Глава 9. Дилан

Кажется, я совершила ошибку.

Я сжимаю обе грипсы, поддавая газу.

– Могли бы поехать только ты и я, – говорю я Хантеру. – Не обязательно ехать всем.

Он бросает вещи в багажник своей машины, Фэрроу и Констин сбегают по ступенькам особняка Хантера, и все они готовы к полномасштабному вторжению.

– Неделя соперничества, – говорит он, словно это все объясняет.

Я стискиваю зубы и снимаю шлем с задней части своего байка. Или байка, который дал мне Фэрроу. К счастью, он забрал его из Глотки Филана.

Когда Хантер сказал «мы прокрадемся…», я подумала, что он имел в виду его и меня. Нас, вместе. Я думала, мы побудем наедине хоть немного.

Но он решил не рисковать встречей с Кейдом без подмоги.

Конечно, они подерутся. И, вероятно, будут драться еще с десяток раз из–за чего–то, в чем я не уверена, но в конце концов крики прекратятся, и они заговорят. Я просто знаю, что ничего не изменится, если они не увидятся.

Мэйс и Корал садятся на байки, Мэйс едет на своем. Арлет задерживается по другую сторону машины Хантера.

– Не стоит ли подождать хотя бы до десяти или около того? – настаиваю я. – Люди все еще будут на улицах.

– Неделя соперничества, – повторяет он.

Он думает, что Кейда не будет дома. Сейчас только семь вечера, и после ужина Кейд часто снова уходит с друзьями или с кем он там встречается.

Хантер сможет проскользнуть со мной в дом, забрать кулон и уйти, пока никто не заметил. Но на всякий случай он берет с собой всю разношерстную компанию, и, эй, они могут сделать несколько фото или видео, чтобы выложить в сеть и похвастаться, что пробрались в дом мэра Шелбурн–Фоллз с моей помощью.

Арлет бросает на меня взгляд и подходит к Хантеру.

– Я поеду с тобой, – говорит она ему.

Он захлопывает багажник и кивает, не глядя на нее. Именно она сидела рядом с ним в столовой в понедельник. Они вместе?

Она запрыгивает в машину, а он направляется к водительской стороне. Он смотрит на меня через капот, но я говорю, прежде чем он успевает сказать мне, что делать.

– Я встречу вас там.

Он кивает мне, и все трогаются. Хантер садится в свою машину. Я вижу, как он поправляет зеркало заднего вида, пока я натягиваю шлем.

Он уносится вниз по улице вслед за друзьями, а я хватаюсь за руль и откидываю подножку.

Но как только он заворачивает за угол и скрывается из виду, я глушу двигатель и снимаю шлем. Достаю телефон и набираю Кейда.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– Они едут к вам домой.

Он молчит мгновение, и я слышу музыку и десяток разговоров на заднем фоне. Похоже, он в Ривертауне.

– Они… – бормочет он. – Хантер с ними?

– Да.

– Хорошо.

Он кладет трубку, а я снова убираю телефон, надевая шлем. Наверное, это был не самый честный поступок, но у плана Хантера был предсказуемый исход. Теперь его нет.

И Бунтари забывают... Я все еще Пиратка.

Сжимая рукоятки руля, я набираю скорость, и звук моего двигателя эхом разносится по Нок–Хиллу, прежде чем я спускаюсь в район мельниц. Я поворачиваю на Ривер–Роуд, мчусь мимо рыбаков и полуразрушенных лодочных сараев. Свернув налево, на тот самый мост, по которому я ехала в воскресенье вечером, я на мгновение замираю, потом достаю из кармана монетку и бросаю ее за перила, на дно, к затонувшей машине. За проезд нужно заплатить.

Интересно, ныряет ли кто–нибудь, чтобы ограбить ее призрак. Там должно быть несколько сотен долларов, учитывая, что я ни разу не видела, чтобы кто–то расплачивался мелочью. Как будто чем больше заплатишь, тем больше уважения окажешь. Хотя в том, чтобы так превозносить Пиратку, нет смысла. Интересно, откуда вообще взялась эта традиция.

Съезжая с моста, я поворачиваю налево и снова еду параллельно реке, сбрасывая скорость, поскольку прав у меня с собой нет.

К тому же, я хочу держать Бунтарей достаточно далеко впереди, чтобы они свернули направо с Хай–стрит в сторону дома Карутерсов, прежде чем увидят, что я движусь в противоположном направлении. Моего кулона никогда не было в доме Хантера и Кейда. Я просто хотела свести их вместе, но раз Хантер решил привести всех, пусть сам идет в засаду, которую, я не сомневаюсь, Кейд уже приготовил.

Продвигаясь в город, я сбрасываю скорость еще немного, высматривая машины родителей. Проезжаю мимо Ривертауна, не видя пикапа Кейда или кого–либо из его друзей, а значит, они уже рванули к его дому, чтобы перехватить Хантера.

Я проношусь мимо ничем не примечательного протяженного красного кирпичного здания между Ривертауном и «Глазурью», пекарней Куинн, – только мне и горстке других людей известно о старом спикизи, скрывающемся между этими двумя заведениями. Куинн еще не знает. Владелец Ривертауна не знает. Хантер не знает.

Доехав до знака «Стоп», я не вижу следов Бунтарей, поворачиваю налево, включаю вторую передачу, затем еще одну. Резко сворачиваю направо на пустую школьную парковку.

Луна блестит на окнах второго этажа. Я проношусь вокруг стадиона и с визгом останавливаюсь перед той же дверью, в которую мы с Аро вломились в воскресенье вечером.

Припарковавшись, я спрыгиваю с байка и роюсь в кармане в поисках набора отмычек. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Подбегаю к двери, вставляю инструменты в замок, нахожу защелку и задерживаю дыхание, поддевая ее. Поворачиваю ручку, дверь открывается, и я улыбаюсь, представляя, как бы мной гордилась Аро.

Спрятав инструменты обратно в карман, я распахиваю дверь, вхожу с легким разворотом и закрываю ее за собой. Бегу по коридору, включаю фонарик на телефоне и вхожу в раздевалку. Направляюсь к шкафчику, который мы с Аро взломали, набираю комбинацию и открываю черную стальную дверцу. Свет фонарика падает на зеленую ленту, я хватаю кулон с окаменелым отпечатком пальца моей матери в детстве, который никто на самом деле никогда не носит. Запихиваю его в карман джинсов и захлопываю дверцу шкафчика, бегу обратно тем же путем.

Хватаюсь за ручку двери раздевалки и дергаю.

Но она не открывается.

Сердце замирает.

Тяну сильнее.

– Какого черта? – шепчу я.

Дергаю снова и снова, но дверь раздевалки, через которую я только что вошла, теперь заперта.

Прижимаю ухо к двери, слышу скрип чьих–то подошв о пол по ту сторону.

– Эй! – кричу я. – Алло!

Уборщик еще здесь? Может, они просто закрываются.

Хватаюсь за ручку обеими руками, рыча, пытаясь сорвать дверь с места.

– Пожалуйста…

Мой телефон начинает звонить от уведомлений. Затем вибрирует.

– Алло? – кричу я, стуча кулаком по двери. – Выпустите меня!

Раздается низкий, отдаленный вой, за которым следует смех другого человека.

– Кто там? – вскрикиваю я. – Что происходит?

Мой телефон сходит с ума, издавая один сигнал за другим, и я достаю его, пролистывая уведомления.

Нажимаю на фото, где я бегу по школе всего несколько минут назад, и хотя оно размытое, на нем я точно узнаю себя. Подпись: «В&П».

Взлом и проникновение. Опубликовано с аккаунта, который я не узнаю. Местоположение: Старшая школа Шелбурн–Фоллз.

Выдыхаю весь воздух, на мгновение закрывая глаза.

– Черт.

Разворачиваюсь, мчусь к другому концу раздевалки, вылетаю через дверь в спортзал и бегу через баскетбольную площадку.

Пролетаю через дверь в школьный коридор, мимо витрин со всем этим дерьмом выпускников, воспоминаниями и винтажными шкафчиками.

Но я замечаю синюю линию, нарисованную баллончиком на стеклянной витрине. Замедляюсь, позволяя взгляду скользить дальше, видя, что она продолжается через двери офисов и по стенам.

У меня в животе все сжимается. Телефон продолжает вибрировать и пищать.

– О нет. – Я останавливаюсь, разглядывая синие завитки и крестики, распыленные поверх фотографий всех игроков на доске объявлений. – Нет, нет, нет…

Они последовали за мной.

Они не пошли к дому Хантера.

Смех слышится из одного из боковых коридоров, а в периферийном зрении мелькают красные и синие огни. Я резко разворачиваюсь, вижу две полицейские машины, мчащиеся через парковку, и слышу, как далеко слева от меня хлопает дверь.

– Черт, – беззвучно произношу я, закрывая глаза.

Я бегу, слышу, как заводятся двигатели – один из них точно принадлежит машине Хантера – и срываются с места. Я врываюсь в здание через заднюю дверь и вижу полицейские машины, едущие вдоль футбольного поля.

Прямо на меня.

Желчь подкатывает к горлу. Меня посадят под домашний арест до конца жизни.

Черт. Я бросаюсь к своему байку, залезаю на него и ускоряюсь. Их сирены взвывают в воздухе, когда они видят, что я сбегаю. Я не знаю, что, черт возьми, делаю, но не готова сдаваться.

Вырываюсь с парковки, замечая камеру наблюдения на фонарном столбе выше.

И я только что дала ей чертовски хороший, полный обзор моего лица. Отлично.

Я резко сворачиваю налево и мчусь обратно на Хай–стрит. Но потом резко поворачиваю направо, а затем еще раз налево и влетаю в переулок за «Глазурью».

Прячу байк между двумя мусорными контейнерами, достаю ключи и вхожу через черный вход в магазин Куинн. Прячусь внутри, в безопасности темноты.

Для моих родителей это будет слишком. Они заставят меня вернуться домой.

Провожу пальцами по волосам, крепко сжимаю их, прежде чем отвести ногу назад, чтобы пнуть один из ее металлических кухонных шкафов. Но останавливаюсь в последний момент. Не хочу делать вмятину. Я и так натворила достаточно сегодня.

Выходя в торговый зал, я достаю телефон и листаю фотографии, сообщения, комментарии…

«С тобой покончено!!!!»

«Достанем ее, когда вернется.»

«Верна тому, кто уделяет ей внимание…»

Из меня вырывается смех, который отчасти похож на рыдание.

– Серьезно?

Неужели люди так думают? Что я переметнулась на другую сторону и на самом деле разгромила свою же школу? Что я так отчаянно хочу кому–то принадлежать?

Глаза наполняются слезами, но я не позволяю им пролиться. Я еще не сдалась. Сжимаю телефон в кулаке, расхаживая взад–вперед, но затем Фэрроу врывается через двери из кухни, за ним следует его свита.

Я швыряю в него телефон и бросаюсь в драку, срываясь и нанося жалкие удары. Он толкает меня на один из круглых столиков для посетителей, оттаскивая мои руки и ноги от себя. Я скатываюсь со стола, встаю на ноги и бросаю злобные взгляды на всех, включая Хантера, который прислонился к стене за стойкой. Он скрестил руки на груди и весело смотрит на меня.

– Теперь и школы громите? – рычу я.

– А что, по–твоему, они собирались сделать с моим домом, когда ты попыталась заманить всех туда вместо этого?

Я не пыталась заманить всех туда. Я пыталась заманить его. Привести Бунтарей было его идеей.

Его взгляд становится острее.

– Кейд ждал нас?

– Уверена, нас ждало много чего, – огрызаюсь я.

Конечно. Я предупредила Кейда, что они едут, чего бы не сделала, если бы приехал один Хантер. Это вина Хантера.

И моя – в том, что я его недооценила.

– Как мне помешать копам арестовать меня? – спрашиваю я.

– Неделя соперничества, – снова говорит он. – Они этого ожидают.

Одна из моих бровей взлетает вверх. Его самого арестовали вместе с Кейдом, Хоуком и мной больше года назад, когда мы наполовину закопали чью–то машину на футбольном поле Уэстона. Это было повреждение имущества. Как и сейчас. Наши родители вытащили нас тогда. Возможно, снова такое не пройдет.

Наконец, он пожимает плечами.

– Я позвоню отцу. С тобой все будет в порядке.

– С ней не будет все в порядке. – Фэрроу смотрит на меня, когда говорит это. – Пираты больше никогда не будут доверять ей. Не по–настоящему.

Я сверлю взглядом всех – ТиСи, Андерса, Луку, Кэлвина, Констина, Фэрроу и Хантера.

– У меня есть десять дней, чтобы все изменить. Я еще успею сделать вашу жизнь адом, прежде чем уеду.

– Ты никуда не уедешь.

Но это говорит не Фэрроу. И не Хантер.

– Они тебя не хотят, – говорит мне Констин. – А мы хотим.

Я смотрю на него, все остальные замирают. Я никуда не уеду? Что, если попытаюсь, они убьют меня и оставят мое тело в Уэстоне навечно, как Уинслет?

– Вы не хотите меня, – говорю я им. – Вы хотите Пиратку. Вам плевать на меня. Вы даже не знаете меня…

Срабатывает сигнализация, и все вздрагивают.

Но не я.

– Я забыла отключить сигнализацию, – говорю я. – Хантер знает код.

Он прищуривает глаза и отталкивается от стены, все следуют за ним на кухню, чтобы отключить сигнал тревоги до приезда полиции.

Я быстро отступаю, пока все вне поля зрения, разворачиваюсь и нащупываю за рамой зеркала защелку. Нажимаю на нее, зеркало щелкает и открывается, а я проскальзываю внутрь, плавно закрывая секретный вход в старое, скрытое убежище. Стою по другую сторону стекла, слышу, как сигнализация умолкает, и набираю сообщение Кейду.

«Глазурь».

Один за другим все возвращаются через кухонную дверь в пекарню, и Кэлвин кружится на месте, ища меня.

– Куда она делась? – кричит он. Бежит к входной двери магазина, дергает ее, но она заперта.

Хантер возвращается в магазин, его глаза медленно блуждают в поисках меня.

Я стою здесь, наблюдая, как они смотрят прямо сквозь меня, между нами лишь тонкий слой стекла.

Куинн почти сняла это зеркало, когда покупала помещение. Какая странная вещь для пекарни. Особенно зеркало почти от пола до потолка – такого же размера, как дверь.

Но Хоук, поняв, что за ним находится, остановил ее, прежде чем она слишком внимательно присмотрелась. И до того, как подрядчик попытался бы отодрать его.

Затем, когда она захотела содрать старые обои, Хоук вызвался сделать это сам. Он отремонтировал гипсокартон, загрунтовал и покрасил стены. Она больше никогда об этом не беспокоилась.

Он, конечно, расскажет ей, но Куинн – человек правил. Она хочет, чтобы мне исполнилось восемнадцать, и я стала совершеннолетней, прежде чем я начну заниматься тем, чем, по ее мнению, я могу заняться здесь. Иначе она может рассказать нашим родителям о нашем укрытии.

Не уверена, когда Хоук собирался рассказать Хантеру, но пока глаза Хантера останавливаются на зеркале и он подходит все ближе и ближе ко мне, выглядя так, будто почти не дышит, я немного волнуюсь, что Хоуку, возможно, и не понадобится.

В конце концов, возможно, мне не удастся увидеть, как приедет Кейд.

Позади него его друзья заглядывают за стойку и под столы, а Кэлвин поворачивает засов и выглядывает на улицу. Хантер остается неподвижным, его силуэт заполняет зеркало.

Я наблюдаю, как его глаза скользят по периметру. Прикладывая кончики пальцев к стеклу, он нажимает, но оно не поддается.

Но он знает. Это лишь вопрос времени…

Как раз в этот момент в моей руке звонит телефон, и я заглатываю воздух, а глаза Хантера расширяются. На экране появляется имя Кейда, а взгляд Хантера становится острее – он понимает, что я здесь. Не знаю, догадались ли остальные, но я не жду, чтобы выяснить.

Я мчусь через Карнавальную Башню, вниз по ступеням, в большую комнату с кухней и общей зоной, и поднимаюсь по винтовой лестнице на крышу. Приподнимаю люк, проскальзываю и захлопываю его за собой.

Боже, у меня такие проблемы. Хоук убьет меня, если Бунтари заподозрят, что там есть укрытие.

Перебегая через крышу, я спрыгиваю по пожарной лестнице и на землю, снова шмыгаю в переулок. Сердце колотится в груди, я снова забираюсь на байк и завожу двигатель.

– Она снаружи! – слышу я чей–то крик из пекарни.

Я быстро уезжаю по Хай–стрит, обратно в Уэстон. Группа парней у Ривертауна поднимает на меня взгляд, и я проверяю зеркало заднего вида, видя, как они залезают в свою новенькую Mazda 3, но за мной уже следуют еще две пары фар.

Одна из них, наверное, Хантера.

– Вперед, – рычу я про себя. Ускоряюсь, мчусь по шоссе, затем налево на Фронтэйдж–роуд, направляясь к мосту. Стоит ли мне ехать в Уэстон? Они только что подставили меня под статью о вандализме. Но также я думаю, что не могу остаться и в Фоллз. И только сейчас до меня доходит, что это, вероятно, и было их планом. Я пока не хочу возвращаться домой.

Я поворачиваю направо, переключаю передачу и мчу через мост. Сзади гудят клаксоны, и я чувствую их у себя на хвосте. Слышу, как их моторы настигают все ближе и ближе, налетаю на выбоину, срываясь с моста. Ахнув, я торможу ногой по земле, чтобы удержать байк в вертикальном положении.

Мой телефон вибрирует от уведомлений, и я слышу, как сзади две машины врезаются друг в друга. Я ускоряюсь и слышу гул грузовика прямо за мной. Почти скулю, но в то же время хочу смеяться. Живот переворачивается тысячу раз в минуту, и, если я выживу, это будет самое веселое приключение в моей жизни.

Если нет – это будет самая глупая вещь, которую я когда–либо делала.

Клаксон издает пронзительный визг, воздух наполняется криками, люди высовываются из окон.

– Тебе не спрятаться!

Машина подъезжает сбоку и прижимается ко мне. Я вскрикиваю, уворачиваюсь и влетаю в очередную выбоину, мой телефон выскальзывает из кармана и падает на речной берег, пока я подскакиваю на обочине. Меня подбрасывает вверх, внизу блестит вода, я глотаю воздух и падаю в реку.

Оказавшись под поверхностью воды, я зажмуриваюсь и сбрасываю шлем. Мой байк уходит на дно, я бью ногами и отталкиваюсь руками, но что–то тянет мою одежду, останавливая меня. Я смотрю вниз и начинаю кричать, воображение сходит с ума, и я уверена, что это призрак Уинслет. Хватаюсь за то место, где зацепилась толстовка, но это просто руль. Меня тянет вниз вместе с байком, я пытаюсь освободиться, и тогда что–то еще прорывается сквозь воду, и я вижу Хантера.

Он стаскивает с меня толстовку через голову и отпускает ее. Она следует за байком в грязную глубину, а я плыву к поверхности, хватая ртом воздух.

Я моргаю, отгоняя воду из глаз, вижу Хантера рядом и смотрю на пустой берег.

Все, кто только что пытался меня убить, исчезли.

***

Я сжимаю кулаки снова и снова, дрожа под горячей водой, которая пропитывает мою ледяную одежду.

Поздравляю, Дилан. Теперь тебя все ненавидят.

Как будто раньше было иначе.

Для моей семьи я – проблема, которую нужно решать. Для Кейда – кто–то, кого нужно терпеть. Для Пиратов – девушка, требующая слишком много внимания. А для Бунтарей я игрушка. Может, даже Аро добра ко мне только из–за Хоука.

Я стаскиваю с себя фланелевую рубашку и бросаю ее на пол душевой, слыша, как она хлюпает, словно мокрая швабра. Зубы стучат, пряди мокрых волос спадают на глаза, и я обнимаю себя поверх майки и джинсов.

Все Бунтари, без сомнения, сейчас поздравляют друг друга. Они, наверное, внизу на улице, наблюдают за входной дверью в надежде увидеть, как я выбегу отсюда и вернусь в Фоллз.

Я снова сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.

Я здесь одна. Одна в этом доме.

Занавеска для душа взлетает в сторону, я поднимаю глаза и вижу Хантера, смотрящего на меня сверху вниз.

– Я не хочу, чтобы ты был здесь, – говорю я ему.

Но он все равно заходит в кабинку, одетый в свежие сухие джинсы, присаживается на корточки передо мной, снова намокая.

– Я – причина того, что ты сегодня не утонула.

– Ты – причина всего этого, – пытаюсь крикнуть я на него, но горло сжимается от слез.

Он должен быть на моей стороне. Не на стороне Пиратов или Бунтарей. На моей. Что, черт возьми, я ему такого сделала? Он оборвал все связи. Он теперь едва разговаривает со мной.

Пар клубится вокруг нас, и все расплывается в моем взгляде. Он хоть представляет, как тяжело было дома? Что заставило его думать, что я не буду скучать по нему? Все это – его вина.

– Ты был моим лучшим другом, – говорю я, слезы наворачиваются на глаза. – Ты это знал?

Я ищу ответ в его зеленых глазах. Хотя они никогда не были похожи на глаза его брата–близнеца. У Хантера они всегда были чуть больше, будто он либо постоянно чему–то удивлялся, либо чего–то ждал.

Теперь они злые. Теперь они всегда грозные.

– У меня не так уж много друзей, – говорю я ему, на случай если его это вообще волнует. – Они говорят обо мне за моей спиной в школе. Они притворяются милыми в лицо, но считают меня посмешищем.

Он прищуривает глаза.

– Ты это знал? – спрашиваю я.

Он молчит.

Я сглатываю, проталкивая ком иголок в горле. Обычно люди чуть ли не похлопывают меня по голове и считают, что вся моя личность – это какой–то этап, который я перерасту.

– А ты продолжаешь смотреть на меня так, будто ненавидишь, – шепчу я, щеки горят под его хмурым взглядом. – Я не сделала ничего плохого.

Он мне небезразличен. Мне важно, что он думает. Он не просто кто–то. Он часть меня. Наши отцы – лишь сводные братья, но это никогда не имело значения.

– Почему ты меня ненавидишь? – спрашиваю я. – Ты был мне нужен. Столько раз я просто умирала, чтобы рассказать тебе что–то.

– Расскажи Кейду.

– Я хотела рассказать тебе! – кричу я.

Почему он пытается втянуть меня в его с Кейдом херню? Мы не идем комплектом. Это про него и меня. Ни про кого больше.

Я знаю его лучше всех.

Или знала.

Он был хорошим.

Творческим. Щедрым.

Почему он теперь другой?

– Я люблю тебя, – говорю я ему.

Он коротко, поверхностно вдыхает.

Душ омывает его плечи, стекает по груди, пар увлажняет волосы. Но его взгляд непреклонен.

– Такого, как ты, больше нет. – Я слегка улыбаюсь, смягчая голос. – Ты всегда читаешь пять книг одновременно. Ты покупаешь рождественские подарки чужим питомцам. Ты никогда не ешь хлебные корки. Даже если это булочка для гамбургера, ты отрываешь корку, которой там нет…

Серьезно. Он оставляет полумесяц хлеба. Даже на булочке для хот–дога.

– Ты рассказываешь мне все, что я пропустила, когда я возвращаюсь из туалета в кинотеатре, – указываю я.

Мой брат ненавидит, когда я так делаю.

– И ты ненавидишь так же сильно, как и я, – добавляю я, – когда люди едят на видео в TikTok, а потом заставляют тебя ждать, пока они делают еще укусы и жуют. Это так раздражает, правда?

В его глазах появляется веселье.

– Я слышу твою улыбку, когда ты говоришь, – говорю я. – Мне нравится, что все мои бейсболки когда–то были твоими, и мне нравится, что ты ищешь меня взглядом. – Я делаю паузу. – Или искал.

Может, я не осознавала всего этого, когда он был рядом, или не понимала, как сильно буду по нему скучать, но я всегда знала, что люблю его. Они с Кейдом никогда не были одним целым. Это не было «или оба, или никто». Их всегда можно было отличить друг от друга. Хантер нужен мне.

– Кажется, я всегда за чем–то гонюсь. – Я качаю головой, думая о доме и школе. – За другими машинами на трассе. За родителями с их плотным графиком. За школой… – Я встречаюсь с ним взглядом. – Когда я была ребенком, я просыпалась, а ты спал рядом со мной. Ты просто появлялся в какой–то момент ночью. Я никогда не чувствовала себя нежеланной. Ты искал меня взглядом, когда заходил в комнату. – Я понижаю голос. – Меня.

Мои родители любят меня, но они не в счет. Я скучала по нему с тех пор, как он уехал.

Я смотрю на его лицо, замечая, как его правый глаз слегка больше сосредоточен на мне, чем левый, потому что он не хочет оставаться злым, но очень старается.

Его резкая челюсть выглядит более угловатой, чем когда нам было двенадцать.

Я продолжаю разглядывать его брови и то, как они стали чуть темнее. Его нижнюю губу и то, что она теперь полнее, чем я помню.

Раньше я знала о нем все. Теперь кажется, что я упустила так много.

Он целовал девушек. Я знаю, что да.

Они смотрят на него в школе. Многие.

Я должна знать о его девушках, верно? Это те вещи, о которых он должен был рассказывать мне, потому что мы близки. Или были близки.

Я должна знать с кем, когда и как далеко он заходил. Я должна знать о нем все.

Я стискиваю челюсть. Девушки в том ресторане на роликах смотрели на него так, будто меня вообще не было рядом. То есть, не то чтобы им нужно мое разрешение или что–то в этом роде, но я просто…

Я…

Это как…

Просто…

Я…

Мне это просто не нравится.

Слова подползают к горлу, но я почти что боюсь их осмыслить, не то что произнести. Он мой.

Я скрежещу зубами.

У него остался летний загар, от которого его шея и грудь все еще выглядят золотистыми, вены на руках проступают прямо под кожей. Его мышцы теперь больше, потому что он провел лето, готовясь встретить Кейда на поле в этом сезоне.

Но его пальцы все те же – длинные, как у художника.

Наверное, это еще и помогает хорошо держать футбольный мяч.

– Мы спали в одной кровати сто раз и принимали ванны вместе, – я тихо смеюсь. – Я провела с тобой больше часов бодрствования, чем с кем–либо. Ты есть во всей моей истории, Хантер.

– История… – бормочет он. – Да.

Он говорит это так, будто я имела в виду что–то плохое.

Сердце начинает ныть, но он поднимается, глядя на меня сверху вниз.

– Все изменилось, Дилан. Мы больше не можем быть друзьями.

– Почему? – Я выпрямляюсь. – Ничего не изменилось.

– Все изменилось! – огрызается он. – Мы больше не дети. Когда ты повзрослеешь?

Я отшатываюсь, будто меня прибило к земле. Это я не повзрослела? Это он сбежал.

Я опускаю глаза, снова видя его промокшие джинсы и босые ноги на плитке. Почему что–то должно меняться?

Я смотрю на его талию, пока вода стекает с его расстегнутого ремня. Верхняя пуговица джинсов тоже расстегнута. Я с силой проглатываю ком в горле.

Мне было шестнадцать, когда я в последний раз обнимала его за талию. Что изменилось всего за пару лет?

– Ты хочешь, чтобы все было как раньше? – спрашивает он. – Ты думаешь, мы все еще можем играть? Как раньше? Правда?

– Разве нет?

Мне все еще нравится лазить по деревьям.

– Разве мы не слишком взрослые для этого? – спрашивает он.

Я качаю головой.

– Мы все еще можем играть. Просто теперь уже на мотоциклах. Верно?

Легкая улыбка скользит по его губам.

– Исследовать пещеры? – продолжает он. – Кататься на роликах? Нырять за кольцами в бассейне? Играть в прятки?

– Строить крепость? – говорю я, начиная улыбаться. – Водяные шары?

Видите? Он снова входит во вкус. Я напомню ему, как весело нам было вместе.

Но затем он делает шаг ко мне, протягивает руку, ставит одну ладонь на стену душевой, а другую на штангу для занавески, его грудь оказывается прямо передо мной. Сердце глухо стучит в груди.

– Принимать ванну? – добавляет он.

У меня внутри все обрывается. Принимать ванну…

Как мы делали это раньше.

Я удерживаю взгляд Хантера, его уверенный, настойчивый взгляд не колеблется, и я почти не замечаю музыки, грохочущей с первого этажа дома.

Он проверяет меня. Пытается заставить меня сдаться. Пытается разозлить. Заставить заплакать, надуться или убежать.

Пульс на шее бешено стучит, но я не злюсь.

Я не убегаю.

Мои соски напрягаются под майкой.

И я вижу, как он зашторивает занавеску, скрывая нас обоих внутри.