Глава 24. Дилан

Мой Хантер.

Он всегда был моим Хантером, правда?

Но я не могу быть его, входить в этот дом с грузом гнева Кейда и делать вид, что мы сможем быть счастливы на барбекю, днях рождениях и в Рождество. Не сможем.

Я распахиваю одну из стеклянных дверей и вылетаю на палубу бассейна.

– Ты грёбаный лжец, – говорю я в спину Кейду, и мне плевать, кто меня слышит.

Он наливает себе выпить.

– И не только...

– Я тебе не нужна, – рычу я. – Его здесь не было целый год. А я была. Мы были вдвоём. Зачем ты устраиваешь всем этот ад?

Он перескакивает от одной девушки к другой, но никогда не приглашал меня и даже не пытался остаться со мной наедине.

Он поворачивается ко мне лицом, на его губах застыла ленивая улыбка.

Я не могу остановиться. Выбиваю стакан у него из рук, и он улетает куда–то в сторону.

– О–о–о... – бормочет кто–то, когда всё больше людей замечают нас и начинают наблюдать.

Кейд приподнимает бровь, приближаясь ко мне.

– Если бы я сделал шаг, что бы произошло?

Он впивается в меня понимающим взглядом, и я сжимаю челюсть.

– Ты бы позволила мне продолжать? – настаивает он. – Позволила бы, да?

Я прищуриваюсь, сжимая кулаки.

– Да, думаю, ты бы позволила. Может, Хантеру стоит это знать, – дразнит он. – Что он просто утешительный приз, Дилан.

Я замахиваюсь и бью его по лицу. Его голова дёргается в сторону, по моей ладони разливается огонь, но я не жалею. То, как он говорит о Хантере...

Я сокращаю расстояние и говорю тихо, почти шёпотом.

– Среди девчонок вокруг не было никого, кто любил бы то же, что и я, – говорю я дрожащим голосом. – Кататься на квадроциклах или мотоциклах. Никто из них не интересовался машинами. У меня были ты и Хантер. – Я смотрю на него, его лицо всё ещё повёрнуто в сторону, глаза опущены. – Я равнялась на тебя. Особенно, когда мы были младше, потому что ты занимал собой всё пространство в любой комнате, и тебе правда было плевать, что думают люди. – Слёзы текут по моему лицу. – Я смотрела на тебя и поняла, что твой секрет не в том, чтобы быть собой. А в том, чтобы любить быть собой. Если бы я смогла найти это в себе, тогда... мне не о чем было бы волноваться. Ни о чём из того, что я могла контролировать, по крайней мере.

Кейд когда–то был таким впечатляющим. Я не хотела его. Я боготворила его.

– Ты заступался за меня, когда мы были детьми, – шепчу я, сдерживая рыдания. – Ты был сильным, и ты всегда выигрывал.

Всегда. Я думаю, когда–нибудь его сила в работе с толпой, заключении сделок или распространении влияния, будет соперничать с отцовской.

Я пожимаю плечами.

– Ты выиграл.

Его брови хмурятся, и я вижу, как напрягается его челюсть.

– Через несколько дней я вернусь домой, – говорю я ему, – а следующим летом уеду – в колледж или на тренировки, и Хантер останется один. И я останусь одна, но оно ведь того стоило? – Я делаю паузу, пытаясь сдержать печаль. – Я рада, что это был он.

Я забираю со столика свою одежду и рюкзак и ухожу, проходя обратно через дом и выходя за парадную дверь.

Натянув одежду, я сажусь на мотоцикл и срываюсь с места, вылетая с подъездной дорожки прежде, чем Аро или кто–то ещё попытается меня остановить.

Когда я выезжаю на шоссе, я замечаю в зеркале заднего вида Хантера, выходящего из дома и смотрящего мне вслед.

Я плачу под шлемом, слёзы так застилают глаза, что мне приходится съехать на обочину. Я снимаю шлем и даю слезам волю.

А потом улыбаюсь сквозь рыдания.

Каким же инстинктивным это было в тот момент. В тот миг, когда он признался, что сделает то, что причинит ему самую сильную боль, если это сделает меня счастливой.

И в то же мгновение я поняла... К нему я тянулась. Не к Кейду.

Я никогда не хотела отпускать Хантера.

***

Несколько часов спустя небо рассекает гром, и я открываю глаза, не уверенная, спала ли я вообще, и когда успела заснуть. Головная боль пульсирует за правым глазом, разливается по лбу, черепу и спускается по правой стороне шеи. Я сажусь на кровати, всё ещё полностью одетая, даже в куртке и обуви, и смотрю на дождь, барабанящий по стеклу, опухшими глазами. Капли мелкие, но частые.

Кресло–качалка наверху медленно раскачивается на ветру, и я перевожу взгляд на дверь – она всё ещё закрыта.

Вставая, я морщусь и потираю шею, подходя к окну. В спальне Хантера не горит свет, его машины на улице не видно. Хотя с этой точки я и так мало что вижу.

Подойдя к письменному столу, я беру свой новый телефон, который Хантер мне купил, и нажимаю на кнопку. Почти полночь. Я забыла поставить его на зарядку.

Я уже собираюсь вернуться к тумбочке, но замечаю что–то на столе и замираю.

Включаю настольную лампу и рассматриваю маленькие сложенные листочки, некоторые сложены замысловатыми треугольниками и квадратами – такими мы обменивались в классе, когда были младше, ещё до появления телефонов.

Их здесь не было сегодня утром. Они были здесь, когда я вернулась сегодня вечером? Я зажмуриваюсь от боли в голове. Не помню. Я всё ещё плакала, избегая звонков от Хантера, Аро и Корал. Я лежала на кровати, долго не засыпая, прокручивая в голове бесконечные сценарии того, как я могла бы быть с Хантером. Быть счастливой несмотря на то, что Кейд ненавидит нас за это.

Я оглядываю комнату – она пуста, ничего не изменилось.

Но кто–то здесь был, и я надеюсь, что это случилось, когда меня не было, а не пока я спала.

Я открываю одну из записок, вижу, что она написана синими чернилами.

Библиотека. После школы. 2–й этаж. – Д.

Дикон? Братьев звали Конор и Дикон. Это может быть он.

Я бросаю записку на стол и открываю другую.

Задери юбку.

Я поднимаю брови. Ничего себе.

А затем он пишет:

Ещё.

Это тот же почерк, что и у Хоука, Хантера и Кейда. Печатные буквы, немного неровные, будто писали в спешке. Я представляю их в классе… представляю, как она дразнит его.

Я беру другую записку и открываю.

Почувствуй, как я сейчас тебя вылизываю. Я знаю, ты меня чувствуешь.

Вылизываю? У меня перед глазами вспыхивает картинка Хантера на заднем сиденье его машины. Я сглатываю, пробегая глазами остаток записки.

Я так тебя хочу.

Тот же почерк. Те же синие чернила. Записки не подписаны, но похоже, что это один и тот же человек. Д.

Ты же не убьёшь меня? – отвечает кто–то снизу чёрным каллиграфическим почерком.

Не сегодня, – отвечает Д.

Сердце начинает биться быстрее. Должно быть, это Уинслет МакКрири и Дикон Доран. Они были в школе, и он писал ей это. Она боялась его? Это была их игра?

Я открываю другую.

Знаешь, что я дрочу, когда он приходит к тебе по ночам? Он ждёт, пока я лягу в постель, а потом спускается с чердака, как какой–то ночной хищник, чтобы питаться тобой. Как будто я не услышу, как спинка твоей кровати долбится о стену с другой стороны моей комнаты в час ночи.

Я смотрю на стену за изголовьем своей кровати, представляя Дикона в комнате по ту сторону. По позвоночнику пробегает холодок, поднимаясь к шее. С кем она была здесь, когда он был там?

Я обожаю слушать и дрочить на это, – пишет он. – Вчера ночью он поставил тебя раком. Я знаю, потому что всё скрипело. Пружины в матрасе, спинка кровати и ты. Он кончает в тебя? Сегодня ночью я зайду сразу после того, как он закончит, и тоже трахну тебя. – Д.

Мистер Бастьен сказал, что Конор мёртв. Может, и нет. Может, это он был здесь с ней? Может, всё было так, как и думал Хоук. Что Конор заставил людей поверить, будто он спрыгнул с моста. Может, тело так и не нашли, и история, которую рассказал мне Бастьен, – просто версия, ставшая для людей правдой.

Держу пари, если я прямо сейчас согну тебя и раздвину твои ягодицы, из тебя вытечет его сперма.

Оставь меня в покое! – пишет Уинслет своим тёмным каллиграфическим почерком.

Тебе нравится, когда я тебя беспокою, – отвечает он.

Я дышу тяжелее, слегка морщась. Она больше не подыгрывает. Она злится. Или напугана. Торопливо я беру другую записку и открываю.

Прости. Я просто увлёкся прошлой ночью. Я думал, тебе нравится. Тебе нравилось. Я просто потерял голову. В следующий раз буду нежнее. Обещаю, тебе понравится.

Это почерк Дикона.

Когда я открываю последнюю, то вижу рисунок синей ручкой, занимающий полстраницы линованной школьной бумаги. Это верхняя половина женщины с обнажённой грудью, сотней маленьких кружочков, нанесённых друг на друга синей ручкой вместо сосков и с верёвкой на шее. Голова запрокинута, спина выгнута, рот открыт, и если бы не верёвка, она могла бы выглядеть... упоённой.

Но с верёвкой это выглядит как пытка.

Тебе это нравится, – гласит подпись.

Они больше не упоминают того, кто спускается с чердака. Он тоже писал ей записки? Я снова смотрю на стол – я открыла все, что было.

Я не заметила, что мои кулаки сжались вокруг последней записки, пока руки не начинали ныть. Я расслабляюсь и кладу её на стол к остальным.

Оба брата кружились вокруг неё: один молчаливый, другой очень угрожающий. Как это попало сюда? Кресло наверху раскачивается быстрее, и всё внутри меня сжимается, как пружина. Я хватаю телефон и вылетаю из комнаты.

Но как только я оказываюсь в прихожей, я вижу Кэлвина и Корал, раскатывающих спальники. Корал – на диване, Кэлвин – на полу.

Я замираю, бросаю взгляд на дверь, на кухню, затем на лестницу наверх.

Больше никого не вижу.

– Что... что вы делаете? – спрашиваю я, слегка задыхаясь.

У каждого из них по спальнику, Кэлвин плюхается в кресло с пивом в одной руке и ещё четырьмя банками в пластиковых кольцах упаковки в другой.

– Расслабься, – говорит он, зевая. – Мы будем сменяться каждую ночь, пока не вернём заложников. Фэрроу не хочет, чтобы ты была одна.

Выбрано странное время. Он тоже думает, что кто–то проникает в дом? Потому что я уже начинаю задаваться этим вопросом.

– Для моей безопасности? – спрашиваю я.

– Он думает, тебе пригодится компания, – отвечает Корал, взбивая подушку.

Кэлвин подносит пиво ко рту.

– И, может быть, буфер, на случай если ты не хочешь видеть других посетителей.

Например, Хантера или Кейда?

Может, Фэрроу делает это ради команды. Держит Хантера злым и возбуждённым, пока не настанет время спустить его с поводка, чтобы убивать.

Но нервы всё же слегка отпускают, и я чувствую благодарность. Я прекрасно справлялась больше недели. Не знаю, стоит ли мне так бояться, что кто–то прокрадётся внутрь.

И записки вполне могут быть розыгрышем.

– Это вы оставили записки на моём столе?

Кэлвин хмурит брови в замешательстве.

– А?

Корал смотрит на меня. Я качаю головой.

– Неважно. – Я сажусь на край дивана и выдыхаю. – Так где Фэрроу?

– Удовлетворяет потребности, – говорит Корал. Кэлвин смеётся, всё ещё в плавках, кроссовках и худи. Корал открывает коробку с пиццей на полу, и я вижу, как в воздух поднимается пар.

– Хочешь? – спрашивает она меня.

Я беру кусок пиццы с сыром, сворачиваю его вдоль, но замираю, не успев откусить.

Смотрю на них обоих, и меня осеняет.

– Вы вообще не устали?

Кэлвин приподнимает свои банки.

– Буду уставшим через четыре банки пива.

Я тянусь и выхватываю у него упаковку.

– Отдай–ка.

– Эй.

– Выпьешь после игры.

Я кидаю упаковку Корал, та сгружает её в свой рюкзак.

– К тому же, мне нужна ваша помощь. – Я вскакиваю на ноги, на ходу откусывая пиццу. – Пошли!

– Куда? – кричит он мне вслед.

Но я просто иду к двери, ожидая, пока они пойдут за мной.

Десять минут спустя мы вылезаем из машины Корал, она бежит к багажнику за парой фонариков. Я смотрю на кладбище на Эспланад–стрит, дождь слабый, надгробия выглядывают из высокой травы.

Я поворачиваюсь к Кэлвину, продолжая наш разговор.

– Как ты можешь не знать, где находится могила Конора Дорана?

Это же местный фольклор. У местной молодёжи нет традиции паломничества, подношений или чего–то подобного?

Но он просто отмахивается.

– Ты посмотри на эту дыру.

Я включаю фонарик на телефоне, Корал и Кэлвин берут свои фонари.

– Ну серьёзно, как ты вообще рассчитываешь здесь что–то найти? – продолжает Кэлвин.

Мы проходим через узкий проём в низкой каменной ограде старого кладбища, буйная растительность почти поглощает любые следы того, что скрыто под землёй.

Я освещаю пространство, вижу редкие таблички, выглядывающие из высокой травы.

– Да, тут полный кошмар.

Я пробираюсь сквозь кусты, нахожу ряд и подношу свет к именам.

Холодный дождь мочит мне лицо, я смотрю на лесистую местность слева от меня – густую и тёмную.

– Разделимся, – говорю я им. – Я беру этот участок. – Указываю на Корал. – Ты прочёсываешь нижнюю часть. – Затем киваю Кэлвину, указывая на холм над нами. – А ты – туда.

– А что нам за это будет? – ворчит Корал.

Я выпрямляюсь и запрокидываю голову.

– Не могу поверить, что мне приходится платить друзьям.

– О, привыкнешь, – замечает Кэлвин. – На прошлой неделе я заплатил Фэрроу за бензин, хотя он всё равно ехал в ту же сторону.

Халявщики. Я приподнимаю бровь, глядя на Корал.

Она скрещивает руки на груди.

– Хочу абонемент на гоночную трассу на всё следующее лето.

– Чтобы участвовать?

– Чтобы смотреть, дурочка, – парирует она.

Я перевожу взгляд на Кэлвина.

– Подарочную карту в «Глазурь» на сотню баксов, – говорит он.

Я отворачиваюсь.

– Ладно.

Мы расходимся: Кэлвин прочёсывает надгробья наверху, Корал – внизу. Здесь есть высокие памятники, группы совместных памятников для супругов, и время от времени я наступаю на плиты, врытые в землю.

Это кладбище должно быть больше. После приморских городов, речные города – самые заселённые. Уэстону, должно быть, больше ста лет. Может, здесь есть ещё одно кладбище?

Но Бастьен сказал – на Эспланад–стрит.

Я щурюсь, смотря на белый мраморный маркер.

– Вы нормально видите имена?

– Некоторые из этих табличек старые, – откликается Корал.

Я выпрямляюсь, понимая.

– Да, его – не такая.

Конор умер всего двадцать два года назад. Я могу игнорировать те, что выглядят так, будто им лет сто.

– Пусто! – кричит Кэлвин.

Если мы ничего не найдём, значит, Бастьен ошибался. Близнецы, Конор и Дикон, скорее всего, живы.

– Людей часто здесь хоронят? – спрашиваю я.

– Нет. – Корал переходит к другому ряду, светя фонариком. – Население уже не то, а когда кто–то всё же умирает, чаще всего его тело отправляют в крематорий.

В Фоллз то же самое. Мавзолеи тоже более популярны. Это дешевле.

– Дилан? – зовёт Корал.

Я поворачиваю голову и вижу, как она смотрит на каменную глыбу посередине последнего ряда.

Я бегу к ней, слыша за спиной шаги Кэлвина.

Подлетаю к Корал и смотрю вниз, туда, куда светит её фонарь. Там скамейка из мрамора, а между двух опорных столбиков стоит бутылка спиртного.

Она поднимает её.

– Я бы прошла мимо, если бы не это.

Я забираю у неё фонарь и читаю имя на лицевой стороне каменной плиты, выбитое чёрными буквами. Конор Доран

Дата рождения указана перед именем, дата смерти – после. Двадцать два года назад.

Я беру у Корал бутылку, светя на неё фонариком.

– «Chimney Wind», – читаю я, стирая грязь с выцветшей и влажной этикетки.

Кэлвин забирает бутылку, подбрасывает её и ловит – жидкость внутри плещется о тёмное стекло.

– Давно она тут стоит.

– Не так уж и давно, – вступает Корал. Я смотрю на неё.

– Что?

Она листает телефон, капли дождя падают на экран.

– Бренд разрабатывали лет десять, но, похоже, первую партию разлили только два года назад, – говорит она, показывая мне сайт. – Производят в Новом Орлеане.

Всего два года.

Мой свет выхватывает блеск чего–то серебряного, я наклоняюсь и поднимаю крошечный скелетный ключ у основания скамейки, рядом с тем местом, где стояла бутылка. Я подношу его ближе к свету, ищу какие–то отметки или цифры – ничего. Похоже на ключ от старого висячего замка.

Рядом со мной что–то щёлкает, я смотрю как Кэлвин откручивает крышку с бутылки.

Корал светит на него фонариком.

– Ты чего?

Он поднимает бутылку, улыбаясь.

– Не пропадать же добру.

Запрокинув бутылку, он делает глоток, а я качаю головой.

Но тут же он отдёргивает бутылку и кашляет.

– Что? – спрашиваю я.

– Это не виски. – Он смеётся, прочищая горло. – Это коньяк. И он, блин, офигенный.

Он делает ещё пару глотков, пока я достаю телефон и делаю снимки, которые просил Хоук.

Убрав телефон, я веду Корал и Кэлвина обратно к машине. Кэлвин протягивает мне бутылку.

– Нет, – говорю я ему.

Он протягивает её Корал, но та чуть ли не рысью от него отпрыгивает.

– Нет, это к беде, – выговаривает она. – У мертвых не крадут. Ты что, «Мумию» не смотрел?

Я смеюсь, но да, она права. Я не настолько смелая.

– Это не мы! – кричит она в пространство, утрированно указывая на Кэлвина. – Если кто–то слушает, это он!

Мы добираемся до машины, и она рычит на него:

– Положи на место.

– Да ни за что, – открывает он дверь. – Это халява.

Мы забираемся внутрь, гасим фонарики и уезжаем, прежде чем я понимаю, что ключ всё ещё у меня в руке.