Эпилог. Дилан

Семь месяцев спустя

Чёрт, вода холодная.

Я позволяю себе один раз вздрогнуть, прежде чем заработать ногами, перебирая рукой разделительный канат от одного пирса к другому. Сейчас начало июня, но водопады питают озеро Блэкхок. Надо помнить, что часть этой воды ещё неделю назад была снегом в Канаде.

Зубы стучат, но я не теряю надежды. Солнце к июлю победит этот холод. К сожалению, дети, которые приедут в лагерь через неделю, ещё немного помучаются.

– Помочь?

Я смотрю на Хантера, стоящего на пирсе в одних шортах. Его татуировка с тремя треугольниками на левом боку, такая же, как у Кейда, полностью зажила с тех пор, как брат сводил его сделать её месяц назад. Они устроили сюрприз Фэллон. Три пересекающихся треугольника: разум, тело и дух. Мать, брат, сын.

Кейд и Хоук проходят позади него, неся на плечах надувное оборудование.

– Ты её только задержишь, – ворчит Хоук.

– О, не стоит недооценивать Хантера, – говорит Кейд. – Уверен, он может быть невероятно быстрым.

Хантер сталкивает сложенную надувную водную горку с плеча брата, Кейд разворачивается, и они оба смеются, борясь друг с другом.

Хоук оборачивается, всё ещё держа что–то, похожее на надувной батут–«бонго».

– Ребята, давайте! – рявкает он.

Я продолжаю плыть.

Должно быть, Хоук планирует когда–нибудь взять на себя управление летним лагерем своих родителей. Он никому из сотрудников не даёт повеселиться. Даже мне, а я его любимица.

Ну, после Аро.

Я кричу Кейду:

– По крайней мере, у моего мужчины есть постоянный клиент.

Он высвобождает голову из захвата Хантера, отступая.

– Мне нужна всего одна девушка, чтобы сделать с ней всё, что только можно захотеть.

Я закатываю глаза.

Он стоит на краю пирса и смотрит на меня.

– Помнишь, как мы в детстве открывали новые игрушки на Рождество? Пять минут – и все кнопки нажаты... – Он сгибает два пальца. – Все ручки покручены... – Он разводит руки, растопыривая пальцы, будто сжимает грудь. – И новые колёсики опробованы. – Он сжимает кулаки и дважды дёргает локтями назад, совершая толчки. – А потом становится скучно? То же самое.

Мне требуется минута, чтобы осознать, что у меня отвисла челюсть. О боже.

Но Хоук и Хантер смеются. Хантер снова хватает брата в захват, и они оба падают в воду.

Они врезаются в мой канат, вырывая его у меня из рук, и я хлопаю обеими руками по воде.

– Спасибо!

Они выныривают, брызгаясь водой и всё ещё улыбаясь.

– От вас никакого толку! – рычит Хоук.

– Твой отец всё равно нам заплатит, мы же семья, – говорю я ему.

Он хмурится, продолжая идти по пирсу, а Кейд карабкается по лестнице, чтобы выбраться из воды. Они должны надуть все водные игрушки, проверить, готовы ли они для отдыхающих, но Хоук знает, что Кейду нужно сначала на всём покататься.

Хантер плывёт обратно ко мне по канату, и я берусь за него.

– У вас тридцать минут! – кричит с берега Джульетта.

Мы смотрим на неё, стоящую на прекрасном газоне, на фоне главного здания, и флаг развевается на ветру.

– Собрание вожатых в Астрономической башне, – напоминает она. – Куинн привезла выпечку. Берите свои планшеты!

Я зацепляю канат за следующий пирс.

– Да, я умираю с голоду.

Хантер подплывает, обхватывая меня рукой за талию, мы оба держимся одной рукой за пирс.

– Двадцать пять минут, чтобы закончить, – продолжает Кейд. – Четыре минуты, чтобы переодеться и добраться до здания, и одна минута на тебя с ней. Ты справишься.

Хантер усмехается, целуя меня, а я обвиваю ногами его талию.

Я так жду этого лета. Солнца, брызг и жарких ночей.

– Ты улыбаешься, – шепчет он, снова и снова целуя меня. – Счастлива?

Я киваю, обвивая руками его шею.

– Куинн заканчивает четырёхлетку за три года, так что после того, как она получит диплом в мае, у нас будет выпечка круглый год.

Он фыркает. Он думал, я рада работать с ним этим летом. Ага, щас.

Вообще–то, я правда рада. Очень рада. Я люблю лагерь Блэкхок, мне нравится работать с детьми, и мой парень будет всего в одном домике отсюда.

Он снова целует меня. Я углубляю поцелуй, вжимаясь в него и пользуясь тем, что дети ещё не приехали. Надеюсь, этим летом нам удастся устроить пару ночных заплывов.

До нас доносятся крики, мы слегка отстраняемся, узнавая голос его сестры. Мы оба смотрим, как она орёт на людей, чтобы они убирались с её полосы препятствий. Она лично разрабатывает одну для «Пороховой войны красок» на Четвёртое июля.

– ЭйДжей уже готова быть стажёром, – говорит он. Затем смотрит на меня. – Где Джеймс?

Мы забыли, что сегодня здесь есть двое детей.

Я указываю подбородком на остров Чимни–Лок, за пирсами. Там не так много земли, всего около акра. Я вижу каноэ моего брата на берегу.

– Сооружает алтарь в честь головы матери Джейсона Вурхиза из «Пятницы, 13–е, часть 2».

Лицо Хантера вытягивается, он смотрит на меня.

– Да ладно.

– О, это гениально. – Я широко улыбаюсь, прижимая палец к губам. – Никому не говори.

Мы смеёмся, потому что все боятся этого острова. Это часть лагерного веселья. Бывалые отдыхающие передают истории новичкам, и каждое лето Джекс ловит как минимум одну партию детей, пытающихся пробраться туда посреди ночи.

Я прижимаю Хантера к себе.

– Ты теперь улыбаешься, – отвечаю я. – Счастлив?

– Да.

Но я глубоко вздыхаю.

– Мне кажется, тебе всё же стоит поехать в Чикагский университет.

Это была его мечта, и мне кажется, он жертвует ею ради меня. Я бы туда ни за что не поступила, а он – да.

Но он просто говорит:

– Есть ещё аспирантура.

Но...

– Я рад, что никуда не уезжаю, – говорит он, прежде чем я успеваю возразить. – Мы с Кейдом в общаге Кларка, семья рядом, и я могу осуществить мечту – залезть на то дерево и прокрасться к тебе в комнату прямо под носом у твоего отца.

Он снова целует меня, и мурашки бегут по телу.

Я знаю, он счастлив остаться и продолжать налаживать отношения с братом. И я знаю, он чувствует, что должен остаться рядом с родителями ещё ненадолго, потому что считает, что лишил их возможности участвовать в его жизни больше чем на год.

– Я просто не хочу, чтобы ты упустил то, для чего был создан, – говорю я.

– Моя семья – и ты, – говорит он, – это то, что будет нужно мне во всех трудностях, которые встретятся в жизни. Я хочу быть именно здесь. Дома.

Я крепко обнимаю его. Он прав. Чикаго подождёт до аспирантуры.

Я отстраняюсь, но слегка надуваю губы.

– Мне бы тоже в общагу.

– Ты будешь там, – говорит он. – Между парами.

И он ухмыляется, уже строя планы на нас этой осенью. Но этого мало. Мне нужна свобода, если меня собираются заставлять продолжать образование.

Хотя это была моя сделка с родителями. Папа согласился продолжать тренировать меня и спонсировать, если я поступлю в Университет Кларка на один год.

Они надеются, что он мне понравится и я останусь. Посмотрим.

Если да, то на втором курсе я съеду в общагу. Уверена, они согласятся, если я продолжу учёбу.

Но я не особо горю желанием заниматься быстрым сексом в комнате Хантера в общаге, когда парни орут в коридорах.

– Я предпочитаю наше место в Уэстоне, – говорю я ему.

В Нок–Хилл деревья цветут, а воздух такой густой, что его можно пить. Я хочу потеть в доме, где мы можем шуметь сколько захотим.

– А мне нравится здесь. – Глаза Хантера загораются от возбуждения. – Спортивный домик, кладовая, душевые, «Ласточкино гнездо», стрельбище, лодочная станция, сарай... – он перечисляет все места, где можно уединиться, и пульс учащается.

Я кусаю его нижнюю губу.

– Палатки...

Он стонет, обнимает меня крепче и кружит в воде.

– Хочу, чтобы лето длилось вечно, – говорю я.

– Зимой тоже полно мест, где можно спрятаться. – Его губы скользят по моей шее. – Как ты помнишь.

Его рот пробегает по моей коже, я запрокидываю голову, теряя дыхание. Боже, я люблю его.

– Нам за это ещё и платят! – орёт нам кто–то.

Я вскидываю голову, он поворачивается, и мы оба видим Аро, стоящую на пирсе в шортах и бикини–топе. Она сверлит нас взглядом.

Хоук проходит позади неё.

– Так им, детка.

Мы взрываемся смехом, и я не могу дождаться, когда поймаю их этим летом за тем же самым, будто они чем–то отличаются. Они любят сарай не меньше нашего.

***

Позже той же ночью, а может, уже ранним утром, Шелбурн–Фоллз тихо спит, видя свои грёбаные сладкие сны, пока кто–то стоит на мосту между Фоллз и Уэстоном.

Она смотрит вниз, на реку. Её длинные белые волосы с голубыми кончиками собраны в небрежный хвост, пряди хлещут по лицу на ветру.

Ей пришлось ждать, пока Дилан окончит школу. И пока закончится зима, и весенние дожди стихнут. Она не знала, возможно ли это, но шансы были выше, когда уровень воды понижался.

Сегодня уровень реки составлял семь футов.

Это приемлемо.

Конечно, это не значит, что этот участок реки будет глубиной всего семь футов, и она даже надеется, что это не так. Ей понадобится подушка, чтобы смягчить падение.

Но она направляет фонарик, видит очертания чего–то внизу и понимает – она в нужном месте. Она выключает свет и бросает фонарик на землю, рядом с эвакуатором своего отца.

Он будет бушевать и крушить всё вокруг, если увидит, что она его взяла, и будет угрожать надрать ей задницу, но он никогда этого не делает.

Сжимая верёвку, обмотанную вокруг руки, она бросается вперёд, но останавливается – сердце выпрыгивает из груди. Она знала, что это будет тяжело. Вода пугает её, но больше потому, что она одна и темно. Она оглядывается: никого нет на берегу, ни лодок, ни машин. Другого шанса может не быть.

Сейчас.

Она прыгает, задыхается и мгновенно жалеет об этом, но уже поздно. Сделав глубокий вдох, она падает в ночную реку, желудок уходит куда–то вверх, к диафрагме.

Но она заталкивает страх обратно в горло, закрывает глаза и врезается в воду. Её поглощает холод, мгновенно проникающий в кости, но она сжимает кулак вокруг верёвки, работает руками и бьёт ногами.

Вынырнув на поверхность, она оглядывается, затем смотрит вверх – верёвка натянута между ней и эвакуатором наверху. Достав из кармана налобный фонарь, она натягивает ремешок на голову, нажимает кнопку, стоя в воде. Коричневая вода вокруг освещается, она делает вдох и быстро ныряет.

Свет фонаря освещает пространство вокруг, она погружается, отчаянно работая ногами.

Внизу что–то блестит, похожее на сверкающие камни, и ей требуется секунда, чтобы понять – это монетки, которые бросают люди, проходя по мосту.

А потом... появляется прямая линия. Природа не создаёт прямых линий.

Она протягивает руку, касаясь стального шкафчика, покрытого слоем грязи и слизи. Он стоит почти вертикально, задний угол уткнулся в дно реки. Работая быстро, она тянет верёвку – она оставила себе достаточно слабины – и обвязывает её вокруг середины, выныривая за воздухом всего раз, прежде чем снова нырнуть и завязать второй узел, сверху и снизу.

Она начинает всплывать, но свет фонаря выхватывает участок чистой воды футах в пятнадцати.

Она замирает, видя, как из темноты проявляется водительская сторона автомобиля.

Та самая машина...

Она здесь.

А затем облако мути проносится мимо с течением, и машина снова исчезает.

Она думает о том, чтобы подплыть, но решает не делать этого. Снова вынырнув на поверхность, она быстро плывёт к берегу Фоллз, поднимается обратно на мост и идёт к грузовику. Нажав на рычаг, она наматывает верёвку, прикреплённую к цепи, которая идёт к крану. Свесившись через перила моста, она смотрит, как старый школьный шкафчик поднимается из реки, вода хлещет из его щелей.

Подтянув его, она направляет его в кузов грузовика, срывает с головы фонарь и хватает фонарик. Забравшись в машину, она разворачивается на мосту и едет обратно в Фоллз.

Это не занимает много времени. Она – гений планировки. Учитывает все сложности. Она знает, по каким дорогам ехать, чтобы избежать полиции. Она привезла с собой тележку, чтобы загрузить на неё шкафчик. Она знает, какая дверь в коридоре старшеклассников школы Шелбурн–Фоллз не запирается.

Ей не нужна помощь. Не нужна жалость.

Час спустя она смотрит на мамин шкафчик, стоящий снова в витрине, где ему и место.

– Прости, Дилан, – говорит Томасин, вытирая воду с подбородка. – Но, пожалуй, я позволю Кейду повеселиться, в конце концов.

Она задвигает стеклянную дверцу и уходит, глубоко выдыхая.

– Я тоже когда–нибудь повеселюсь, – шепчет она.

КОНЕЦ