Глава 20. Хантер

Дождь стучит по крыше тихого дома, а я так смертельно устал, но мне сейчас слишком хорошо, чтобы засыпать и пропустить хоть секунду этого.

Она в моих объятиях.

Её нога перекинута через моё тело, голова лежит на плече, и я натягиваю простыню ей на спину.

Сегодня в машине я столько раз чуть не признался ей в любви. И после того, как мы вернулись, легли в постель и снова занялись любовью – тоже.

Я рад, что не сказал. По крайней мере, пока нет. Я хочу сохранить это ещё ненадолго, прежде чем, возможно, обнаружу, что для неё всё движется слишком быстро.

– Ты вернёшься домой? – её голос чуть громче шёпота.

Я провожу пальцами вверх–вниз по её руке.

– А ты останешься?

Я не вижу её улыбки в темноте, но слышу её тихий смешок. Нет никакого шанса, что её родители позволят ей остаться, когда узнают, что за ней нет присмотра.

А я пообещал своим, что буду дома на следующих выходных. Вне зависимости от того, выиграем мы или проиграем.

Это было обещание, которое, как я всегда знал, я могу нарушить, но не по той причине, о которой думал. Когда я сказал родителям, что вернусь, это было частью сделки. Если они позволят мне сделать это, я доведу дело до конца и приеду домой.

Теперь это кажется неправильным.

Мне нравится моя команда. Нравятся учителя. Я не хочу их использовать. Старшая школа Фоллз не хочет меня обратно.

Но мне нужно вернуться в тот дом, к Кейду. Иначе, возможно, я буду бегать от него вечно.

– Каким он был с тобой? – спрашиваю я её.

Она понимает, о ком я.

Был ли он добр? Защищал ли её? Заступался за неё?

Но она просто говорит:

– Я не хочу сейчас о нём говорить.

Она слегка приподнимается, и я поворачиваю голову и чувствую её дыхание на своих губах.

Она шепчет:

– Как давно ты хотел меня поцеловать?

Я тихо смеюсь.

– Э–э... наверное, сколько себя помню.

Я не помню времени, когда меня бы не тянуло к ней. В детстве она была сгустком энергии, и, повзрослев, ничуть не растеряла её. Она хотела быть причиной, по которой люди улыбаются, и никогда – причиной их слёз.

– В воздухе всегда чувствовалось напряжение, когда я был с тобой в одной комнате, – бормочу я, и воспоминания о всей той тоске больно бьют по мне. – Я знал, что ты этого не чувствуешь, я просто...

– Уехал, – вставляет она. – Ты уехал.

Это было не из–за неё. Может, я хотел посмотреть, что будет между ними без меня, стоящим на пути. Может, моя гордость и эго постоянно сжимались под его тенью.

Но что я знаю точно, так это то, что мне осточертело думать об этом. Хотеть того, чего я не знал, как достичь, и бояться, что для всех я всегда буду никем, просто потому что ничего не значил для него.

Меня, блин, тошнило от этой постоянной болтовни, болтовни, болтовни, чёртовой болтовни у меня в голове, и мне пришлось свалить.

– Кейд похож на моего отца, – говорит она мне.

Я смотрю вниз, видя, как её ресницы трепещут в слабом свете.

– Как все наши отцы. – Её голос так тих. – Они доминируют в любой компании, и когда ты желаешь быть таким же, их внимание кажется каким–то даром. – Она проводит пальцами вверх по моей шее и запускает их в мои волосы. – Он тянул меня к себе. А потом отталкивал. Снова тянул. А потом игнорировал. К пятнадцати годам я могла чувствовать себя важной в одну минуту, а в следующую – просто одной из. Я была ребёнком, Хантер. Во многом я и сейчас ещё ребёнок. Во мне столько чувств, что иногда я не знаю, что с ними делать.

Столько чувств. Именно так всё и было. Мне просто нужно было не видеть его каждый день.

– Но потом мы начали взрослеть, – говорит она, и я слышу, как её голос густеет от волнения. – И ты как–то летом немного отрастил волосы, отлично загорел и, казалось, всегда ходил без рубашки и обуви.

Я улыбаюсь, слушая её и вспоминая, чем я, возможно, занимался, когда она начала на меня смотреть.

– Выглядел так, будто только что с пляжа, в шортах или джинсах, – продолжает она. – И ты стал тише и задумчивее, а мне стало немного грустно, когда ты перестал пробираться ко мне в кровать по ночам.

Я крепче обнимаю её, другая рука находит её бедро на моём животе. Я мягко сжимаю его.

– Когда мы достигли определённого возраста, мне казалось, что нужно ждать приглашения, – признаюсь я.

– А что, если я застенчивая? – Она приподнимает голову, опираясь на локоть. – Что, если я такая же застенчивая, как ты, и мы будем спотыкаться о собственные комплексы и никогда больше этого не повторим?

Никогда больше...

Её грудь прижимается ко мне, тепло между её ног касается моего бедра, но разливается по всему моему телу.

– Что, если я не хочу быть той, кто за кем–то бегает, – спрашивает она, – а ты закопал то, чего хочешь, глубоко внутри, как всегда это делаешь, и мы уедем в далёкие друг от друга колледжи, и я встречу кого–то ещё?

Я впиваюсь пальцами в её кожу.

– И в это же время в следующем году этот кто–то поцелует меня? – продолжает она. – И будет держать меня в своих руках?

Образы заполняют мой мозг, каждая мышца в теле напрягается до предела.

– А что, если я полюблю его? – спрашивает она меня.

Я тяжело выдыхаю, переворачиваю её на спину, и мы меняемся местами. Я оказываюсь между её ног. Глядя ей в глаза, я направляю свой член внутрь и глубоко вхожу.

Она стонет, запрокидывая голову, когда я вхожу снова.

И снова.

– Это я делаю это с тобой, – шепчу я.

Сама мысль о том, что она может влюбиться...

Что она захочет кого–то другого...

– Ты никогда не принадлежала никому, кроме меня, – говорю я ей.

Она переворачивает меня, садится сверху, и я впиваюсь пальцами в её бёдра, наблюдая, как её прекрасное тело движется подо мной.

И я тоже никогда не принадлежал никому другому.

***

– А можно нам блинчиков? – умоляет она, вприпрыжку сбегая по лестнице передо мной. – Я так голодна, что могла бы съесть свои ботинки.

Мы заходим в прихожую, и я притягиваю ее бедра к себе, зарываясь носом в ее волосы.

– Да, еда, – говорю я ей. – Много еды.

Уже больше восьми утра, и хоть сегодня воскресенье, я никогда не сплю долго. Но я не мог её потревожить. Она уснула у меня на руках, и так мы и пролежали, пока она не проснулась. Я сам то дремал, то просыпался, но в основном просто держал её.

Я думал о шитье, об уроках игры на кларнете, которые я посещал в одиннадцать лет, и о статистике, связанной с нежелательной почтой. Как будто она до сих пор существует. Неужели люди ее открывают? Нужно положить этому конец.

Я думал о каждой скучно вещи, только чтобы снова не возбудиться от её обнажённого тела, прижавшегося ко мне. Милые и тихие звуки, которые она издавала, было невозможно игнорировать.

Всё, чего я хотел, – это думать о ней. Нам не следовало делать это без презерватива. Теперь я знаю, каково это – чувствовать её без него, и с ним ощущения будут совсем другими.

– За завтрак платишь ты, – говорит она, беря меня за руку. – Кажется, моя карта где–то под задним сиденьем твоей машины.

Я смеюсь, беру её за лицо и целую, собираясь сказать, что найду её, но что–то привлекает мой взгляд, и я останавливаюсь на полпути. Заглянув за её плечо, в гостиную, я вижу, как все разлеглись с плакатами и красками.

Фэрроу отводит взгляд, потирая нос, чтобы скрыть улыбку, а все остальные молча уставились на нас.

Я отстраняюсь, Дилан оборачивается, следуя за моим взглядом. Я осматриваю комнату, проверяя, не направил ли кто–нибудь на нас телефон, чтобы сфотографировать.

– Что тут происходит? – спрашивает Дилан, подходя ближе к огромному листу белой упаковочной бумаги на полу. На ней нарисованы синие буквы, но я не могу разобрать, что там написано – девчонки развалились прямо на ней. ТиСи, Андерс и Лука надувают синие и белые шарики.

– Парад, – объявляет Фэрроу. – В Фоллз, помнишь?

– Точно, – кивает Дилан.

Мы оба забыли.

– Я могу помочь? – спрашивает она.

Но Фэрроу говорит нам:

– Идите поешьте. – А затем мне: – Встретимся на Хай–стрит в одиннадцать.

Он кидает мне мою футболку, которая была в стирке.

Я направляю Дилан к двери, слыша слова Корал, пока та закрашивает контуры печатной буквы:

– Похоже, татуировки делать не придётся.

Все девчонки смеются, Дилан бросает сквозь зубы:

– Заткнитесь.

Они смеются ещё громче, и я понятия не имею, о чём идет речь, но мне, в общем–то, всё равно.

Я выталкиваю Дилан за дверь и достаю ключи, пока мы сбегаем по ступенькам.

Мне следовало помнить о параде. У нас ещё неделя тренировок перед игрой, и им нужна моя концентрация. Фэрроу хотел, чтобы у меня была она, но я не могу отвлекаться.

Мы запрыгиваем на свои места, я завожу двигатель. Завтра я вернусь к графику. Утренняя тренировка, занятия после школы. Правильная еда и полноценный сон. Мне нужно держаться от неё подальше.

– Что–то не так? – спрашивает она.

Я смотрю на нее, и у меня уже вспотели волосы на затылке при виде моей бейсболки на ее растрепанных из–за меня волосах. Черт, все, чего я хочу, – это поехать к озеру и весь остаток дня только и делать, что смотреть на нее и разговаривать с ней.

Я откашливаюсь.

– Да, ты не пристегнулась.

Наклоняюсь, протягиваю руку и натягиваю ремень через ее колени и грудь, пристегивая ее.

Она целует меня в щёку, и мурашки разбегаются вниз по шее.

Жар приливает к лицу, и я отворачиваюсь, прежде чем она увидит, как я краснею.

Я везу её завтракать в этот старый вагончик–закусочную у шоссе, неподалёку от озера, и, несмотря на миллион вопросов к ней, мы почти не разговариваем. Она съедает два своих блинчика, а остальные сдвигает ко мне, как обычно, потому что ей просто хотелось попробовать, прежде чем насладиться своими обычными двумя яйцами–пашот, с беконом, тостом и картофельными оладьями.

Мне хочется спросить, в какие школы она подаёт документы на следующий год. Хочет ли она купить сезонный абонемент на сноуборд со мной этой зимой. Планирует ли какие–то поездки на зимние или весенние каникулы.

Вместо этого я просто прошу её подвинуться ближе, и она делает это, пряча руки под столом и наклоняя ко мне плечи, пока я убираю прядь волос с её глаза. Её сине–белая фланелевая рубашка застёгнута до самого горла, и из–под воротника выглядывает засос, который я оставил, целуя её там прошлой ночью.

– Придёшь к нам на ужин на следующей неделе, когда я буду дома? – спрашивает она. – Только ты?

Сердце болезненно сжимается, потому что я не хочу, чтобы она уезжала, но, чёрт возьми, конечно же, я приду к ней домой на ужин. Даже если Джаред с первого взгляда поймёт, что происходит, и прибьёт меня раньше, чем я успею съесть первый кусок.

– Посмотрим, – дразню я. – На чьей стороне поля ты будешь сидеть в эту пятницу?

Она расплывается в улыбке, набивая рот едой, чтобы не пришлось отвечать.

Я не буду злиться в любом случае. Но если она сядет на стороне Пиратов, я с удовольствием заставлю её за это поплатиться.

Мы заканчиваем есть и направляемся в Фоллз, некоторые улицы на маршруте парада уже перекрыты, а семьи расселись в раскладных креслах вдоль тротуаров. Дети носятся в футболках детских лиг, родители – в худи с символикой школ, демонстрируя свою поддержку. Здесь даже Уэстон, учителя, родители и мистер Флетчер – все приехали поддержать команду.

Я нахожу место для парковки за магазином Куинн, и мы с Дилан выходим на улицу, моя грудь сжимается, когда мы одновременно тянемся друг к другу. Она берёт мою руку, я беру её.

Выходя на Первую авеню, перпендикулярную Хай–стрит, я смотрю вверх и вниз по длинной веренице платформ, машин, марширующих оркестров и чирлидеров. Пираты впереди, и мы с Дилан направляемся к хвосту колонны, где находим Фэрроу и ребят.

Он стоит на платформе, украшенной волками из папье–маше, повсюду развеваются синие ленты и шары.

– Не боишься, что в тебя, как в прошлом году, запустят молочными коктейлями? – кричит ему Дилан.

Он поднимает брови, подходит к краю и приподнимает крышку холодильника.

Внутри лежит с десяток водяных пистолетов, наполненных чем–то красным.

– Краска? – спрашиваю я.

– Острый соус.

Дилан фыркает, бросая на меня взгляд. Но Фэрроу плевать, что это незаконно.

Я снимаю толстовку, оставаясь в тёмно–серой футболке «Under Armour», и натягиваю поверх неё свою игровую футболку. Закатываю рукава.

Дилан встаёт на цыпочки и снова целует меня в щёку.

– Повеселись.

– О, нет, – говорит Фэрроу, прежде чем она успевает уйти. – Заложники тоже участвуют в параде.

Её лицо вытягивается, и она смотрит на меня. Я просто качаю головой.

– Тебе не обязательно.

Она пожимает плечами.

– Я не трусиха.

Она запрыгивает на платформу, в то время как Фэрроу занимает «трон» в окружении команды и указывает Дилан сесть у его ног. Она закатывает глаза и плюхается на ступеньку между его ног.

– Хантер! – зовёт кто–то.

Я оборачиваюсь и вижу приближающегося ко мне мужчину. На нём жёлтая футболка с символикой Университета Кларка, под ней водолазка. Его седеющая борода аккуратно подстрижена на тёмной коже, и он протягивает мне руку для рукопожатия.

– Хантер Карутерс? – снова спрашивает он.

Я пожимаю его руку.

– Да.

– Отлично. – Он смеётся, отпуская мою руку. – Вы с братом очень похожи.

Ага. Я слышал.

– Письма о досрочном зачислении будут отправлены в начале ноября, – сообщает он, – но я увидел тебя стоящим здесь и подумал, что лучше не терять ни секунды.

Я хмурю брови, не совсем понимая.

– Нам бы очень не хотелось упустить тебя в пользу Университета Чикаго. – Его улыбка становится шире, и он снова жмёт мне руку. – Поздравляю, – говорит он. – Я очень надеюсь, что ты решишь присоединиться к нам следующей осенью.

Я снова смотрю на его футболку.

– Прошу прощения?

– Кларк, – произносит он так, будто мне должно быть понятно. – Мы были очень впечатлены твоим интервью, и должен сказать, ваши вступительные эссе были невероятными. И твое, и Кейда. Одни из лучших, что мы когда–либо читали.

Моё интервью? Вступительное эссе? Кларк – это университет на окраине Шелбурн–Фоллз. Хоук учится там, и это отличный вуз, но я туда не подавал документы. Мой первый выбор – Университет Чикаго, в часе езды отсюда.

Они проводили со мной интервью?

Но почти мгновенно до меня доходит.

Кейд...

Тротуар плывёт у меня под ногами. Нет.

– Нам стоит обсудить возможность опубликовать его в университетском журнале следующей осенью, – говорит он. – Для нас будет честью видеть вас обоих среди наших студентов.

Он снова пожимает мне руку, и, кажется, я говорю: «Спасибо».

Но будто это говорит кто–то другой, потому что я не могу соображать. Мужчина уходит. Я даже не узнал его имени. Очевидно, он думает, что мы уже встречались.

Я достаю телефон, вхожу в свой аккаунт с заявкой в Университет Чикаго и вижу список необходимых для обработки документов – «Общая информация», «Транскрипты», «Эссе», «Рекомендации»…

А затем вижу красными заглавными буквами: «Заявка отозвана».

Я опускаю руку, глаза горят. Он позвонил и отозвал мою заявку.

Я, блять, убью его.

– Доброе утро всем! – объявляет мой отец через громкоговоритель. – Спасибо, что вы здесь в это прекрасное воскресенье, вероятно, последний из тёплых дней в этом году...

Я провожу рукой по волосам, чувствуя пот на лбу. Он отозвал мою заявку в единственный вуз, в который я хотел поступать с тех пор, как узнал, что он входит в число ведущих исследовательских университетов мира.

Он думает, что я останусь здесь с ним после того, как, чёрт возьми, окончу школу? Он думает, что это не закончится?

– И в эту пятницу друг против друга сойдутся две непобеждённые команды! – выкрикивает папа под взрыв аплодисментов. – Поприветствуйте марширующий оркестр Шелбурн–Фоллз, который ведёт нашу потрясающую команду Пиратов и группу поддержки!

Оркестр начинает играть боевую песню Пиратов, колонна трогается, поворачивая на Хай–стрит. В воздух взлетают булавы и флаги, мажоретки возглавляют команду.

Я с ненавистью смотрю под ноги. Я положу этому конец.

– Вот и гнев, – говорит голос рядом со мной. – Я уже забеспокоился, когда ты спустился сегодня утром с видом влюблённого.

Я стискиваю зубы, пока Фэрроу, слезший с платформы, поворачивается ко мне лицом.

– Теперь, когда ты её трахнул, пора встретиться с ним.

– Оставь Дилан в покое, – говорю я.

Оркестр марширует вместе с чирлидерами Уэстона, барабаны отбивают ритм, а помпоны мелькают на периферии моего зрения.

– Постараюсь, – это всё, что он говорит.

Он запрыгивает обратно на платформу, а я иду, почти никого не видя, сосредоточившись на Пиратах впереди.

– И поприветствуйте команду, которая всегда требует от нас самого лучшего, – выкрикивает папа, – Ребят из старшей школы Уэстона, Бунтарей!

Толпа оглушает их свистом, но аплодисменты и крики из Уэстона громче. Трещотки и скандирования заглушают этих придурков.

Группы Бунтарей поют в унисон, заставляя всех вокруг смеяться.

Но я не смеюсь. Я оглядываюсь на Дилан. Она улыбается мне.

И я поворачиваюсь обратно.

Мы идём, я ускоряю шаг, оставляя свою команду позади. Шествие продолжается, толпа на тротуарах машет плакатами и фотографирует, пока я пробираюсь сквозь чирлидеров, обхожу машину с тренером и администрацией.

– Хантер! – окликает меня Дьюит, видя, что я прохожу мимо.

Я продолжаю идти. Обхожу платформу Пиратов. Прохожу сквозь футбольную команду Пиратов. К самому началу колонны, где идёт мой брат.

Я встаю рядом с ним, попадая в шаг.

– Помнишь, как на озере ты заставил меня прыгнуть с пирса? – спрашиваю я, повышая голос, чтобы он услышал меня сквозь музыку. – Ты уже сделал это раз двадцать, а я боялся.

Он смотрит прямо перед собой, и я вижу Столи с другой его стороны, который не спускает с нас глаз.

– Ты простоял в воде пять минут, – говорю я ему, – уговаривая меня, пока я не нырнул?

Тот день был хорошим, и чем старше мы становились, тем меньше я помнил из детства. Но это я помнил всегда. Он был на моей стороне, хотел, чтобы у меня получилось.

– Пять лет спустя... – Я поворачиваю голову, глядя прямо перед собой вместе с ним. – Нам было по двенадцать, мы плавали в том же месте, и ты уговорил всех наших друзей выбежать из озера и оставить меня одного. – Я сглатываю ком в горле. – Твоих друзей, – поправляю я себя. – Вы все прятались от меня до конца дня, а я пошёл и стал читать на заднем сиденье папиной машины, в одиночестве.

Было больно чувствовать себя чужим. Нежеланным.

Больнее было то, что это было спланировано. Он сказал им сделать это.

– Я раньше думал: «Я люблю его, но, кажется, он мне не очень нравится», – говорю я. – А теперь я просто ненавижу тебя, чёрт возьми.

И мне всё равно, что глаза наполняются слезами или что я вижу своего отца на помосте слева, наблюдающего за нами.

– Если ты когда–нибудь ещё раз выдашь себя за меня, – рычу я сквозь зубы, – я изобью тебя до полусмерти.

– Сделай это сейчас.

И я, чёрт возьми, делаю.

Я не могу сдержаться. Вцепившись в его футболку, я бью кулаком по челюсти и едва вижу, как он падает на землю, прежде чем сам оказываюсь сверху.

– О, чёрт, нет! – кричит кто–то.

– Драка!

В толпе раздаются крики и возгласы, команда осыпает нас руганью. Я сижу верхом на брате и бью его снова, мои костяшки ударяются о тыльную сторону его руки, которой он прикрывается.

Но он не остаётся долго лежать. Его друзья пытаются схватить меня за руки, но Кейд обхватывает меня одной рукой за талию и стаскивает вниз. Замахиваясь кулаком, он бьёт меня по лицу, я врезаюсь в него, вонзившись плечом в живот.

Мы с грохотом падаем обратно на асфальт, мои руки скребут по жёсткой поверхности.

– Хватит вам, мальчики! – кричит какая–то женщина.

Кто–то кричит через громкоговоритель:

– Разнимите их!

И тут появляется Дилан, обхватывая меня руками.

– Хватит. – Она встаёт между нами. – Пожалуйста, хватит.

Я поднимаюсь на ноги, Кейд делает то же самое, в то время как вокруг нас вспыхивают новые драки – Бунтарям и Пиратам никогда не нужен повод, чтобы присоединиться к веселью.

– Ему нужно остановиться! – говорю я ей. – Разве ты не в ярости? Он заставил тебя думать, что это я с другой девчонкой в моей постели. Тебе нечего ему сказать?

Он этого заслуживает, и ей нужно понять, почему.

Но она просто смотрит на меня, её влажные глаза скрыты под моей кепкой. Хотя я вижу, как дрожат её губы.

– Дилан не хочет ни на кого злиться, – говорит Кейд. – Ты так и не увидел её по–настоящему, да? Она всегда была на моей стороне.

– А я обладал ею так, как тебе никогда не доведётся, – выплёвываю я в ответ.

Вокруг нас словно воцаряется тишина, люди всё ещё двигаются и дерутся, парад разгромлен.

Но я ничего из этого не слышу, слова уже сорвались с моих губ, и я не могу их забрать назад.

Всё, что я чувствую, – это взгляд Дилан.

Я моргаю. Нет. Я же не сказал этого. Она не приз в соревновании. Я не победил Кейда ни в чём, уложив её в постель.

Но именно так это и прозвучало.

Я смотрю на неё как раз вовремя, чтобы увидеть, как слеза скатывается по её щеке. Она начинает отступать. Я хватаю её, чтобы прижать к себе, но она отталкивает меня и убегает, быстро скрываясь в толпе.