Глава 28. Дилан

– Спасибо за помощь, – говорю я Аро.

Я сижу на стуле в своём доме в Уэстоне – в комнате, где спала Уинслет – и смотрю на Аро в отражении зеркала для визажа, которое она принесла и поставила на стол. Она стоит позади меня, укладывая мои волосы в локоны с помощью плойки.

Она на мгновение встречается со мной взглядом.

– В школе без тебя тоска.

– Уверена, только ты так думаешь.

Она пожимает плечами.

– Переживут.

Я уверена, что несколько человек по мне скучают на уроках, но есть парочка тех, кто затаил обиду, несмотря на то что Кейд заверил меня: все будут знать, что это не я разгромила школу.

Это я украла шкафчик и устроила фейерверк. Он не упоминал ни то, ни другое.

– Ты ведь вернёшься? – спрашивает Аро, но это звучит скорее как утверждение. – Ты не можешь оставить меня там одну.

Я слегка смеюсь, перебирая её помады в сумке с вещами, которую она принесла.

– Мои родители никогда не позволят мне перевестись в выпускном классе.

– А ты бы хотела?

Я смотрю на неё, потом снова опускаю взгляд, думая. Я уговорила родителей разрешить мне остаться здесь в последнюю ночь, несмотря на то что они знают: последние две недели за мной не было присмотра взрослых, – при условии, что у меня будет девичник. Мэйс, Корал и Коди с радостью согласились, так что после сегодняшних танцев они останутся здесь. Хантеру в мою комнату вход воспрещён.

Мне пришлось уйти из его дома до того, как они с Кейдом вернулись сегодня утром, так что я его не видела. Мы с мамой ходили за покупками, выбирали платье, а потом мы с Аро вернулись сюда.

После того как папа успокоился, и они с Мэдоком и Киараном приготовили нам всем завтрак, папа просто обнял меня. Он не извинялся за то, что взбесился, но и не наказывал меня за то, что я врала о проживании в принимающей семье. Думаю, куда бы я ни пошла и кого бы ни встретила в жизни, я всегда буду больше всего похожа на своего отца. Ему нужно прийти в себя в своё время, как и мне. На нас нельзя давить.

– Вообще–то, нет, – наконец отвечаю я Аро. – То есть, мне бы здесь не было плохо, но я хочу вернуться в Фоллз и занять свою позицию.

Я готова вернуться в ту школу, в свой дом и прожить лучший год.

Я глубоко вдыхаю и смотрю на неё, пока она укладывает мои волосы в красивые локоны.

– Где ты научилась всему этому?

Мой стол завален косметикой и средствами для волос. Когда я встретила её, она выглядела как парень–подросток, создающий свою первую метал–группу.

Но она просто улыбается.

– Я всегда умела всё это делать. Но когда ты зарабатываешь на жизнь угоном машин и сбытом техники, лучше не привлекать внимания тех, кто считает женщин таким же товаром.

– Верно, – бормочу я. Её губы тёмно–розовые, а подводка делает глаза почти кошачьими. Она великолепна, и я могу представить, как много людей, чьего внимания она не желала, было вокруг неё.

Она не особо рассказывает о своей жизни здесь, в Уэстоне, но, как и Ной, она кардинально изменилась, чтобы построить жизнь, которую хочет.

– Твой первый раз... – начинаю я. – Он был нормальным?

Она выпускает локон и берёт следующий в зажим плойки.

– Мне было четырнадцать.

Я прищуриваюсь.

– Он...

Я не хочу произносить это.

Но она быстро добавляет:

– Он бы остановился, если бы я попросила.

Я выдыхаю.

– Я просто была слишком мала, чтобы понимать, на что соглашаюсь, – указывает она.

– Ты жалеешь?

– Жалеть бессмысленно, – говорит она мне. – Я ничего не могу изменить.

Ей стоит сказать это моему отцу. Он жалеет о многом, и, думаю, он знает, что проецирует это на меня. Он думает, что я пожалею о гонках и о том, что не пошла в колледж, если решу не поступать.

– Но это было плохо, – продолжает она. – И то, как он потом ко мне относился, тоже было плохо. Иногда я хотела бы не иметь этих воспоминаний. – Она смотрит на меня в зеркало. – В другой раз я понимаю, что именно из–за них я осознала, кем для меня является Хоук. Он – моя любовь.

Я улыбаюсь этому. Мой кузен тоже её заслуживает. Он хорошо к ней относится.

– Ты боялась, когда переезжала в Фоллз и всё менялось? – спрашиваю я.

– Да. Но я боялась всё время и до этого, – объясняет она. – Надо выбирать, какого страха ты хочешь. Либо любовь, либо страх, помнишь?

Я киваю. Либо любовь, либо страх. Если я решу отступить от гонок, это будет не потому, что я люблю родителей. А потому что боюсь их расстроить. Или боюсь получить травму.

Она заканчивает с волосами и покрывает их лаком. Я смотрю на свой макияж в зеркале и на платье, лежащее на кровати.

– Ты в порядке? – следующий её вопрос.

Я киваю.

– Да.

– Хочешь о чём–то поговорить?

В её глазах загорается озорство, и я смеюсь, понимая, что она хочет поговорить о сексе теперь, когда я тоже им занимаюсь.

– То есть, нужен ли мне совет по самой оптимальной позе для достижения множественных оргазмов?

– Дай мне знать, когда будешь готова. У меня есть ответ.

Я встаю, щёки горят.

– Думаю, я хочу разобраться сама.

Я надеваю чёрное платье с открытой спиной, на тонких бретельках и с вырезом, спускающимся до середины живота. Талия облегающая, а юбка широкая, до середины бедра. На ногах – чёрные кеды на высокой подошве, и через полчаса мы выходим за дверь.

Свист разрезает воздух, и я вижу Корал, Мэйс и Коди, стоящих у машины Корал.

Коди – в джинсах и худи, Мэйс – в своих обычных чёрных джинсах и кожаной куртке. Но глаза её подведены, губы красные, и на ней забавная готическая белая блузка, оставляющая половину живота открытой.

Корал одета в облегающее короткое чёрное платье с длинными рукавами и стратегически расположенными дырами, подол потрёпан на бёдрах и выглядит очень апокалиптично.

– Взаимно, – говорю я.

Я встречаю их у подножия лестницы, засовывая телефон в маленькую сумочку на запястье.

– Ты должна пойти, – говорит Корал Аро. – Мы можем раздобыть тебе платье, если хочешь, но, вообще–то, это тоже нормально. – Она указывает на чёрные шорты Аро, которые почти не видны, потому что почти скрыты её огромным чёрным худи. Её длинные ноги и стройные бёдра выглядят великолепно до самых чёрных ботинок на высоком каблуке. – Есть люди, которые были бы рады тебя увидеть.

Но Аро стучит по телефону. Она поднимает взгляд.

– Может, на выпускной. – Она вздыхает, глядя на меня. – Сегодня вечером в Фоллз, оказывается, огромные гонки. Джекс и Джаред звонят мне, я им нужна, и Хоук уже в пути. Мне нужно ехать.

– Гонки?

– Да, какая–то команда из Лос–Анджелеса едет через нас в Питтсбург? – объясняет она то, что ей, видимо, только что написали. – Твой отец только узнал, так что он разрешил им специальное выступление. У него супербайк, тесты на выносливость, и Ван дер Берг на грязи.

Супербайки...

И тут я внезапно чувствую это. Все люди, огни, звуки моторов, наполняющие воздух... Я не хочу это пропускать.

Но она касается моей руки и начинает уходить.

– Веселись, – говорит она.

– Пока, – говорю я едва слышно. Мгновение – и её нет, а Мэйс открывает одну из дверей машины. – Поехали, – кричит она.

Мы забираемся внутрь: я и Коди сзади, Мэйс и Корал спереди. Мы срываемся с места в сторону танцев.

Но проходит всего несколько секунд, и я понимаю – это не моё место. Я хочу видеть гонки.

– Подожди, – выпаливаю я. – Останови.

Корал жмёт на тормоз, они с Мэйс оглядываются, будто мы сейчас во что–то врежемся.

– Что случилось? – спрашивает Мэйс.

Я не знаю. Просто знаю, что не могу притворяться, будто не понимаю, где именно хочу быть.

Я уже собираюсь сказать им, что нужно развернуться, когда звонит телефон.

Я выуживаю его из маленькой сумочки и вижу, что звонит папа.

– Пап? – отвечаю я.

– Сегодня в семь мотокросс особого формата, – говорит он мне. – И сразу после – выставка супербайков. Я могу пригнать твой мотоцикл сюда.

У меня перехватывает дыхание, глаза наполняются слезами.

– Хочешь участвовать? – спрашивает он меня.

– Правда?

– Наверное? – говорит он так, будто сам напуган.

Я слегка смеюсь и вытираю нос. Он приглашает меня участвовать в гонках... на мотоцикле.

– Я уже еду, – говорю я ему.

Мы прощаемся, и я смотрю на Мэйс и Корал.

– Разворачивайтесь.

– Что?

– Пожалуйста, – умоляю я Корал. – Мне нужно на трек.

Она медлит мгновение, а затем жмёт на газ и выкручивает руль, разворачиваясь. Мы летим обратно вниз по Нок–Хилл.

Но мы проезжаем дом мимо.

– Я могу взять мотоцикл, – выпаливаю я.

– Нет, мы тебя отвезём, – говорит она.

– Хочешь переодеться? – Мэйс смотрит на меня, потом на Корал.

Но дом мы уже проехали. Я смотрю на Коди.

– Давай свою одежду.

Её брови взлетают чуть ли не до линии волос.

Она начинает раздеваться, и через пару минут я уже в её джинсах, а она – в моём платье. Я натягиваю её худи через голову.

– Не знаю, есть ли у Хантера телефон, – говорю я всем, кто слушает. – Можете написать кому–нибудь на танцах? Попросите передать ему, что я сильно задержусь?

Мэйс берёт телефон и начинает печатать.

Мы въезжаем в Фоллз и с трудом пробираемся сквозь толпу – здесь много машин и людей. Корал в итоге просто выруливает настолько вперёд, насколько возможно, и паркуется.

– Спасибо, ребята. – Я выпрыгиваю. – Извините, что притащила вас сюда!

Я срываюсь с места, но замечаю, что Корал выключает мотор, и все вылезают. Они подходят ко мне, поправляя одежду.

– Тебе же нужно будет вернуться, – говорит она.

– Я найду кого–нибудь, – отвечаю я ей. – Вы уверены?

Но тут лицо Мэйс озаряется. Ну, настолько озаряется, насколько она вообще способна веселиться.

– Ни хрена себе. – Она осматривает трек, толпу и пролетающие мимо байки. – Я здесь никогда не была.

Коди смотрит во все глаза, жуя жвачку, и я улыбаюсь.

– Пошли, – говорю я им.

Мы заходим, минуя металлоискатели, и я киваю Паксу, одному из охранников в чёрном поло.

– Привет, Дилан, – говорит он.

– Они со мной, – говорю я ему, указывая на подруг.

Он пропускает нас, и я веду их к трибунам.

– Еда вон там. – Я указываю налево и машу рукой в сторону мест. – Садитесь где хотите.

Супербайки несутся слева, а где–то вдалеке, за холмами, на треке глубоко в поле, слышны мотогонки. Люди рассредоточились повсюду: стоят у ограждений, смотрят, некоторые сидят в своих собственных креслах, которые принесли с собой. Пиво льётся рекой, и я чувствую запах фургонов с едой, торгующих бургерами, сэндвичами и крендельками.

Мой брат сидит в комментаторской кабинке, на шее висит бинокль, которым он не пользуется, потому что играет в игры на папином телефоне.

Я подбегаю, запрыгиваю на край кабинки и перекидываю ноги. Снимаю с него бинокль и надеваю на себя.

– Эй! – выпаливает он.

Но сопротивляться он и не думает.

Я смотрю в бинокль и вижу Ноя в зелёно–серой форме: он взлетает над холмом, в воздухе, и легко приземляется. Он даже близко не на первом месте.

– Давай же...

– Ван дер Берг стоит на подножках, ноги на земле, пробивается сквозь колею, – говорит толпе Шейн Бенчли.

– Синклер, Фаль и Вейсман взлетают вверх, – добавляет другой, кажется, Дюбуа. – Рихтер откатывается на пятое.

– И вот он, последний круг...

Я смотрю, как Ной ускоряется, мчится всё быстрее и быстрее.

– Стюарт сокращает отставание, – говорит Дюбуа. – Мы видели, как Вейсман вильнул, заднее колесо попало в колею, и Ван дер Берг срезает четыре секунды с отрыва Синклера...

Мой отец стоит в яме, в наушниках, наверное, говорит с Джексом в башне.

– И Ван дер Берг вырывается вперёд! – кричит Бенчли. – Быстро приближается!

Ной проносится через финишную черту, и я выдыхаю, широко улыбаясь.

– Ску–у–ука, – стонет мой брат.

Я смеюсь и возвращаю ему бинокль. Не то чтобы он им пользовался.

Спрыгнув обратно, я бегу к папе. Он стоит рядом с моим мотоциклом, на котором нет ни следа грязи с прошлой поездки.

– Мама всё ещё в больнице, – говорит он мне, протягивая мою экипировку.

Я открываю сумку, пропускаю штаны и, хватая куртку, стягиваю худи Коди.

Застегнув молнию, я забираюсь на байк и беру у него шлем.

– Так, ты не садилась на байк пару недель, – говорит он.

Я вздрагиваю. Могу сказать ему, что это не совсем так, но подожду до победы.

– Эти парни...

Но я перебиваю.

– Спортсмены, гонщики...

Есть куча других слов, которые он может использовать, включая меня.

– Спортсмены, – поправляется он, – едут в Питтсбург отбираться на чемпионат. – Он впивается в меня строгим взглядом. – Шесть кругов. Это показательное выступление. И всё. Ты едешь, учишься, держишься в своем темпе. Не больше. Поняла?

Я улыбаюсь, но колени дрожат.

В животе всё переворачивается, и сердце, кажется, плавает где–то в горле.

Мне страшно.

Но я вспоминаю слова Аро. Либо любовь, либо страх.

Я наклоняю голову к отцу.

– Я справлюсь.

Он помогает мне надеть шлем, я вставляю наушник и слышу, как приближаются другие байки. Они проезжают мимо, один смотрит на меня, пока не проезжает так далеко, что уже не может видеть. Я дышу чаще, застёгиваю ремешок и натягиваю перчатки.

Папа смотрит на меня, я встречаю его взгляд.

Он выглядит так, будто затаил дыхание.

– Я не сказал матери, что разрешил тебе это, так что...

– Я не умру.

Он смеётся, целует мой шлем и замирает, будто хочет передумать.

Но не передумывает.

– Я люблю тебя, – говорит он.

Он отступает, я завожу мотор и кричу:

– Я тебя тоже люблю!

Я выезжаю на стартовую линию, встраиваясь в ряд с другими гонщиками – все мужчины, все гораздо опытнее, в чём я, наверное, виню своего отца, но, эй, я ещё и младше.

Подбородок дрожит, я сжимаю руль, пытаясь заставить руки работать. Всё горит от адреналина, а конечности кажутся ватными.

Ты меня любишь?

Я слышу голос Хантера, будто пробую его на вкус.

Ты меня любишь?

Зубы дважды стучат, прежде чем я их останавливаю, и почему–то глаза наполняются слезами. Это волнение. Только и всего.

Ты меня любишь?

Я ищу его взглядом вокруг.

Я не сказала ему. Надо было попытаться позвонить.

Я закрываю визор и произношу слова, видя его лицо перед собой.

– Я люблю тебя, – шепчу я.

Достаю телефон, захожу в свои приложения, но тут вспоминаю, что так и не скачала ничего на новый телефон.

Но как только я открываю его, вижу готовый плейлист.

Он называется «Pirate Girl».

Я широко улыбаюсь, но никто этого не видит.

Он сделал мне плейлист.

Я просматриваю песни, некоторые узнаю, но вижу одну из любимых песен моей мамы из моего детства. Я не слышала её целую вечность, но мы орали её в машине, когда были вдвоём.

Я нажимаю «плей», прибавляю громкость, диктор объявляет нашу гонку, и в ушах начинает играть «The Collapse» Adelitas Way.

Вокруг меня ревут моторы, становясь всё громче и громче, кто–то из команды отца ходит вокруг нас, фотографирует, а другие, уверена, снимают видео, чтобы потом изучать.

Рокот байков учащается, и моё сердце колотится, пока я смотрю на сигнальные огни. Они загораются зелёным, я делаю вдох, и мы все одновременно срываемся с места, мои ноги находят подножки.

Байки проносятся мимо сбоку, музыка гремит в ушах, я вижу руки, взметнувшиеся в толпе, люди кричат. Кто–то узнает меня как дочь Джареда Трента, но не знаю, объявляли ли, что я тоже на треке.

В любом случае, я здесь. Сжавшись почти в комок, я плетусь за всеми, с трудом поспевая, не то что обгоняя. Мир проносится мимо размытым пятном, ветер врезается в меня, сердце бешено колотится, и я чувствую себя канатоходцем: вопрос не в том, упаду ли я, а когда. В любую секунду.

Я не могу... Это слишком быстро.

– Давай, давай, давай! – ору я, выжимая газ сильнее. Я подтягиваюсь, поравнявшись с гонщиком на последнем месте, мы все наклоняемся влево, вписываясь в поворот.

Настоящая гонка супербайков может длиться более двухсот миль. Огромный круг повторяется несколько раз. Фоллз не может этого вместить, и, наверное, никогда не сможет, но это позволяет моему отцу и его конкурентам мериться силами. «Забавная» демонстрация их конструкций.

Билли Уотерс, гонщик из Техаса, виляет передо мной, и я вздрагиваю, дёргая руль. Он оглядывается на меня через плечо, а парень рядом со мной, которого я не знаю, скользит взглядом за своим визором по моему телу вниз и снова вверх. Он дёргает колесом, пугая меня, и у меня трясутся руки.

Чёрт...

Я сбрасываю газ, снова начиная отставать. Они продолжают пялиться на меня.

Как будто я диковинка, а не настоящий участник.

Так всегда бывает. Если я выигрываю, это потому, что они позволили. Если проигрываю – ну это ожидаемо. Ничто из того, что я сделаю, не будет для них заслуженным.

И от этого чувствуешь, что у холма нет вершины. Что этому не будет конца.

Когда мы заканчиваем третий круг, я замечаю отца, стоящего со скрещёнными руками и наблюдающего. Я снова поворачиваюсь вперёд, но вижу Хантера.

По крайней мере, мне показалось, что это был он.

Он стоял перед комментаторской кабинкой, это было быстро, но на нём был чёрный костюм и белая рубашка, а руки в карманах.

Он смотрел, как я пролетаю мимо, и я снова слышу его слова в голове. Может, единственный способ победить его – это остаться.

Знать, что мы можем контролировать, а что нет. Знать свой собственный разум и то, что мне не нужно разрешение или одобрение, особенно от людей, которых я не знаю или не люблю.

Припев в ушах заряжает мои руки и ноги, я крепче сжимаю руль, влетаю в поворот, потом в другой и скольжу по траектории, как учил Фэрроу.

Я обхожу парня на последнем месте, потом Билли Уотерса и обхожу чёрный байк с красными акцентами. Я выхожу в середину, понемногу увеличивая скорость, и оказываюсь на хвосте у лидеров.

Они ускоряются, я тоже прибавляю, и они снова увеличивают темп. Я улыбаюсь под шлемом, сердце замирает где–то в горле.

Мы летим круг за кругом, я вписываюсь в повороты, держась наравне. Финишная черта приближается, и я выжимаю ещё немного, пока...

Мы проносимся мимо, пролетая через финишную черту под флагом и продолжая движение, медленно сбавляя скорость. Третья.

Кажется, я была третьей.

Я трясусь от смеха, объезжая круг до старта и останавливаясь сбоку. Я не смотрю на других парней и не буду переживать о том, что они скажут.

Когда–нибудь мы повторим это. Помяните моё слово.

Отец подбегает, за ним Хоук, Аро, Мэйс, Коди и Корал.

Я сияю.

– Это было так весело, – говорю я отцу.

Он смотрит на меня так, будто я превысила все планы, но я вижу, как на его лице проступает улыбка, пока он помогает мне снять шлем, и я стягиваю перчатки.

– Ты гонялась, – говорит он. – Кто тебя этому научил?

Я сверкаю ему широкой улыбкой во все зубы, но не разжимаю их, и он понимает – сегодня ответа не получит. Может, когда–нибудь я расскажу ему о Фэрроу, когда буду уверена, что папа его не убьёт.

Чёрт, если я смогу тренироваться у отца и получать наставления от Фэрроу и Ноя, меня ничто не остановит, и уж тем более никто не догонит. Хотя у Фэрроу и Ноя совершенно разные стили. Не думаю, что они сработались бы вместе.

– Вторники и четверги, с четырёх до шести, – говорит папа. – Здесь, на треке. Принято?

Я быстро киваю. Он будет меня тренировать?

Он передаёт мой шлем Аро.

– И я договариваюсь для тебя с персональным тренером в «Astrophysics», – говорит он.

Я морщусь.

– Тренировки?

Он прищуривается, и я мгновенно убираю это выражение с лица.

– Извини, да.

Все его гонщики ходят к тренеру. Это часть программы, и здесь он мой тренер. Не отец.

Он слегка улыбается и подходит, целуя меня в макушку.

А потом отступает, освобождая место для моих друзей.

Девчонки налетают.

– Это было потрясающе, – выпаливает Корал.

– Ты неслась так быстро, я думала, сейчас умру, – смеётся Мэйс.

Я обнимаю Аро и оглядываюсь.

– Где Хантер?

Аро пожимает плечами.

– Я его не видела.

Я смотрю на остальных – они качают головами. Никто не знает.

Но он был здесь.