Глава 21. Дилан

Я отправилась в единственное место, где хотела быть. Не к Петле. Не к другу, не к Аро и не к Куинн.

Домой.

Я залезаю на дерево между моим домом и домом Хоука, не особо пытаясь спрятаться, но благодарная за укрытие.

И за вид.

Улица, на которой я училась кататься на велосипеде. Улица, которая выглядит потрясающе, усыпанная осенними листьями, в районе, который чудесно пахнет летними вечерами – травой, грилем и репеллентом.

Но я едва могу поднять глаза. Слёзы капают мне на руки, пока я тереблю пуговицу на рубашке.

Я думала, что, возможно, люблю его.

Но нет.

Я приняла нашу связь за нечто большее, чем она есть, и, может, это было необходимо, чтобы оказаться здесь. Нам нужно было почесать эту зудящую рану, чтобы перерасти её, иначе мы бы всегда задавались вопросом.

Но это больно.

Другие девушки, с которыми я говорила, почти всегда говорят одно и то же. Их первый раз был ужасен. Они плохо его помнят, и чувствовали после... только опустошение. Будто они ничего не значили для того человека.

Прошлой ночью я так не чувствовала. Я нервничала, но была уверена. Будто он видел только меня.

Теперь же всё кажется ложью, потому что это была всего лишь гонка. Как тот грузовик, которым они должны были делиться, но который на самом деле всегда был только Кейда.

Очко Хантеру. Счёт сравнялся.

Слёзы продолжают капать.

По улице с рёвом проносится мотоцикл, его двигатель слышен ещё до того, как сам байк появляется в поле зрения. Краем глаза я вижу, как он влетает, резко сворачивает вправо, на нашу подъездную дорожку, и, не поднимая головы, понимаю, что это Ной.

Я сижу, надеясь, что он меня не увидит. Листья на дереве редкие. В это время года я не так уж невидима.

Но через мгновение он снимает шлем и заглядывает за угол дома. Я снова опускаю взгляд, не машу.

Он подходит: одна рука в кармане, в другой – прозрачный пластиковый пакет с чем–то, похожим на сахарную вату. Он останавливается под деревом и смотрит вверх, но, когда я ничего не говорю, просто подпрыгивает и забирается ко мне.

Карабкаясь по веткам, он плюхается на ту, что тянется к моей комнате, и поворачивается ко мне лицом.

Мой голос хриплый.

– Я не хочу разговаривать.

– Ничего, – говорит он. – Я привык быть тем, кто болтает.

На самом деле я хотела сказать «я хочу побыть одна», но я не могу быть грубой с Ноем.

Можно было бы подумать, что он захочет съехать и жить отдельно, но нет, он обожает жить в семье. Даже если его постоянно поучают в наших попытках его цивилизовать. У моего отца чуть не случился припадок, когда приехала полиция из–за того, что Ной сжигал мусор у нас во дворе.

Тогда–то он и узнал, что мусор у нас выставляют на обочину для вывоза – прямо как в семьях по телевизору.

А моя мама завизжала, когда зашла в гараж и увидела, как Ной спускает кровь с обезглавленного оленя, которого купил у одного из своих новых друзей, ходившего на охоту утром. Он собирался приготовить нам рагу или что–то вроде того.

Она убежала, ее чуть не стошнило. Джеймс просто включился и стал помогать Ною.

Он обожает здесь жить. Говорит, что ему ещё нужно взрослеть.

Он открывает пакет, отщипывает немного сахарной ваты и протягивает ее мне.

Я беру немного. Синяя – моя любимая.

Кладу её в рот, сахар рассыпается на мелкие крупинки, а вкус ярмарок и праздников тает на языке. Солнечный луч на мгновение падает на щёку, и я почти улыбаюсь.

– Вкусно.

Он кивает, откусывает ещё и смотрит на улицу. Наверное, взял ее на параде. Он видел драку?

– Я вырос в окружении тысяч деревьев, – говорит он. – Но почти никогда на них не лазил.

Он снова протягивает мне пакет, и я беру ещё немного.

– Люди едут в Чапел–Пик ради гор, катания на лыжах зимой, пеших походов и внедорожников летом, пейзажей...

Я моргаю, и ещё одна слеза скатывается по щеке.

– Звучит красиво, – бормочу я.

– Я ненавидел это.

Я резко поднимаю на него глаза, и он усмехается.

– Мне нравятся люди. – Он пожимает плечами, жуя и проглатывая. – Я хотел соседей, шум, культуру...

Культуру? Я хмурю брови, он замечает и откидывается назад с видом оскорблённого.

– Да пошла ты, мне нравятся пьесы и всё такое.

Наконец я слегка улыбаюсь.

Он продолжает, снова уставившись на улицу.

– Мы были так изолированы там, наверху, и я не помню времени, когда эти величественные горы не казались бы мне стенами.

Не могу представить, как можно заскучать от такого вида каждый день, но уверена, что это так. Ко всему привыкаешь.

И уединение было бы тяжёлым. Я похожа на Ноя. Мне нравится движение.

– А когда мы кого–то и видели, – говорит он, – это была всё та же старая хрень. Ты меняешь одних и тех же девиц в своей постели, решив жить настоящим, потому что единственное, что поднимает тебя с утра – мысль о банке пива, которую ты откроешь в пять вечера, и о том, кого трахнешь этой ночью.

Я смотрю, как он уставился на улицу, и сердце вдруг начинает биться чаще. Я никогда не слышала, чтобы он так говорил.

Не уверена, шокирована ли я или просто ценю, что в этом доме со мной разговаривают не как с ребёнком.

– Но я продолжал это делать. – Его голос звучит напряжённо. – День за днём, год за годом, потому что я не знал, найду ли то, что хочу, если уеду. – Он замолкает, тяжело дыша. – Не думаю, что я бы вообще уехал, если бы она не уехала первой.

– Кто?

Наконец он смотрит на меня.

– Сводная кузина, вообще–то. – Он достаёт ещё сахарной ваты. – Как ты с Хантером и Кейдом.

Он предлагает мне ещё, но я забыла съесть то, что у меня в руке. Я запихиваю её в рот.

– Я оставался несчастным, – он сглатывает, – потому что слишком боялся уехать и рискнуть потерпеть неудачу. Калеб не проронил ни слова с четырёх лет. А мой отец перестал понимать, зачем он живет. Страх разлагал нас.

Он рассказывал о Калебе. Его старшем брате.

– И однажды, – он говорит, делая паузу, чтобы улыбнуться, – она приходит в наш дом, и мы снова начинаем бороться за свою жизнь, потому что теперь у нас есть то, что мы не хотим терять.

– Её там больше нет?

– Нет.

Он сказал, она уехала первой.

– Она нашла то, чего хотела, но не то, что ей было нужно. – Мы оба тянемся за новой порцией сахарной ваты. – Так что... эта восемнадцатилетняя девушка, отчаянно влюблённая, разбивает себе сердце и уходит, потому что не хочет тратить ни секунды больше на того, кто лишает её душевного покоя.

Грудь ноет и сжимается, глаза снова наполняются слезами, и я не знаю, почему. Мой дедушка говорил, что люди, которых ты пускаешь в свою жизнь, должны оставаться в ней, потому что делают её лучше. Если они делают её хуже, тогда...

Просто трудно, когда иногда это так приятно.

Взгляд Ноя смягчается.

– И я подумал: если она смогла, смогу и я. И когда она так и не прибежала назад, мой брат сделал то, чего никогда раньше не делал, – тоже уехал из Чапел–Пик. Чтобы найти её.

Чтобы последовать за ней.

Так что...

Я широко открываю глаза.

– Вы делили девушку с братом?

Он смотрит на меня секунду, затем отмахивается.

– М–м–м, не только с братом, но расскажу тебе подробнее, когда вырастешь.

Что?

Я моргаю, качая головой. Неважно.

– Я к тому, – продолжает он, – что ты сильно опережаешь график.

Я не отвожу от него взгляд. Правда?

– Ты точно знаешь, кто ты, и для чего создана.

Он имеет в виду – в отличие от него.

– Не забывай об этом и продолжай двигаться вперёд.

Я пытаюсь улыбнуться, но подбородок дрожит слишком сильно.

– Выбора нет, – говорит он.

Да, я знаю, кто я. Мне нравится быть той, кто я есть.

И я точно знаю, чего хочу.

Мой отец подъезжает на одном из грузовиков JT Racing, сзади на прицепе закреплены два мотоцикла и снаряжение. Ной сминает пустой пакет от сахарной ваты, бросает на меня последний взгляд и спрыгивает вниз, чтобы присоединиться ко всем.

Джеймс вылезает с заднего сиденья, мой дядя Джекс – с другой стороны, а мама выходит из передней.

Папа подходит к заднему борту, поднимает крышку и достаёт холодильник. Они все были на параде, но он не приносит работу домой. Должно быть, они собираются на какое–то мероприятие.

Я вытираю глаза и слезаю, стараясь не прятать руки в карманы, пока подхожу, но всё равно прячу.

Папа смотрит на меня, прерывая свои дела.

– Привет, – говорю я.

Он смотрит на меня несколько секунд, в глазах – улыбка.

– Привет, малышка, – почти шепчет он.

Джекс проходит мимо, за моей спиной.

– Держишься подальше от неприятностей?

– Никогда, – дразнюсь я вполголоса.

Я моргаю, всё ещё чувствуя слёзы. Знаю, что глаза красные.

Я указываю подбородком на прицеп с мотоциклами.

– Что по расписанию на сегодня?

– Авиашоу, – говорит он мне. – У них будет ангар для выставок, инженеры...

– Робототехника, – вставляет Джеймс.

Я наблюдаю, как мой младший брат проходит мимо с ящиком всяких приспособлений и передаёт его нашему отцу.

– Мы писали и звонили, – добавляет Джеймс. – Чтобы узнать, не хочешь ли ты поехать с нами, но кто–то не любит отвечать на телефон.

– Тш–ш–ш, – говорит ему папа.

Я не говорю им, что мой телефон сейчас лежит на мокрой лесной земле в Уэстоне.

А значит, и Хантер не может до меня дозвониться, если пытается. Пока что меня это устраивает.

Я сглатываю, делая небольшой шаг ближе к отцу.

– Нужна помощь?

Он слегка улыбается, и его плечи заметно расслабляются.

– Да.

Я не выдерживаю, не могу смотреть ему в лицо, но всё равно подхожу, обнимаю отца за талию и прижимаюсь головой к его груди. Он тут же обнимает меня в ответ.

Не знаю, думает ли он, что мне грустно из–за нашей ссоры, или он видел драку на параде и понимает, что что–то не так, но он просто спрашивает:

– Хочешь поговорить?

– Пока нет.

И он не настаивает. К счастью.

Мама подходит, достаёт с переднего сиденья подстаканник и протягивает мне клубничный молочный коктейль.

Я смеюсь, принимая его.

– Так вот зачем тебе понадобился лишний, – говорит папа ей.

– А откуда ты знала, что я буду здесь? – спрашиваю я её.

– Твой папа и Джекс установили несколько камер. – Она указывает на одну у входной двери и на другую на углу дома. – У нас всех есть приложения на телефонах. Он был уверен, что кто–то проник в дом позавчера ночью.

Хантер.

Я потягиваю коктейль через соломинку, ничего не говоря. Если я скажу им, что он пробирался внутрь, придётся объяснять, зачем.

Джекс и Джеймс продолжают носить снаряжение, укладывая всё в кузов грузовика.

– У меня есть время на быстрый душ? – спрашиваю я.

Папа кивает.

– Я упакую холодильник.

– Я возьмусь за закуски! – кричит Джеймс.

Но мама останавливает его.

– Ты упакуешь только чипсы. – Она обнимает его за плечо, ведя в дом. – Давай–ка ты поможешь мне с закусками, как насчёт этого?

Я только слышу его недовольные крики, пока следую за ними.

– Мам, даже ты сама не хочешь есть миндаль и морковные палочки, которые ты упаковываешь, – говорю я ей.

Она возражает, не оборачиваясь:

– Но мне всё равно нужно класть их туда, чтобы казаться хорошей матерью.

Папа и Джекс усмехаются позади нас.

***

Утром следующего дня папа подъезжает к парковке старшей школы Уэстона, высаживая меня после того, как прошлой ночью я спала в своей собственной кровати. Я не уверена, считается ли день, проведённый вдали от Бунтарей, нарушением условий «обмена пленными», но они вольны отправить меня обратно в Фоллз, если захотят. Я же намерена постараться до конца продержаться эту неделю.

Папа подруливает на своем Mustang Dark Horse к обочине, с одной рукой на руле, наклоняется и выглядывает в моё окно. Ученики входят в здание, некоторые замедляются и разглядывают его машину, проходя мимо.

– Ты уверена, что хочешь остаться здесь? – спрашивает он меня.

Я открываю дверь.

– Осталось всего несколько ночей, – говорю я, вылезая. – Увидимся в пятницу.

– Билеты у нас уже есть, – кричит он мне.

Я делаю глубокий вдох. Игра. Я ещё не была уверена, на чьей стороне буду сидеть. Полагаю, теперь знаю.

Наклоняюсь, заглядываю в машину и улыбаюсь отцу. Вчера мы не говорили о гонках или о чём–то, что нам ещё нужно обсудить, но я и не стремилась к этому. Я просто хотела домой.

Ной очень помог.

– Люблю тебя, – говорю я.

– Я тоже тебя люблю.

Он переключает передачу, а я захлопываю дверь, разворачиваюсь и поднимаюсь по ступенькам.

Мимо проходят ученики, кивают или улыбаются мне, я вхожу в школу и замечаю Корал. На ней теперь моя куртка.

– Привет. – Она подстраивается к моему шагу, за ней следуют Мэйс и Коди. – Куда ты пропала? Где Хантер?

– В каком смысле?

– Он исчез вчера, так же, как и ты. – Она оглядывается на подруг. – С тех пор его никто не видел.

У него тоже нет телефона. Я видела его на земле, когда Пираты пытались забрать меня в субботу вечером. Думаю, это его он кинул в грузовик Кейда.

– Я провела время с семьёй, – говорю я им. – Я его не видела.

Его родители были на параде. Они знают о драке. Если бы было о чём беспокоиться, мы бы уже знали.

– Ты в порядке? – спрашивает Корал.

– Да.

Я не уверена, сколько они видели или слышали, но я так или иначе не собираюсь об этом говорить. Я бросаю взгляд на Корал.

– Ты же знаешь, что я заберу ту куртку обратно?

Она кривится, и я смеюсь.

– Ну, она на ней смотрится лучше.

Но голос был не Мэйс. Я оборачиваюсь через плечо, глядя на Коди.

– Ну–ка, смотрите, она умеет говорить настоящими словами.

Она сияет, бросая взгляд на подруг.

Она заговорила со мной.

Я поворачиваюсь, и мы все идём в класс. Я не против никогда не получить куртку обратно, если смогу увидеть её в ней хотя бы раз.

– Сочинения, пожалуйста, – выкрикивает мистер Бастьен, когда мы входим.

Я роюсь в сумке, достаю два листа свежей бумаги, скреплённые степлером. Я не часто делаю домашнюю работу вовремя, но вчера вечером, после возвращения с авиашоу, на меня нахлынул прилив энергии. Я хотела вернуться в школу с накрашенными ногтями и готовым сочинением по книге, будто я и не выпадала из ритма.

– Знаете, – говорю я, кладя своё сочинение в стопку, – большинство учителей в цифровую эпоху просят сдавать задания онлайн. Экономят деревья.

Он поднимает стопку, перебирая её.

– Есть представление, сколько углеводородов, угарного газа и азота выделяет твой мотоцикл по сравнению с моей машиной?

Я отворачиваюсь.

– Ладно, без разницы.

Слышу, как он фыркает у меня за спиной, пока я иду к своему месту.

Скользя на стуле, я бросаю сумку на пол.

– Ты видела пост Кейда Карутерса? – шепчет мне Мэйс.

Я достаю учебник, по которому мы занимаемся.

– Нет.

– У него на этой неделе вечеринка у бассейна, – говорит она мне. – Приглашены обе команды и их пары.

– Драки запрещены, – перегибается через моё плечо Корал. – Он пообещал.

Что ж, я не собираюсь быть приманкой Кейда, чтобы затащить туда Хантера. Вот о чём на самом деле эта вечеринка.

Но я смотрю в окно, когда звенит звонок, и вижу, как футбольная команда выбегает на улицу, и лёгкий укол тревоги пронзает меня, когда я всё ещё не вижу Хантера. Фэрроу там. Его ребята тоже. Они смеются и шутят на парковке, направляясь к полю, и я начинаю беспокоиться. Как будто мне кажется, что я больше никогда его не увижу.

Бастьен обходит свой стол спереди и садится на край.

– Итак... – Он выдаёт сжатую улыбку. – Парад был весёлым.

По классу прокатывается волна смеха – все, кто там не был, к этому моменту уже хотя бы слышали о драке.

– Да ладно, детишки хоть это запомнят, – выкрикивает парень с задней парты.

Учитель кивает в знак согласия.

– Запомнят.

Он расстёгивает свою тёмно–синюю толстовку, обнажая толстую вену на загорелой шее. Из–под неё выглядывает ярко–зелёная футболка, и я слышу, как Корал задерживает дыхание за моей спиной, почти постанывая. Я вздрагиваю от смешка, зная, что мой отец никогда бы не позволил маме оставаться наедине с этим учителем на родительском собрании.

Конечно, она помешана на моём отце, но он всё равно ревнует.

– И я уверен, что выпускники школы Фоллз тоже это запомнят, – сообщает нам Бастьен. – Они запомнят, укрепляясь в своей постоянной оценке, что таким головорезам, как мы, никогда не следует побеждать.

Кто–то за моей спиной цокает языком, другие издают раздражённые звуки.

Он продолжает:

– Так что они выпишут ещё больше чеков, вкачают больше денег в оборудование, дополнительные тренировки, физиотерапию, выездные игры, отели и автобусы с туалетами. – Он делает паузу, оглядывая свой кабинет, полный старшеклассников. – Вы очень порадовали вчера их тренера.

Мне бы хотелось сказать, что он не прав, но именно так и говорят об Уэстоне в моём городе. Конечно, мы–то знаем правду, но такие разговоры заводят нас, и усиливают наше удовольствие от соперничества – все продолжают трепаться, будто каждый из Уэстона обожает смуту, каждый – грубиян, не уважающий чужую собственность.

Так же, как они предполагают, что мы никогда ничего не добивались сами, никогда не переживали потерь и в голове у нас не было ни одной глубокой мысли.

– И ради чего? – спрашивает Бастьен. – Зачем мы это делаем? Зачем мы надеваем наши цвета и маршируем по улице, чтобы представлять наши города?

И один за другим ученики начинают выкрикивать ответы.

– Чувство общности?

– Солидарность нашей общей истории?

– Поддержка упорного труда наших спортсменов? – предлагает Мэйс.

– А как же упорный труд учеников? – спрашивает кто–то ещё. – У нас нет парадов для отличников.

– Стадионов для научных ярмарок, – добавляю я.

Люди смеются, учитель кивает, ему нравятся вопросы, которые мы задаём.

Соревнование – это весело. Перспектива победы объединяет людей. Это достаточно просто понять.

Но почему только футбол?

– Достаньте телефоны, – говорит он.

Он подходит к доске и берёт маркер.

– Напишите мне письмо. – Он пишет свой email–адрес. – Дилан Трент хочет, чтобы мы сегодня сэкономили деревья.

– Ха–ха, – смеется за моей спиной Корал.

Ха–ха.

– Напишите родителю Пирата из Шелбурн–Фоллз, – продолжает он. – Маме или папе. Неважно. – Он поворачивается и надевает колпачок на маркер. – Расскажите им, что вы обо всём этом думаете, что хотите, чтобы они о вас знали, и что вы им желаете. Пятьсот слов.

Хм, скукота. Похоже, ему сегодня не хочется ничему нас учить.

– Если у вас нет телефона, можете писать на бумаге, – выкрикивает он.

Я достаю бумагу и карандаш, а он приподнимает брови. Я закатываю глаза. А что мне делать? У меня же нет телефона.

– Дилан что, пишет своим собственным родителям? – спрашивает кто–то, и в ответ раздаётся хихиканье.

Я пишу своё имя на листе и пытаюсь придумать остроумный ответ, но, честно говоря, я не уверена, кому буду писать.

– Мы будем отправлять эти письма родителям? – спрашивает Корал.

Бастьен не отвечает, просто включает на компьютере какую–то спокойную музыку, пока большая часть класса начинает печатать на телефонах, а некоторые, включая меня и Коди, пишут на бумаге.

На следующей неделе в это же время я буду сидеть на информатике, прямо перед курсом финансовой грамотности. Ни того, ни другого у меня не было в расписании здесь.

Занятия дома лучше, но всё равно будет трудно уезжать из Уэстона. Мне нравится Бастьен. Он разговаривает с нами как со взрослыми и задаёт больше вопросов, чем даёт ответов. Я не люблю людей, которые думают, что знают всё.

То есть, я понимаю важность обучения программированию, почему важен мой кредитный рейтинг и как работает фондовый рынок. Я знаю, что новые профессии появляются каждый день, налоги помогают обществу функционировать, а нас готовят быть полезными винтиками в огромной машине, и, знаете, я даже не особо против. Я люблю помогать экономике. Люблю шопинг.

Но мне не нравятся эти предметы. Они неинтересные, и у меня никогда не возникает чувства, будто я что–то открываю.

С тех пор как я приехала в Уэстон, я открыла в себе одну новую вещь. Возможно, когда–нибудь я стану родителем из Шелбурн–Фоллз, но я уже не могу утверждать, что хочу свою куртку обратно. Не сейчас.

Мы сдаём работы, и я провожу день, глядя прямо перед собой.

Даже когда чувствую его.

Я уже подумала, что он, возможно, не придёт, когда не увидела его с командой на первом уроке. У Хантера есть привычка уходить. Это уже третья школа для него за чуть больше, чем год, после того как он ушёл из школы Фоллз и Сент–Мэттью.

Но я иду по коридору и знаю, когда именно прохожу мимо него и его друзей, стоящих у шкафчиков, и знаю, что он смотрит на меня.

Я не смотрю в его сторону.

Я делаю долгий вдох и выдыхаю, и тяжесть заботы исчезает.

Я разговариваю с Коди в столовой, остальные – со своей компанией за столом футболистов, а после уроков остаюсь, помогая мистеру Бастьену распечатать все письма, которые ученики прислали сегодня по email.

Он не читает их, прежде чем попросить меня разложить по конвертам, включая то, что написала я, написав имя автора на лицевой стороне. Он велит мне их запечатать.

– Вы будете их отправлять? – вырывается у меня.

Он не может. Я не хочу, чтобы это попало в мой дом.

Он качает головой.

– Нет. Просто доверься мне.

Я приподнимаю бровь и продолжаю своё дело.

После того как я ухожу, парковка пуста, но вместо того, чтобы идти к Нок–Хилл, я спускаюсь в район фабрик и вижу свой мотоцикл, всё ещё припаркованный перед заброшенной страховой конторой.

Однако волосы на затылке встают дыбом. Я поднимаю голову и оглядываюсь. Листья проносятся через улицу, рабочие спрыгивают с буксира внизу по улице у причала, я вижу маму с сумкой продуктов, рядом с ней идёт маленький мальчик.

Никто за мной не наблюдает, хотя есть такое ощущение.

Я поднимаюсь к Глотке Филана и делаю заезд за заездом следующие два часа. Мне не следовало быть здесь без присмотра. Мне следовало надеть больше защиты, и не стоило бы так разгоняться, но я выкидываю всё из головы, когда сердце ухает в желудок, и я просто еду. Я должна.

Я несусь вверх по холму, виляя между выбоинами и объезжая знак «Дорога закрыта». Взлетаю на вершину и резко поворачиваю руль вправо, скользя вниз по уступу, как учил Фэрроу. Колено задевает землю, и я чувствую жгучую боль, когда джинсы рвутся, но со мной всё в порядке. Я несусь вниз и снова вверх, за поворот, и обратно к финишу.

Солнце садится, тьма подкрадывается, и тот взгляд, что я чувствовала на себе раньше, теперь в лесу, позади меня, впереди, повсюду. Я снова взлетаю на уступ, и вдалеке сзади появляются фары.

Машина.

Машины сюда не поднимаются. Дорога закрыта и всё такое. Даже мне самой не положено здесь быть.

Она нагоняет меня, но не настолько близко, чтобы угрожать. Но всё же я сбавляю скорость и медленно еду вокруг уступа, делая передышку, прежде чем снова разогнаться и помчаться обратно к Нок–Хилл. Она следует за мной всю дорогу, и я подруливаю к обочине перед своим домом, резко тормозя.

Машина, старый чёрный BMW со ржавчиной на решётке радиатора, останавливается на другой стороне улицы, перед домом Флетчера.

Констин вылезает из нее. Он один.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, но во взгляде – строгость.

Он подходит ко мне, бросая взгляд на мой дом.

– Фэрроу сказал присматривать за тобой, – говорит он. – Ради твоей безопасности.

– Фэрроу тебе это сказал?

Я слезаю с мотоцикла и снимаю шлем.

Фэрроу попросил бы Хантера. Конечно, это не значит, что Хантер согласился бы.

Он сокращает расстояние между нами, останавливаясь на тротуаре передо мной.

– Мне нужно проверить дом.

– Зачем?

– Там кто–то есть, – говорит он.

Я поворачиваю голову, глядя на лестницу. Что?

– Я только что видел движение в окне.

Да ладно.

– Хватит нести чушь.

Я бегу вверх по ступенькам, прочь от него. Он просто пытается проникнуть внутрь. Это было достаточно очевидно, когда он приглашал меня на выпускной. Я сказала Хантеру, что подумаю, и это же я сказала Констину, но только потому, что не успела быстро придумать причину для отказа. Как будто мне нужна причина.

Просто меня редко приглашают куда–то, и необходимость отказывать людям заставляет меня чувствовать себя неловко.

Он догоняет меня, хватает за руку и разворачивает.

– Ты всё ещё заложница, – говорит он. – Мне не нужно спрашивать.

– Нет, нужно, – поправляю я его. – И я могу сказать нет.

Это мой дом до конца недели.

Он смотрит на меня сверху вниз, его выражение лица слегка смягчается.

– Впусти меня, – шепчет он.

Я знаю, чего он хочет, если войдёт. Хантер наблюдает за этим сейчас? Я бросаю взгляд за спину Констина, на дом Хантера и Фэрроу. Не вижу никаких признаков жизни в доме.

– Впусти меня, – настаивает он снова.

Он проводит пальцами по моему подбородку, я вздрагиваю и отталкиваю его.

Я вбегаю внутрь, захлопываю дверь и лечу наверх, в свою комнату, к телефону, который оставил мне Хоук.

Я распахиваю дверь и вижу Хантера: он сидит в моём рабочем кресле, облокотившись локтями на колени.

На моём столе лежит новый телефон, всё ещё в коробке.

Он смотрит на меня, на его лбу – болезненные морщины.

Ему не следовало находиться в моей комнате без разрешения.

Я вхожу, бросаю сумку, подхожу к тумбочке и достаю телефон, который дал мне Хоук.

– Мне нужно делать домашку.

Он мгновенно поднимается на ноги.

– Дилан, пожалуйста, позволь мне извиниться.

Я включаю телефон, дожидаясь загрузки.

– Ценю попытки. – Я смотрю на него и киваю, хорошо справляясь с тем, чтобы игнорировать, как чертовски красив он в чёрном. Мне нравится эта куртка. – Но тебе не нужно, – говорю я ему. – Я простила тебя почти сразу.

Я подхожу к двери и держу её открытой для него. Он просто стоит на месте.

– Ты – часть меня, – говорю я, снова не глядя на него. – Как Кейд, Хоук, Куинн... Я всегда буду рядом для тебя, Хантер.

Его позвоночник выпрямляется, и он будто подрастает ещё на дюйм.

– Я не Кейд, – рычит он. – И не Хоук. И не Куинн.

Он приближается, и я еле дышу, моя кожа загорается с каждым его новым шагом.

– Мне... – я сглатываю. – Мне нужно работать, Хантер.

– Я одержим тобой, – выдыхает он, обхватывая мое лицо своими руками, вплетая пальцы в волосы и прижимая к стене рядом с дверью. – Я одержим тобой с самого детства.

Всё болит. Глаза горят, рот приоткрывается, и всё ниже пояса, чёрт возьми, оживает от одного только ощущения его тела, прижатого к моему.

Я задыхаюсь, но затем быстро стискиваю зубы. Его грудь тяжело вздымается и опускается возле моей, пока он смотрит на мои губы.

– Ты всегда будешь мне небезразличен, – говорю я. – Ты часть меня.

– Перестань это говорить.

Его лоб прижимается к моему, губы парят рядом, и я ненавижу его. Я так сильно его ненавижу.

– Ударь меня, – шепчет он. – Ударь меня, укуси, заставь заплатить, но не говори, чёрт возьми, что я тебе небезразличен.

Кулак сжимается вокруг моего сердца.

– Лучше покажи, как ты меня ненавидишь, – шипит он. – Покажи, насколько сильно ты, чёрт возьми, меня ненавидишь.

Я толкаю его в грудь, заставляя отшатнуться, а затем наклоняюсь, задираю его футболку и впиваюсь зубами в живот.

– А–а, – стонет он, прижимая мою голову к своему телу и опираясь одной рукой о стену позади меня.

Я держу его плоть между зубами, слыша, как пульс стучит в ушах. Я делаю ещё один укус, и ещё, ощущение его кожи во рту такое, блин, приятное.

А затем... я поднимаюсь и жёстко целую его в губы, со стоном отдаваясь этому, потому что он этого заслуживает. Он обхватывает мою талию руками, а я в это же время упираюсь ладонями в его грудь и покусываю его губы.

Это ничего не значит.

– Это была ошибка, – говорю я ему, прикусывая его нижнюю губу.

– Ладно. – Он стаскивает с меня футболку через голову, срывает лифчик и снова запирает меня в объятия. – Это была чёртова ошибка.

Он поднимает меня, я обвиваю ногами его талию, а его рот накрывает мою грудь.

– Только ещё один раз, – тяжело дышит он.

Я толкаю его в плечи, пока он покусывает мою кожу.

– Я ненавижу тебя.

– Я тоже тебя ненавижу.

Вцепившись в затылок, я притягиваю его рот к своему и целую, не в силах насытиться.

Он опускает меня обратно на ноги, наши губы сливаются, пока мы стаскиваем с меня штаны, разрывая поцелуй, только чтобы снять с него футболку.

Снова поднимая меня, он направляется к кровати, бросает меня на неё и опускается между ног.

Я вздрагиваю, когда его рот накрывает мой клитор, и вцепляюсь в его волосы, пока он начинает лизать.

Он делает это жёстко, не замедляясь. Стон вырывается из его горла, пока он сосёт мой клитор, будто втягивая его через соломинку.

– А–ах, – стону я, извиваясь под ним. Ноги сгибаются, бёдра раздвигаются, я чувствую, как его пальцы скользят от талии к ягодицам, а затем обхватывают бёдра.

– Констин снаружи, – дразню я. – Я могла бы закричать.

Он целует и лижет, проскальзывая одним, затем двумя пальцами внутрь меня. Я постанываю, выгибаю спину и вращаю бёдрами около его рта.

– Так кричи, чёрт возьми, – говорит он, задыхаясь.

Он сосёт, касаясь клитора языком.

– Кричи, – приказывает он мне.

Я стону всё громче и громче, его язык снова и снова дразнит меня, пока я не чувствую, как нарастает оргазм.

Я зажмуриваюсь, трахаю его рот и вскрикиваю, не заботясь о том, насколько громко это делаю.

Его пальцы скользят внутрь и наружу, внутрь и наружу, и всё моё тело сжимается, пока я задыхаюсь.

Оргазм прокатывается по мне, но Хантер не останавливается. Поднимаясь обратно на колени, он хватает меня за бёдра и переворачивает. Я моргаю, ошеломлённая.

– Встань на колени.

И он хватает меня за бёдра, приподнимая. Я встаю на четвереньки на кровати, чувствуя, как он расстёгивает джинсы сзади.

– Хантер... – задыхаюсь я.

Он располагается позади, и я дрожу, когда головка его члена начинает проталкиваться в меня.

– Пропадаешь больше, чем на целый день, – шепчет он.

Он входит, погружаясь внутрь, и я снова закрываю глаза, задерживая дыхание.

– О боже...

Так глубоко.

Он выходит, а затем снова входит, и, не успеваю я опомниться, как он уже быстро и жёстко меня трахает.

– Я иду к твоим родителям, – рычит он, насаживая меня на свой член. – Жду здесь...

Он правда это сделал?

Я хватаюсь за изголовье, приподнимаюсь и выгибаю спину.

Он входит глубже, а я сжимаю деревянную перекладину в руках, держась за нее.

– А ты даже не удосуживаешься посмотреть мне в лицо в школе, – бормочет он.

Он врезается в мою задницу, наполняя меня, и боль от того, как его член растягивает меня, такая, чёрт возьми, приятная.

Он хватает меня за волосы, оттягивая назад, чтобы прошептать на ухо:

– Ты хочешь, чтобы это был последний раз, когда ты касаешься меня? – тяжело дышит он.

– Да. – Киваю я. Я не могу сказать ему правду.

– Я положил твой пластиковый член под твою подушку, – говорит он, и я слышу, как он облизывает губы. – Хорошенько прокатись на нём утром, ладно?

– Ладно, – всхлипываю я.

– Введи его в себя.

– Введу, – говорю я ему.

Он отпускает мои волосы и крепко хватает за бёдра, пока я держусь. Изголовье ударяется о стену, и я подаюсь ему навстречу, отвечая ударом на удар.

– О, господи, – стонет он. – Блять, детка.

И я улыбаюсь, радуясь, что ему это нравится. Вибратор никогда не подарит мне таких ощущений.