ее рот через забор. – Я думаю, тебе здесь нравится.

Она прикусывает нижнюю губу, но я вижу ее улыбку. Возвращаясь в клетку, я снимаю куртку, расстегиваю рубашку и расстегиваю ремень.

Теряя самообладание, я смотрю на ее пальцы, вцепившиеся в толстую проволоку сетки, прежде чем оттянуть ее задницу назад и вывернуть бедро.

Я толкаю головку своего члена к ней.

– Сколько раз я могу тебя трахнуть, прежде чем завтра отдам обратно?

Я толкаюсь – один раз, затем два, – погружаясь в нее, когда накрываю ее рот своим.

Повернув голову через плечо, она отвечает на поцелуй, пока я медленно, мягко провожу языком по острому металлу ключа.

Прижимаюсь губами к ее губам, встречаюсь с ней взглядом, вынимаю его изо рта и вижу ее улыбку.

– Я люблю тебя, Хантер, – говорит она.