Глава 10. Хантер

Ее губы дрожат.

– Там люди. Внизу.

– Да. – Я отпускаю занавеску, не отрывая от нее глаз. – Они веселятся. И на улице тоже. – Я понижаю голос. – Но сюда никто не войдет.

Я опускаю взгляд на то, как она сглатывает ком в горле, и смотрю на розовую бретельку бюстгальтера, которая сползла с ее плеча и лежит на руке.

– Я просто… – Она сжимает челюсть. – Хочу, чтобы все было как раньше.

– А я говорил, что это невозможно. – Я делаю шаг ближе. – Если бы ты сама так не думала, ты бы уже была голая и мылась.

Мы выросли. Теперь все иначе. Я всегда любил ее, но сейчас…

Ее взгляд перебегает ко мне, затем вниз, и я вижу, как ее грудь вздымается от глубоких вдохов. Мне просто стоит дать ей отступить. Я знал, что она сдастся. Я на самом деле не хотел заманивать ее в душ, но…

Она скрещивает руки на талии, хватается за край майки и стягивает ее через голову. Поднимая глаза на меня, она задирает свой дерзкий маленький подбородок и бросает футболку на пол. В ее глазах вспыхивает огонек.

Требуется все усилие, чтобы не улыбнуться в ответ, потому что сердце трепещет, а тело пробуждается от всего, что я вижу, даже когда я приковываю взгляд к ее лицу. Розовый цвет кружева как жевательная резинка. Золотистая кожа живота и груди. Её грудь, удерживаемая чашечками с цветочками. Совсем не то, что, как я представлял, носит Дилан.

Прядь волос скользит по ее ключице вниз по прекрасной коже, и я наконец опускаю глаза, наблюдая, как она завивается над ее грудью, плоть под ней выглядит мягкой и полной.

– Теперь ты, – говорит она.

Я снова встречаюсь с ее глазами.

– На мне уже нет футболки.

Я теперь позволяю себе легкую улыбку, и, к ее чести, она не сопротивляется. Пока она расстегивает джинсы, я чувствую, как в паху разгорается жар, наблюдая, как она стягивает штаны по бедрам, затем слегка ими покачивает, пока джинсы не падают на пол душевой.

Стон почти вырывается из моего рта, но я смыкаю губы и заставляю дыхание замедлиться, пока она выходит из штанов, отталкивая их ногой в сторону. Ее черное нижнее белье выглядит как нижняя часть стрингов–бикини, соединенная чуть ниже бедер с обеих сторон тонкой лямкой. В своей голове я слышу, как она рвется в моей руке.

Проходит мгновение, но когда она просто продолжает стоять там, я вспоминаю, что теперь моя очередь. Расстегиваю ширинку и сбрасываю штаны, почти жалея, что на мне есть трусы. Я чувствую себя более уязвимым, чем если бы просто пошел ва–банк и шокировал ее до чертиков, не надев под джинсы вообще ничего. Я не смотрю вниз, чтобы увидеть, что видит она. Я знаю, что у меня стояк. Чувствую, как он пытается прорваться сквозь ткань.

– Ты когда–нибудь видел обнаженную девушку? – спрашивает она меня. – Ну, кроме тех, что развлекаются с Фэрроу и остальными у машин?

– Да.

Ее взгляд дрогнул.

– Кто она?

Я запрокидываю голову назад, смачивая волосы.

– Первая или последняя?

Ее большие глаза сужаются, и она хмурится. Я сдерживаю улыбку.

Она – единственная, кого я когда–либо видел обнаженной, помимо публичных представлений в Уэстоне.

Она тянется за спину, расстегивая бюстгальтер.

Я поднимаю голову, руки слабеют, пока я зачесываю волосы назад на макушку и наблюдаю за ней.

– У тебя сейчас нет девушки, да? – спрашивает она меня, пока возится с крючками.

Я смотрю на ремешки на ее плече, ожидая, когда они ослабнут. Есть ли у меня девушка? Нет. Я качаю головой.

Розовый бюстгальтер расстегивается, и она снимает его, ее грудь открывается для меня. Я глубоко вдыхаю, и бюстгальтер исчезает. Не знаю, куда.

– Меня никто никогда не видел обнаженной, – шепчет она.

Боже, она прекрасна. Розовые соски уже твердые, изгибы ее тела идеальны, и я умираю от желания прикоснуться к ней. Хочу почувствовать ее в своих руках.

Дилан стоит там, пар клубится вокруг ее влажной кожи, она начинает поднимать руки, но затем снова опускает их, сопротивляясь инстинкту прикрыться.

Я видел ее обнаженной раньше, но впервые она это осознает.

И она дарит это мне.

Я опускаю глаза, внезапно чувствуя вину. Это все была игра. Блеф. Она не должна была отдавать мне это.

Но она никогда не убегает, даже когда должна. Дилан по–детски упряма и часто раздражает, но она чиста. Что видишь, то и получаешь, и она просто хочет, чтобы мы все были счастливы. Ничто из того, что она делает, не исходит из плохих намерений. Она отдаст тебе последнюю рубашку.

Мне не стоит сейчас издеваться над ней.

Но я не хочу уходить.

– Можешь повернуться? – прошу я ее.

Она поворачивается, и я сбрасываю остальную одежду, подхожу к ней и останавливаюсь в дюйме от нее. Она стаскивает трусики по ногам, и после того, как наша одежда забыта, а горячая вода течет вокруг нас, я смотрю вниз на ее задницу и на свой член, пульсирующий от желания к ней.

– Извини, что у меня нет игрушек для ванны, – шучу я.

– У меня есть.

Это всего лишь шепот, но я слышу его, и требуется мгновение, чтобы осознать, что она имеет в виду. Я выдыхаю со смешком.

– Серьезно?

У нее есть вибратор?

– Серьезно, – говорит она. – Он водонепроницаемый. Мы с Аро купили их онлайн как–то ночью, напившись рома.

Она тянется к полке и берет новое мыло. Я забираю его у нее, смачиваю мочалку и намыливаю. Передаю ей через плечо, искушаемый желанием вымыть ее сам.

– Я его даже не распаковала. – Она продолжает стоять ко мне спиной, медленно проводя мочалкой по груди. Я смотрю сверху через ее плечо, наблюдая за ней.

– Я так нервничала, когда он пришел по почте, – шепчет она. – Думала, на коробке может быть написано «Гигантский Вибрирующий Член».

Я усмехаюсь, несмотря на боль в паху. Ее отец бы это не одобрил. Я забираю у нее мыло и начинаю намыливать грудь.

– У меня еще не было возможности опробовать его, потому что дома всегда кто–то есть. – Ее намыленные пальцы массируют грудь, прежде чем скользнуть к животу. – Я просто спрятала его в моем сундуке надежд.

– Твой сундук надежд…

Я помню его. Огромный сундук с сокровищами, стоящий в ногах ее кровати и хранящий ее мечты. Традиционно девушки в старину складывали туда вещи для обустройства дома с мужем после замужества. Постельное белье, фарфор, семейные фотографии.

Дилан, дочь Татум Брандт, никогда не учили этому. Она использовала его, чтобы хранить свои секреты. Фотографии знаменитостей, в которых была влюблена, эмблему с капота Mercedes, которую она сорвала с машины врача, укравшего повышение у ее мамы в больнице, когда Дилан было тринадцать, и ее окровавленные бинты, запечатанные в пакет с zip–застежкой, после того как она содрала кожу с руки в своей первой аварии на мотоцикле, о которой ее родители так и не узнали.

Она также хранила там фотографии мест, куда хотела поехать, записки, которые они с друзьями передавали на уроках, и прах Безумца, любимой собаки ее родителей. Их почетного «первенца».

Не знаю, что она держит там сейчас. Кроме секс–игрушки, я имею в виду.

– Аро говорит, что оргазм от вибратора в десять раз лучше, чем от моих пальцев, – говорит она мне. – Надеюсь, это правда.

Мыло выскальзывает прямо из моего кулака и падает на пол. Господи, Дилан. Мое сердце пытается пробить дыру в груди. Какого черта?

В голове проносятся картинки с ней в ее комнате дома – на ее кровати, в которой я валялся сотни раз, – и мне кажется, что я потею. Я делаю глубокий вдох, но в этом месте нечем дышать.

– Можно уже повернуться? – спрашивает она.

Она начинает разворачиваться, но я сокращаю расстояние между нами, прижимаясь грудью к ее спине и останавливая ее.

К сожалению, к ее спине прижимается не только моя грудь. Она замирает.

Я дрожу. Черт. Я не хотел, чтобы она это видела, но она определенно, черт возьми, это чувствует.

– У тебя… стоит? – тихо спрашивает она.

– Да.

Она движется едва заметно, будто собирается повернуться, но не делает этого. Я хватаю шампунь и выдавливаю немного ей на макушку, а затем себе.

– Не ищи в этом скрытого смысла, – говорю я ей. – Мне восемнадцать. Он всегда стоит.

Уголок ее рта выдает улыбку.

– Можно посмотреть?

Я не отвечаю. Вместо этого я отступаю с ней на несколько шагов назад, используя воду из душа, чтобы вспенить ее волосы. Растираю ей кожу головы обеими руками.

Меня никто никогда таким не видел. Не знаю, хочу ли я, чтобы мой член был первым из тех, что она увидит.

– Помнишь ту неделю снежных каникул, кажется, четыре года назад? – спрашивает она меня, ее голова движется, пока я мою ее волосы. – Это было в феврале, кажется?

– Помню. – У нас было четыре выходных дня подряд. Деревья падали, в некоторых домах в сельской местности отключили электричество.

– Я ненавидела это, – ворчит она. – Лишнее время вне школы означало только, что нам придется наверстывать пропущенные дни, что сократит наши летние каникулы, но… – Она делает паузу. – Больше всего мне надоел снег. Был лютый холод. Все всегда было мокрым. Мертвая тишина, потому что никто не выходил на улицу.

Я погружаю пальцы в ее пряди, смутно вспоминая, как ей было скучно в тот год. Мне было совершенно все равно, быть на улице или нет. И ей, и Кейду нужно было чувствовать ветер. Не мне.

– Везде было серо, – продолжает она. – Серый дым из труб. Серый снег от грязных машин и шин. Я хотела плавать. Кататься на велосипеде. Чувствовать запах гриля моего отца в округе.

Я слегка тяну ее назад, запрокидывая ее голову и смывая шампунь. Наблюдаю, как пена стекает по ее заднице и бедрам.

Я опускаю губы к ее волосам, закрывая глаза. Черт.

– Так что ты сказал мне, – продолжает она, не осознавая, как сильно я возбужден. – Ты сказал мне «сделать это красивым».

Я сказал что?

Она продолжает:

– Ты сказал, что почти во всем можно найти красоту. Думать о вещах, которые мне нравятся, и применять их к тому, как я смотрю. Обрамлять это так, чтобы это казалось привлекательным.

Хм, я действительно так сказал, да?

– Ты указал, что я люблю ночное время и дерево за окном моей спальни, и как оно шумит на ветру, – говорит она, – и ты напомнил мне, что я люблю пробираться тайком и люблю видеть новые вещи.

Да, к четырнадцати годам я знал о Дилан все.

Я провожу руками по ее волосам, убирая оставшееся мыло.

– А потом ты тайком вывел меня из дома той ночью. – Ее голос звучит так, будто она улыбается. – Отвез меня на озеро Блэкхок, и мы по глотку делили ягермайстер твоего отца, пока лежали в снегу. Мы слушали, как зимний ветер проносится сквозь голые, черные ветви, тянущиеся в ночное небо. Я услышала скрип дерева, которого никогда не замечала летом, потому что слышу только шелест листьев или пение птиц. – Она опускает голову, медленно смывая мыло с рук. – Но когда зимой их нет, можно услышать сосульки. Увидеть, как они сверкают в лунном свете, и как страшна тишина.

Я не помню, чтобы говорил ей все это. Видимо, ягер все–таки был хорошей идеей.

– Или как ты сказал просто улыбнуться, чтобы изменить перспективу, – добавляет она. – Ты сказал, что если улыбаешься, что–то уже становится красивее, потому что ты смотришь на что–то добрыми глазами.

Определенно похоже на какую–то странную фигню, которую я мог сказать в том возрасте.

– Я начала понимать, почему ты тогда так часто носил наушники. Музыка тоже делает вещи красивыми.

Я замедляю движения рук в ее волосах. Отец всегда придирался ко мне за то, что я отгораживался от мира этими наушниками.

Но…

– Ты давно практикуешься создавать что–то красивое в своей голове, правда? – спрашивает она меня. – И это работало, пока не перестало.

В горле образуется ком. Она права.

Не думаю даже, что я осознавал, что делал тогда, пока она не сказала это сейчас, но наушники помогали мне любить окружающий мир. Они задавали настроение. Они были мне очень нужны.

Но в конце концов их стало недостаточно. Мне пришлось уехать.

Она слегка поворачивает голову.

– Можно уже повернуться?

Я все еще возбужден.

– Твои глаза будут добрыми, – говорит она почти шепотом, и я понимаю, что она тоже нервничает, что я увижу ее.

Я обхватываю ее плечо, слегка разворачивая ко мне лицом.

Наши взгляды встречаются, но ненадолго. Ее взгляд скользит вниз по моей груди, и чем ближе она, тем сильнее я возбуждаюсь.

Она облизывает губы и глубоко вдыхает, рассматривая меня, и в дюймах между нашими телами я впитываю ее. Я не спешу, потому что она позволяет мне.

Капельки воды усеивают ее грудь, делая ее похожей на потную, и я знаю, что изгиб ее талии идеально ляжет в мою ладонь. Я опускаю взгляд на ее плоский животик и тонкую полоску волос между ног.

Я хмурюсь.

Волосы так не растут. Она делает эпиляцию. Зачем?

Моя мама всегда открыто заявляла, что терпит это испытание только ради моего отца.

Но я расслабляюсь. Она сказала, что никто никогда не видел ее обнаженной, так что я знаю – это не для парня.

– Ты когда–нибудь… дрочил?

Я поднимаю глаза к ее лицу, осознавая вопрос.

Дрочил? Занимаюсь ли я самоудовлетворением? Она шутит?

Я приподнимаю бровь, а она усмехается, закатывая глаза.

– В смысле, как часто ты это делаешь?

Я смеюсь, потирая челюсть.

– Ча… часто, – наконец отвечаю. – А ты?

Ее щеки розовеют, и она застенчиво отводит взгляд.

– Часто.

Грудь распирает от чертовой сотни эмоций. Не могу поверить, что мы говорим об этом.

Она поворачивается к стене, ставит ногу на выступ, берет бритву и проводит ею вверх по ноге. Я не могу оторвать глаз от изгиба ее задницы, подтянутых бедер, воды, стекающей по ее телу. Она видит, что я смотрю, ее взгляд снова падает на мой член. Она открывает рот, смотрит на меня, закрывает, а затем снова открывает.

– Можно я…?

Но она не заканчивает вопрос.

– Что? – подталкиваю я.

Она качает головой, снова отводя взгляд.

– Ничего.

Что она хотела спросить? Можно ли ей потрогать его?

Я снова скольжу глазами по ее телу. Она позволила мне помыть ей волосы. Может, позволит посмотреть, как она трогает себя.

– Что? – спрашивает она.

Я поднимаю взгляд, понимая, что она уставилась на меня. Мне нужно выбираться отсюда. Хватаю полотенце с перекладины и открываю занавеску.

– Ничего.

Обмотав полотенце вокруг талии, я выхожу. Она заканчивает и выключает душ, следуя за мной.

– Ты сделаешь это сегодня? – спрашивает она.

– Что?

Она не отвечает, а я смотрю на нее в ожидании. Что–то озорное вспыхивает в ее глазах, и она снова бросает взгляд на мой член, теперь уже прикрытый полотенцем.

– Не льсти себе, – говорю я ей, хватаю с полки единственное оставшееся полотенце и протягиваю ей.

Я хочу подрочить. Сильно. Но я ей этого не скажу.

Она улыбается, очень довольная тем, что попыталась.

– Кулон забрала? – спрашиваю я.

Она кивает, заворачиваясь в полотенце.

– Запирай двери, поняла? – Я щипаю ее за подбородок, заставляя сосредоточиться. – На этой улице повсюду глаза, следящие за твоей безопасностью, но это не значит, что твои старые друзья не попытаются добраться до тебя.

Фэрроу попытается остановить их, но не тогда, когда он в отключке. Ей нужно запереться и быть начеку. Я беру телефон с раковины и поворачиваюсь, чтобы открыть дверь, но она говорит:

– Я могла бы переночевать у тебя.

Я оглядываюсь на нее через плечо, жар собирается внизу живота. В моем доме ей отнюдь не безопаснее.

– Ты останешься здесь.

Она пожимает плечами, а я открываю дверь и выпроваживаю ее.

– В шкафу, когда я приехала, лежали какие–то мужские спортивные штаны. Если хочешь, – предлагает она.

– Да. – Я следую за ней в коридор, по направлению к ее комнате. Лучше не выходить на улицу в полотенце.

Но я делаю лишь три шага, когда натыкаюсь на нее.

– Дилан, что ты делаешь?

Она останавливается в коридоре, и я следую за ее взглядом на первый этаж внизу.

Фэрроу, Кэлвин и Констин стоят в прихожей с пивом, окруженные другими учениками, которые болтают и смеются, звучит музыка. Но внимание почти всех приковано к нам, пока Кэлвин держит телефон, снимая.

– Черт возьми, – рычу я.

Я толкаю Дилан через коридор в ее комнату, затем разворачиваюсь вокруг балюстрады и бросаюсь вниз.

– Удали, – рявкаю я.

Люди шарахаются в стороны, девушки визжат, некоторые хихикают, пока Кэлвин поспешно печатает.

– Минутку… – напевает он.

Я прижимаю его к стене, и он заканчивает публикацию, вскидывая руки в знак капитуляции.

– Отдай чертов телефон. – Вырываю устройство из его руки и нажимаю кнопку питания, но нужен код для разблокировки. Сверлю его взглядом, швыряя телефон обратно ему в грудь.

– Отлично. Большое спасибо.

Кто–то уже сделал скриншот, я уверен.

Через две секунды мой телефон начинает вибрировать, и Фэрроу смеется.

– Это Кейд?

Я смотрю вниз, видя имя Хоука. Нет. Хуже. Он уже увидел фотографию – снимок Дилан и меня, выходящих из ванной полуобнаженными вместе, – и если он не вырвет каждый волосок на моей голове, то это сделает ее отец.

– Валите! – кричу я. – Все вон!

Фэрроу усмехается, опираясь на друзей, пока все вываливаются на улицу.

– Да, рад, что вам всем весело! – огрызаюсь я, захлопывая дверь за ними.

Они лишь смеются еще громче.

***

Мой телефон продолжает звонить.

Я держу руль одной рукой, другой смахиваю по экрану, игнорируя второй звонок от моего дяди Джекса.

Хоук звонил и писал, мама звонила, и я получил шквал сообщений от Пиратов. Ничего от Кейда.

И ничего от Джареда.

Идеально. Значит, он еще спит и пропускает все действо.

Не стоило мне быть таким дураком, чтобы принимать душ с ней, пока в доме были люди. Мы должны были быть вдвоем.

В следующий раз так и будет.

Но не знаю, смогу ли я снова это выдержать. Мне нужно больше. Мне нужно ощутить ее своими руками. Боже, она прекрасна.

Я еду по Фолл–Эвей–Лейн, огни крыльца и фонарных столбов подсвечивают красивые оранжевые, красные и желтые листья на всех деревьях. Зеленые лужайки с клумбами и небольшими огородами наполняют воздух ароматами трав и цветов, а легкий поток воды стекает по безупречному желобу, уходя в канализацию.

В Фоллз есть части и не такие чистые, и более богатые, но хотя я любил свой дом, в котором вырос, я всегда немного завидовал району Дилан. Не только потому, что эти дома выглядят как в ситкомах, но и потому, что у тебя есть друзья по соседству. Или через несколько домов, может быть. У тебя есть все, что нужно. Деревья, на которые можно залезть. Улицы, где можно кататься на велосипедах.

И это был идеальный район для угощений на Хэллоуин осенью и уличных вечеринок летом.

Дилан росла в окружении людей.

В моем доме у меня был только Кейд.

Что было прекрасно, пока не перестало быть таковым.

Я останавливаюсь у обочины с другой стороны дома Дилан и глушу двигатель. Глядя в окно со стороны водителя, я рассматриваю темный дом Трентов, за исключением фонарей, горящих по обе стороны от парадной двери, и тусклого света, пробивающегося через окно гостиной. Это маленький свет над плитой, льющийся прямиком с кухни.

Старый Мустанг Босс 302 Джареда стоит на подъездной дорожке. Это его не единственная машина, но все еще любимая. Он любит, чтобы она была на виду.

Осмотрев обе стороны улицы, я выхожу из машины и перебегаю дорогу. Вскакиваю на тротуар и сворачиваю направо, к боковой стороне дома, избегая парадной двери. Ускоряясь, я бегу к дереву между домом Дилан и Хоука, взбираюсь на ствол двумя мощными прыжками и запрыгиваю на первую толстую ветку. Поднимаюсь еще на десять футов, бросая взгляд на темное окно спальни Хоука. Он первокурсник в Университете Кларка и живет в общежитии.

Но он рядом, если Дилан это понадобится.

Я делаю шаг в противоположном направлении, к французским дверям спальни Дилан, держась за ветку над головой для опоры. Мы лазили по этому дереву почти всю нашу жизнь. Ветки подрезали, поколения белок жили здесь, оно пережило бури, даже торнадо, когда нам было пять, и почти было срублено во время ссоры между родителями Дилан, которые тоже выросли с этим деревом между своими спальнями.

Но каждый год крона полна листьями, и ни одна ветка не ломается. Я наполовину уверен, что Джаред и Джекс сохранили дома только ради этого дерева.

Я открываю французские двери Дилан, всегда незапертые, перепрыгиваю через перила и приземляюсь внутри. Морщусь, слыша, как мой тяжелый прыжок отдается по дому. Замираю, прислушиваясь.

Через несколько секунд, не увидев, как под ее дверью зажигается свет в коридоре, я наклоняюсь и открываю ее сундук с сокровищами.

Я улыбаюсь, все еще видя стопку журналов, но вместо увлечений знаменитостями теперь это мотоциклетные издания. Поднимаю их и нахожу под ними коробку с безделушками: монетки с тех времен, когда мама возила ее во Францию, несколько ключей, которые даже она, наверное, уже не помнит, для чего, и почти полный пузырек духов.

Там есть снежный шар, который, как я знаю, раньше стоял у нее на столе, и я вижу книги и еще книги, поднимаю стопку и вижу под ней книгу в мягкой обложке, где пара застигнута в страстных объятиях.

Поднимаю книгу–альбом про Шоссе 66 и наконец нахожу то, что ищу. Горло сжимается, когда я беру прозрачную упаковку с розовым пластиковым вибратором внутри. Стержень длинный, с дополнительной деталью, выступающей у основания, примерно наполовину меньше. В моем теле одновременно начинают происходить все возможные реакции, и я понимаю, почему пришел сюда, когда не мог уснуть после душа с ней сегодня вечером. Я хочу, чтобы она использовала это, и я хочу, чтобы первый раз был в Уэстоне. В том доме.

Я хочу, чтобы ей было очень весело в эти выходные.

Я начинаю закрывать сундук, но замечаю блеск серебра и останавливаюсь. Протягиваю руку и достаю стальное кольцо с другим, прикованным к нему. Поднимаю наручники, узнавая те, о которых она упоминала у костра в понедельник вечером. Те, что я надел на нее и Кейда несколько недель назад, когда Фэрроу и ребята ворвались на вечеринку Кейда в Ночь вражды.

Она их сохранила.

И ключ у меня все еще есть.

Я беру их и секс–игрушку и тихо закрываю сундук.

Держа все в одной руке, я снова выбираюсь через французские двери и закрываю их за собой. Поворачиваясь, я внезапно замечаю свет и девушку в окне Хоука.

– Значит, ты Хантер, – говорит брюнетка.

Она слегка наклоняется, опираясь руками на оконную раму над головой, и разглядывает меня из старой комнаты Хоука. Я заглядываю внутрь, видя теперь мягкие серые тона и пушистую подушку на кровати.

– Аро Маркес, – говорю я, осознавая, что все еще держу в руке пластиковый розовый член.

Она выглядит так, будто сдерживает смех.

Я забыл, что девушка Хоука теперь живет с его родителями – вместе со своим младшим братом и сестрой – пока она заканчивает школу. Дилан писала мне о ней несколько недель назад.

– Она пугает.

Ее улыбка становится шире.

– Все еще?

Я киваю один раз.

– А Коди?

Я начинаю пробираться к стволу дерева, чтобы спуститься вниз.

– Не очень, но все ее поддерживают, – говорю я ей.

– Хорошо.

Мило с ее стороны спросить о Коди. У ребенка не так много защиты, но все за нее горой.

Я останавливаюсь и смотрю на нее.

– Как ты поняла, что я не Кейд?

Она просто удерживает мой взгляд, в ее глазах пляшет озорство.

– Он работает от зарядки. – Она кивает подбородком на вибратор в моей руке. – На случай, если захочешь зарядить его заранее.

Принято к сведению.

Я спрыгиваю на землю и бегу обратно к машине, бросая игрушку и наручники на пассажирское сиденье. Ускоряясь, я останавливаюсь в конце переулка и поворачиваю направо, но когда появляется Хай–стрит, я не сворачиваю обратно в Уэстон.

Я проезжаю мимо, продолжая движение по дороге, пока она не переходит в шоссе, старый знакомый маршрут заряжает меня чем–то средним между возбуждением и тревогой.

Я еду мимо моей любимой сосны с основанием ветвей, раскинувшимся шире, чем гостиная моих родителей, и вижу тропу, по которой через пару месяцев будут кататься лыжники. Я ускоряюсь в тихом районе домов, намного больше, чем у Дилан или Хоука, и хотя я завидовал их районам и сплоченному окружению, мой дом никогда не казался менее уютным. И долгое время он был таким же счастливым.

Я вижу мерцающие фонари в конце подъездной дорожки моих родителей, съезжаю на обочину и глушу двигатель.

Выхожу и смотрю через улицу на дом, в котором вырос мой отец и выросли его дети. Свет на втором этаже тускнеет и снова загорается, наверное, ЭйДжей смотрит телевизор, а внизу светло и в других комнатах.

Пикап Кейда припаркован на подъездной дорожке. Он был нашим общим, но всегда принадлежал ему. Мои родители, вероятно, дома, но они прячут свои машины в гараже.

Достаю телефон и звоню брату.

Гудок идет три раза, и я думаю, что он может его проигнорировать, но затем он поднимает трубку.

Он ничего не говорит.

Как и я. Но недолго.

Когда я говорю, мой голос спокоен.

– Жаль, что мы разминулись сегодня вечером.

– Ничего страшного. – Его тон ровный. Искренний. – Ты был занят.

Я жду. Кейд почти всегда самоуверен. Полон слов и тона, не оставляющего сомнений, что он наверху.

Теперь он звучит так, как в детстве. Когда мы строили палатки из одеял в подвале и работали над нашими супергеройскими гаджетами, только мы вдвоем.

Нам было девять. Но это было здорово.

– Тебе нужно поговорить с отцом, чтобы Дилан не попала в неприятности из–за того, что твои друзья натворили в школе сегодня.

– Не нужно, – отвечаю я. – Фэрроу позаботился.

– Грин–стрит.

– Да.

Ходят слухи, что настоящий лидер банды Уэстона – коп из Шелбурн–Фоллз, и Фэрроу вхож к нему. Полиция спишет это на выходки Недели соперничества.

Но Пираты придут. Кейд не станет меня предупреждать. Не будет дразнить. Он просто придет.

Не хочу этого признавать, но футбольный матч важен, и я хочу этого. Хочу его увидеть.

Как раз в этот момент в окне его спальни появляется силуэт, и я не знаю, догадывается ли он, что я снаружи, но сомневаюсь, что он может разглядеть меня в темноте.

– Знаешь, – говорит он. – Не могу представить тебя в душе.

Я моргаю, на мгновение опуская взгляд. На несколько минут я забыл о фотографии, которую выложил Кэлвин.

– Я, честно говоря, впечатлен, – говорит он мне. – Я всегда думал, что ты организуешь шикарный номер в отеле, подаришь ей цветы и все такое, прежде чем займешься скучным двухминутным сексом в миссионерской позе на накрахмаленных простынях.

Наблюдая за его темным силуэтом в окне, я вдыхаю ночной воздух. Медленно. И ровно.

– Она притягательная, правда?

Его голос становится насмешливым.

– Легко забыть об этом, как только она начинает говорить, – дразнит он, – но зато она всегда приходит, когда ее зовут. Это то, что я люблю в Дилан.

Я сжимаю челюсть до хруста.

– Кстати, спасибо за те наручники. – Мне почти слышна его ухмылка. – Это была забавная ночь.

Он лжет.

Но она сохранила наручники.

– Не веришь? – дразнит он. – Спроси ее, спала ли она в своей собственной кровати той ночью. Посмотрим, что она скажет.

Я сжимаю телефон в кулаке.

– Спроси ее, – повторяет он.