Глава 11. Дилан

Я резко открываю глаза, сердце замирает.

Я застываю, уставившись в потолок своей спальни.

Клянусь, я слышала, как там двигалась мебель.

Протираю сонные глаза, смотрю в окно и вижу, как дерево снаружи дико пляшет на ветру. Ветки раскачиваются, листья трепещут, несколько оранжевых листиков улетают в воздух.

Пол наверху скрипит, и я коротко, резко вдыхаю. А затем слышу это снова и снова.

Туда. И обратно.

Туда. И обратно.

Кресло раскачивается раз за разом, и я выдыхаю. Но озноб вдоль позвоночника не проходит. Это был не тот звук, который меня разбудил. Казалось, будто что–то тащили по полу. Это длилось всего две секунды, но звук был очень тяжелый. Не такой, как обычно.

Звонит телефон, я смотрю на него и вижу входящий от мамы. Хватаю его, замечая еще кучу уведомлений.

Открываю сообщение от Аро.

Аро: С днем рождения! Хочешь поспорить на то, что я смогу добраться до Уэстона сегодня вечером?

Я сглатываю воздух и улыбаюсь. Четверг. У меня день рождения. Серьезно, как я могла забыть?

Вот почему звонит мама. Отправляю ее на голосовую почту и набираю сообщение.

Дилан: Нужно в школу! С ДР меня! Скоро поболтаем. Люблю!

Она отвечает:

Мама: С днем рождения! Один из твоих подарков на твоей дебетовой карте. Наслаждайся.

Ура, деньги.

Дилан: Спасибо. Скоро поболтаем.

Мама: После школы. Мы скучаем. Хорошего дня! Помни, теперь ты можешь попасть в тюрьму, так что осторожнее.

Я фыркаю. Приподнявшись на кровати, я откладываю телефон и собираюсь встать, но медлю, еще минуту прислушиваясь к скрипам.

Дерево раскачивается, и единственный звук, который я слышу с чердака, – это кресло.

Я знаю, что там никого нет. Если бы мне что–то угрожало, это случилось бы прошлой ночью, пока я была уязвима.

Но я спала спокойно.

Относительно спокойно.

Улыбка растягивает мои губы, и я не могу ее остановить, как бы ни старалась. Щеки розовеют.

Я знаю, чего действительно хочу на день рождения.

Я хочу почувствовать его. Он был таким твердым, невозможно было не смотреть на него во вторник вечером, и каждый раз, когда я позже пыталась потрогать себя, я продолжала видеть его. Хочу знать, каково это – чувствовать его внутри себя.

Я прячу лицо в ладонях, внутренности готовы взорваться. Хантер.

Я фантазировала о Хантере прошлой ночью. И позапрошлой тоже.

Вчера он мало со мной разговаривал. У него были тренировки до и после школы, а в обед он исчез. Я волновалась, что ему неловко из–за того, что мы сделали, и он не хочет меня видеть, но затем перед пятым уроком он пихнул в шкафчики парня, который приставал ко мне, а потом взял меня за руку и отвел на занятие. Обычно мне не по душе быть «девицей в беде», но, боже, это было горячо.

Теперь я знаю, как выглядит его тело. Все его тело.

Каждый раз, когда я мастурбировала, это были фантазии без лица. Может, мы в машине, или он пробирается в мою комнату посреди ночи, но я никогда не знала, кто это. Я видела волосы или одежду, но никогда – лицо.

Теперь же это Хантер надо мной. Его губы на моей шее. Его тело между простынями.

Я боялась, что он прочитает все это на моем лице, когда мы увидимся, но не могла перестать представлять его.

Он сказал, что у него всегда стоит, и чтобы я не искала скрытого смысла.

Но прошлой ночью был не первый раз, когда он возбудился рядом со мной.

Я замечала это и раньше.

***

– Нет, нет, нет! – визжу я, направляя геймпад PS5 в его пространство, как руль машины.

Хантер уворачивается, смеясь и пытаясь удержать свою машину на трассе и не отрывать глаз от экрана телевизора сквозь мои вторгающиеся руки и тело, пока я подпрыгиваю рядом с ним.

– На этот раз я не позволю тебе выиграть! – кричит он.

– Позволишь выиграть? – рычу я, хмурясь на экран, пока мы мчимся бок о бок. – Позволишь выиграть?

Из динамиков в подвале Карутерсов играет YONAKA, а наши родители отдыхают на улице с коктейлями «Маргарита» после барбекю, которое Мэдок и Фэллон устроили сегодня в честь пятнадцатилетия Кейда и Хантера. Я люблю лето. Мой отец никогда бы не признался в этом, но ему нравится все, что готовит на гриле мой дядя Мэдок.

Хантер толкает меня локтем, пока я напираю на него, а я толкаю его в ответ. Он взлетает на холм, и мы оба подпрыгиваем вверх–вниз, двигаясь всем телом, будто это помогает в игре.

Он проходит поворот, а я следую за ним, описывая геймпадом широкий круг, встаю и падаю на Хантера.

Он вскрикивает, я смеюсь, мы оба пытаемся сохранить контроль, пока я полулежу на нем. Мои шорты и футболка задираются, я упираюсь босой ногой в коврик на полу, сопротивляясь, пока он пытается столкнуть меня.

Я обгоняю его машину, ахаю и широко улыбаюсь, переворачиваюсь и наваливаюсь на него, пытаясь победить.

Но что–то упирается мне в живот.

Машина Хантера замедляется, моя почти съезжает с трассы, и я поднимаю на него глаза.

Он смотрит на экран, стиснув челюсть.

Я слегка шевелюсь, из него вырывается кряхтение, и я открываю рот, осознавая, что это за твердый выступ, утолщающийся у моего живота. О Боже.

Я начинаю смотреть вниз, но он сталкивает меня.

– Твоя победная серия закончилаааась.

Нужна минута, чтобы вспомнить, как дышать, но в конце концов я смеюсь, снова погружаясь в игру.

– Ничего не закончилось, – говорю я.

Я толкаю его локтем, он толкает меня, я проношусь через последний бугор, поднимая геймпад в воздух, готовясь заявить о победе.

Мы падаем вместе, хихикая, но затем кто–то хватает меня.

Через мгновение я сижу на коленях по другую сторону дивана от Хантера. Кейд кладет руки поверх моих на геймпад, крепко держа меня в своих объятиях.

Тепло его обнаженной груди обдает мою спину.

– Давай, – говорит он мне, снова запуская игру. – Сделаем это, моя королева.

Я сижу, позволяя его пальцам работать, в комнате внезапно становится тихо. Хантер смотрит на экран, гоняясь с нами, но теперь иначе. Его плечи напряжены, костяшки пальцев побелели.

– Где Лейк? – Он дергает геймпад, обгоняя Кейда. – Или Ривер, или Оушен, или как там зовут твою очередную...?

– Отправил ее домой, – отвечает Кейд, все еще держа меня на коленях. – Я лучше проведу время с Дилан.

Волосы на моих руках встают дыбом. Кейд иногда бывает таким. Обычно он не такой ласковый или игривый, как Хантер, но когда он показывает эту свою сторону, кажется, будто он ревнует.

Он ревнует?

Через несколько мгновений Хантер бросает свой геймпад в мою сторону. Он приземляется на диване.

– На, можете играть вдвоем, – говорит он мне, не глядя ни на одного из нас.

Затем он уходит из подвала.

***

Было много подобных случаев, теперь, когда я снова об этом думаю. Казалось, годами Кейд просто хотел, чтобы я ушла. Позже я списывала это на «мальчики против девочек» и детские глупости, и старалась не обижаться, но когда мы выросли, все изменилось. Он начал уделять мне больше внимания. Хотел, чтобы я была рядом. Вовлекал меня. Даже настаивал, чтобы я сидела рядом с ним в кино или в машине.

И примерно в это же время его отношения с Хантером испортились до такой степени, что все чувствовали, насколько напряженной становилась атмосфера, когда они оказывались в одной комнате. Вся энергия смещалась, а я просто хотела быть с ними. Я не понимала – и до сих пор не понимаю – что было не так.

Иногда я чувствовала что–то к Хантеру – тоску – но он никогда не поднимал эту тему, а мне было слишком неловко об этом думать. Кейд касался меня, обнимал, уделял мне много внимания, а потом, в другие разы, игнорировал.

Мне не хватало их обоих.

Я сбрасываю одеяло и выхожу в коридор, смотрю налево и направо и, лишь на мгновение заколебавшись, подхожу к двери на чердак. Открыв ее, я поднимаю глаза по лестнице, освещенной серым утренним светом, проникающим через окна наверху.

Теперь я не слышу кресло–качалку.

Я раздумываю, подняться ли мне наверх, но почти сразу же с силой захлопываю дверь, стряхивая с себя озноб.

Призраки оставляют меня в покое. Я оставлю их в покое.

Я хватаю кучу одежды и несу ее вниз к стиральной машине. Скидываю все внутрь, нахожу порошок на полке выше, сыплю его в машину и запускаю цикл.

Стиральная машина вибрирует о мои бедра, начиная работу, и я вспоминаю одержимость Уэстона эксгибиционизмом. Протягиваю руку, включаю пустую сушилку и подхожу к ней, медленно опираясь бедрами о машину.

Тремор проходит сквозь меня, древняя сушилка раскачивается сильнее, чем, наверное, следует. Но между ног щекочет, и это не совсем неприятно. Я разворачиваю одну ногу, прижимаясь чуть сильнее, закрываю глаза, позволяя вибрации пройти сквозь мои пижамные шорты. Клитор пульсирует, и на моем лице внезапно расцветает улыбка.

Наверху звонит телефон, я вздрагиваю и открываю глаза. Дерьмо.

Выключаю сушилку и бегу обратно наверх. Врываюсь в комнату, хватаю телефон и вижу, что это отец.

Снимаю трубку.

– Пап?

– Можешь объяснить, почему я сегодня утром проснулся и увидел в сети твое полуобнаженное фото? – рявкает он.

Улыбка, о которой я и не подозревала, сходит с лица. Фото… Кэлвин ведь сделал снимок Хантера и меня позавчера вечером, когда мы выходили из душа. И мой отец только сейчас его увидел. Полагаю, мои дяди и Хоук очень старались скрыть это от него до сих пор.

Я выдыхаю и хватаю полотенце, оставленное в ногах кровати.

– Потому что кто–то сделал мое несанкционированное фото, когда я выходила из душа в моем же доме? – объясняю я, даже не пытаясь скрыть сарказм в тоне. – Пап, ты знаешь, где я. Эти люди будут меня доставать.

– Я не об этом!

Его рычание – как игла в ухе. Я вздрагиваю.

– Тебе нужно успокоиться. – Слышу голос мамы на заднем плане.

Но, кажется, отец не слышит ничего из того, что она говорит.

– Ты была в полотенце, и Хантер был в полотенце!

– Сейчас же, дорогой, – предупреждает моя мама.

– Ты тоже сейчас договоришься, – его голос слегка отдаляется от телефона, будто он прикрывает динамик. – Тобой я тоже недоволен. Кто эти люди, с которыми она живет, которые просто позволяют такому происходить под их крышей?

– Ты ожидаешь, что они будут делать это в машине, как делали это мы?

Я сжимаю губы, чтобы подавить смех.

– Я все равно слышу тебя, когда ты закрываешь мне уши, – громко говорит Джеймс – маме – как я понимаю.

Я направляюсь в душ.

– Никто ничего такого не делает, – успокаиваю я его. Но мой отец просто ворчит:

– Черт возьми, – и я слышу, как хлопает дверь.

Наверное, он ушел в свой кабинет для уединения.

Он не сказал «с днем рождения». И его определенно не беспокоят другие фотографии, где я взламываю школу.

– Что ты от меня хочешь? – спрашиваю я.

– Я хочу, чтобы ты нашла новое хобби. – Его ответ следует быстро. – Я рад, что ты амбициозна и полна энтузиазма, но ты еще не знаешь мир. Поверь, что я знаю, и есть дюжина других вещей, которые ты полюбишь так же сильно, если позволишь своему разуму открыться миру.

Я опускаю глаза, стискивая зубы. Он просто не понимает. Я влюблена в мотоциклы. Я влюблена в гонки.

– И я хочу, чтобы ты вела себя хорошо, – продолжает он. – Не нужно ничего никому доказывать. Не знаю, почему ты ведешь себя так, будто это не так.

Я качаю головой. Он говорит это мне? Прямо сейчас? И в то же время он пытается заставить меня чувствовать, что я никогда не смогу получить то, чего действительно хочу? Определенно есть что и кому доказывать.

– А ты не спросишь, чего я хочу от тебя? – настаиваю я.

Он молчит. Потому что, конечно, он идеален. Все остальные неправы.

– Я хочу чувствовать, что могу говорить тебе правду, а не лгать, – говорю я ему, но рыдание застревает в горле, делая это почти шепотом. – Я не плохая, понимаешь?

Мои глаза наполняются слезами.

Я ведь достаточно хороша, и ему не стоит об этом забывать. Я не позволю ему заставить меня забыть об этом.

Он ничего не говорит, и я просто сообщаю ему:

– Мне нужно в школу.

Кладу трубку, но сомневаюсь, что он хотел продолжения разговора. Он не извинится и не признает, что был неправ, он не готов сдаться. Пусть подумает об этом.

Включаю душ, пролистываю сообщения, TikTok, Instagram и Snapchat, вижу фотографию Хантера и меня повсюду. Пираты несут ересь, а Бунтари не помогают.

Выключаю телефон.

– Великолепно.

Раздеваюсь, хотя и принимала душ прошлой ночью.

Пар заполняет ванную, и я разглядываю себя в зеркале.

Кто–то всегда будет меня не понимать. Все, что я делаю, может быть для кого–то проблемой.

Все, что я могу, – это делать то, что должна.

– Ты всегда будешь чьим–то злодеем, – говорю я себе в зеркало. – Так будь же их чертовым злодеем.

Выключаю душ, одеваюсь и забираю все деньги, которые дал мне Хоук.

***

Я быстро иду через школьную парковку, бесцельно оглядываясь на редкие машины. Я намеренно пришла примерно на сорок пять минут раньше, но обычно к этому времени здесь уже больше людей. У бегунов и музыкантов утренние занятия, но никого нет. Ни звука. Почти пусто.

Я взбегаю по ступенькам и ныряю в школу. Следуя тем же маршрутом, что и в понедельник, когда только исследовала здание, я спешу по коридору к лестнице и спускаюсь на нижний уровень. Врываюсь в автомастерскую, кручусь на месте, ищу лом. Заметив его на стеллаже, хватаю и ухожу, бросая взгляд через дверь слева и видя пустую клетку. Ребята не тренируются этим утром. Хмм.

Я снова взлетаю по ступенькам, вся эта спешка согревает меня в это холодное утро.

Проскальзываю в женскую раздевалку, школьная сумка бьет меня по бедру, пока я иду вдоль ряда шкафчиков. Останавливаюсь у восемьдесят первого, кладу руку на сталь шкафчика Мэйс – черного, как и наши. Его защищает кодовый замок.

В душе в конце коридора слева течет вода, но я оглядываюсь, не видя и не слыша никого другого.

Не тратя время, я засовываю прямой конец лома в петлю замка, вкладываю весь свой вес и силу, тяну и поддеваю, пока дверца шкафчика не отлетает. Но не потому, что я сломала замок. Весь чертов засов вырвало. Ууупс.

Он падает на пол, я бросаю лом и хватаю свою куртку, висящую внутри.

Встряхиваю ее, поднимаю и вижу, что она совершенно не пострадала. Она очень хорошо продемонстрировала, что положила ее в свой шкафчик вчера.

Надеваю ее и замечаю фотографии, приклеенные на внутренней стороне дверцы. На одной она в окружении двух парней в военной форме. На другой изображена женщина с младенцем в одной руке и сигаретой в другой. Она стоит на крыльце, среди людей в шезлонгах вокруг. Женщина выглядит не намного старше, чем Мэйс сейчас.

Закрываю дверцу, как могу, и оставляю остальное. Нет способа скрыть то, что я сделала. Не буду и пытаться.

Собираюсь уходить, но замечаю, как Коди выходит из душа, оборачиваясь полотенцем. Я быстро ныряю в другой проход, прежде чем она меня заметит.

Выхожу из раздевалки, и подозрение ползет по коже. У нее могут быть спортивные занятия до школы, но что–то подсказывает мне, что это единственное место, где она может принять душ.

Я никогда не слышала, чтобы она на что–то жаловалась, но, кажется, все очень заботятся о ней.

Коридоры все еще пусты, здесь нет никого, кроме уборщика, прикрепляющего брезент на разбитое окно слева от меня. Я поворачиваюсь и прохожу мимо своего начинающегося первого урока, но вижу, как мистер Бастьен держит пачку скрепленных листов и читает их, записывая что–то на белой доске.

Я собиралась ненадолго выйти на улицу, но останавливаюсь в дверях, замечая пустой класс.

– Я думала, часы переведут еще через пару недель, – шучу я. – Я слишком рано?

Он поворачивает голову.

– День прогулов.

Он говорит это так, будто я должна понимать, о чем речь.

– День прогулов?

Он разворачивается, бросая бумаги на свой стол.

– Это традиция Недели соперничества. Большая часть школы прогуливает, – объясняет он мне. Затем улыбается про себя. – Тебе никто не сказал, да?

Я приподнимаю бровь и захожу внутрь, садясь за свою парту.

– Но учителя все равно приходят?

– На случай, если ученики появятся. – Он наклоняется, двигает мышкой и смотрит на ноутбук. – Технически это все еще день занятий, и мы за них в ответе, пока их родители на работе.

Я разглядываю его джинсы и клетчатую рубашку бежево–голубого цвета. Рукава закатаны. Предплечья загорелые и мощные, будто он не всегда работал за столом.

– Вы учились в старшей школе здесь? – спрашиваю я.

В понедельник он был оскорблен моими комментариями. Сначала я подумала, что он защищает своих учеников, но не думаю, что многие согласятся переехать в Уэстон. Большинство просто застряли здесь.

Он кивает.

– Около двадцати пяти лет назад.

До бури. До наводнения. До нее.

Он был здесь, когда город процветал.

Я снимаю сумку и ставлю на пол.

– Соперничество было таким же тогда?

Он фыркает.

– Нет. Не у всех были мобильные телефоны. Не было камер повсюду. Не было интернета в каждом доме, чтобы распространять новости, как пожар, и не было соцсетей, чтобы собирать толпу. – Он смотрит на меня, и я вижу счастье в его воспоминаниях. – Ты не попадала в тюрьму ни за что, и единственным последствием была чья–то смерть. Было куда хуже.

Звучит захватывающе.

– Вы делали что–то, за что попали бы в тюрьму, если бы кто–то снял это на камеру? – интересуюсь я.

Он бросает на меня взгляд, и я поражена, слыша его ответ:

– Да. А ты?

Я отвожу взгляд, сдерживая улыбку.

– Справедливо.

Я делала многое, за что могла бы быть арестована, если бы не мой отец и дяди. Я перевожу взгляд на него.

– Вы знали моего отца.

– Я знал о нем, – говорит он. – Видел, как он гонял пару раз, когда Петля была еще в процессе становления.

Он обходит свой стол спереди и садится на край.

– Что вы о нем думали? – спрашиваю я.

– Первое впечатление – я думал, он мелкий засранец. – Он улыбается, зачесывая каштановые волосы назад. – Думал, это тот самый мальчишка, который приходит и уходит, когда захочет, и ни перед кем не отчитывается. Никто не стоит у него над душой, не предъявляет требований. С чего бы ему быть таким задиристым? Почему он всегда злой?

– В общем, да.

Мистер Бастьен встречается со мной взглядом, его улыбка смягчается.

– А теперь я уверен, что он и был тем, ни перед кем не отчитывавшимся, мальчишкой, – он делает паузу, прежде чем продолжить, – И никто не стоял у него за спиной, не заботился о том, где он, черт возьми, и что он делает.

Я замолкаю. Я знаю историю моего отца, но, наверное, знаю свою бабушку такой, какая она сейчас, и трудно представить что–то иное. Он часто был предоставлен сам себе, да?

– Ваши родители были рядом? – спрашиваю я у Бастьена.

– Нет. – Он качает головой. – Но я все равно не мог приходить и уходить, когда хотел. Братья и сестры.

– Вы знали людей, которые жили в доме, где я остановилась?

Он не отпускает мой взгляд.

– Что ты слышала?

– Ничего. – Я пожимаю плечами. – Просто что единственная Пиратка, которую обменяли с Уэстоном двадцать два года назад, жила там. Она так и не вернулась домой. Утонула в машине, которую до сих пор видно на дне реки, когда уровень воды достаточно низкий. Но у нас нет записей о смертях учеников в том году. Или годом ранее, или годом позже.

Он скрещивает руки на груди.

– Но, держу пари, она не появляется ни на одной встрече выпускников, да?

Неужели? Я об этом не подумала. Придется спросить Хоука.

Бастьен, кажется, верит этой истории.

– Я не знаю никого, кто учился с ней в школе, – признаюсь я, – и события тех времен трудно отследить в сети.

Он выдыхает со смешком.

– Уинслет МакКрири, – говорит он мне. – Я был на несколько лет старше ее в школе. Наша версия заключается в том, что она была мертва еще до того, как ее поместили в машину, упавшую с моста.

Это было бы благословением. Иначе это ужасный способ умереть.

– Ее тело смыло, – объясняет он. – Ее родители, вероятно, какое–то время надеялись, поэтому не было ни мемориала до конца учебного года, ни упоминаний в ежегоднике или школьной газете.

– А у вас какая версия того, что с ней здесь случилось?

Он вдыхает, на мгновение склонив голову.

– Братья–близнецы. – Он снова встречается со мной глазами. – Один был влюблен в нее до безумия, и когда она отказала ему, он встал на мост, с камнями в карманах, и проглотил ключ от наручников на своих запястьях.

Вау.

– Прямо перед тем, как прыгнуть, – добавляет Бастьен.

Дрожь пробегает по позвоночнику. Вот действительно ужасный способ умереть.

– Он выбрал ненастную ночь, – продолжает он. – Когда вода была высокой, течение сильным, а видимость нулевой. Его тело вынесло на берег примерно в десяти милях ниже по течению через восемь дней.

– Значит, его нашли?

– Его могила есть на городском кладбище. – Он кивает. – Конор Доран.

Конор. Значит, это действительно тот самый дом, в котором я живу.

– Его близнец, движимый местью, – пересказывает историю Бастьен, – позаботился о том, чтобы быть ее попечителем на время обмена пленными. Дальше – только догадки. Кто–то говорит, он причинил ей вред. Другие – что он взял все, что она не дала его брату. Кто–то говорит, что он и был тем, кого она любила все это время, и когда он все еще продолжал ненавидеть ее, она осознала все, что чувствовал его брат, и тоже покончила с собой.

Дикон. История в Фоллз гласит, что это были парень и его лучший друг, но Хоук несколько недель назад понял, что они были близнецами. Мне нужно рассказать Хоуку про могилу. Если Конор действительно мертв, значит, мы знаем, что именно Дикон жил с ней в том доме. И больше никто.

Мистер Бастьен продолжает:

– Может, он положил ее тело в машину и столкнул с края моста, как ей и полагалось, чтобы ее душа покоилась с его братом навечно.

– Но ее тело так и не нашли… – говорю я, просто чтобы узнать, совпадает ли их версия с нашей.

Он кивает.

– Некоторые из нас любят думать, что она выжила и сбежала от них. И они до сих пор охотятся за ней.

Он слегка улыбается, и я почти тоже. Мне бы хотелось так думать. Это немного натянуто, и реальные истории редко оставляют столько тайны. Или надежды.

Но пока нет тела, все возможно.

В комнате воцаряется тишина, мы все еще одни. Никто не пришел на урок.

Я вздыхаю.

– Я тоже прогуляю.

Он улыбается, отталкивается от стола и возвращается за него.

– Будь осторожна.

Поднимаю сумку, иду к двери, но что–то из сказанного им не выходит из головы.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему.

– Вы сказали «от них».

Он смотрит на меня.

– Вы сказали «некоторые из нас любят думать, что она сбежала от них», – говорю я ему.

Если Конор действительно мертв, и остался только Дикон, то кто еще…

– Бунтари, – наконец отвечает он.

А. Понятно.

– До завтра, – говорю я.

Выхожу, иду по коридору и обратно через главный вход, мысленно перебирая все кусочки этой истории.

Я не замечаю, как Фэрроу Келли хватает меня за воротник одной рукой и прижимает к стене школы.

– Ты ушла без нас этим утром, – отчитывает он меня, сверля взглядом. – Я говорил не ходить никуда без нас.

Я не слушаюсь. Все это знают.

Не говоря уже о том, что его банда, или по крайней мере некоторые из них, пытались убить меня прошлой ночью. Или, может, просто хотели напугать, но в любом случае я не верю, что моя безопасность так уж важна для него.

Достаю пачку денег, которую мне дал Хоук, и держу ее между ним и мной. Он усмехается, вырывая ее из моей руки.

– Это оплата за байк, лежащий на дне реки? – спрашивает он, перебирая купюры.

– Ты имеешь в виду, украденный?

Я ничего не должна ему за байк, который он не покупал.

– Мне нужно, чтобы ты достал мне кое–какие вещи для вечеринки, – говорю я ему.

Он щурит голубые глаза.

– Типа наркотиков?

Идиот.

– Девушек, – говорю я ему, ухмыляясь. – Много–много девушек.