Глава 7. Дилан

Я выжимаю газ, почти прижимаясь животом к баку, и несусь вниз по дороге. Слева течет река, я проношусь мимо железнодорожного моста, с которого прыгала в Ночь вражды два месяца назад, и замечаю другой мост выше по течению, по которому я проезжала прошлой ночью, когда меня взяли в заложники.

Включаю повышенную передачу, сердце болезненно распирает грудь, но за шлемом я не могу перестать ухмыляться.

Обожаю это.

Я превышаю скорость на тридцать миль, но судя по разросшимся кустам, нависающим над дорогой, вряд ли ею кто–то пользуется. Как и большей частью этого городка.

Сжимаю руль, и гул мотоцикла пронизывает все тело. Распечатать копию своих прав мне не удалось, но устоять не могу.

Мне это нужно.

Из головы не выходит картинка: Фэрроу и ребята выходят на поле к Хантеру и принимают наказание вместе с ним сегодня.

Кейд никогда бы так не поступил. Никто в Фоллз не поступил бы так ради Хантера.

Не думаю, что он вернется.

Пролетаю мимо моста, на секунду сбрасывая газ. Может, и мне стоит бросить монетку. Но отбрасываю эту мысль и снова ускоряюсь. У меня нет монет, да и бросают их, когда пересекаешь мост. А я пока не покидаю Уэстон.

Поворачиваю направо и взлетаю вверх по холмам, мимо обветшавших домов: на крыльце одного из них покосились качели, подвешенные на сломанной цепи, а на двух окнах второго этажа – многолетние наклейки какого–то подростка.

Всем домам нужна свежая краска и новые крыши, но в окнах горит свет и видны старания: кое–где венки на дверях. Один дом украшен самодельными хэллоуинскими декорациями во дворе. Скелеты одеты в старую одежду отца, а вдоль тротуара на лужайке выстроились пенопластовые надгробия.

Забираясь на холм, я наклоняюсь вперед как можно сильнее, пока подъем становится круче. Дома исчезают, и меня окружает лес, густая стена деревьев по левую и правую руку.

Взглянув в одно из боковых зеркал, я вижу далеко позади себя фары. Несколько пар.

Мотоциклы.

Я прибавляю газу. Дорога старая, асфальт выцветший, но у нее состояние получше, чем у разбитых наводнением улиц в центре.

Достигнув вершины первого холма, я с визгом тормозов останавливаюсь и приподнимаю визор (прим. пер.: забрало шлема), осматривая дорогу впереди. Тропу окружают густые заросли и сорняки; годами опадающая листва покрывает края дороги. Знак «Дорога закрыта» наполовину сдвинут с проезжей части в сторону для тех, кому плевать, безопасно здесь или нет.

Мои ноги достигают земли, и я заглушаю двигатель и снимаю шлем. Сзади нарастает гул моторов, приближаясь, а я смотрю вперед, зная, что заброшенная плоская дорога передо мной, словно темный тоннель под сенью деревьев, становится одной из самых сложных для проезда, если углубиться внутрь.

По крайней мере, так гласит молва. Я здесь никогда не была.

Позади меня байки один за другим останавливаются и глохнут. Я оборачиваюсь и вижу Констина, Кэлвина и всех остальных. Фэрроу мчится прямо на меня.

– Думали, я сбегаю? – спрашиваю я, а на губах играет улыбка. – И что вы собирались сделать? Остановить меня?

– Да.

Я снова поворачиваюсь вперед.

– Я говорила, что хочу прокатиться.

– Но не говорила, куда. – Он останавливается рядом, упираясь руками в сиденье и руль моего байка. Нависает надо мной. – Сюда никто не приезжает один. Повторишь и…

– Отберете ключи?

Я поворачиваюсь к нему лицом, нос к носу.  Его глаза блестят, а светлые волосы развеваются на ветру.

– Отберу одежду.

Мой рот закрывается, зубы смыкаются сами собой. В остальном я не дрогнула, хотя знаю – он не блефует.

– Кто–то должен быть рядом, чтобы спрятать твое тело, когда разобьешься.

Он звучит прямо как мой отец.

Как раз в этот момент в нашу компанию врывается еще один байк. Водитель в шлеме плавно, словно по льду, виляет влево–вправо на своем эндуро (прим. пер.: – dirt bike – мотоцикл для бездорожья, в профессиональной среде обобщенно называют эндуро), лавируя между другими мотоциклами, и останавливается прямо позади меня.

Фэрроу выпрямляется, оценивая новоприбывшего взглядом.

– Я не одна, – наконец отвечаю я ему. – За мной присматривает Ной Ван дер Берг.

Ной снимает шлем. Его экипировка – штаны, джерси, ботинки, защита – уже испачкана после дня тренировок с моим отцом. Но он улыбается, и по его виду не скажешь, что он устал. От пота его волосы торчат во все стороны, а загорелая кожа блестит.

Я позвонила ему из дома и попросила приехать, потому что Фэрроу прав. Даже я не настолько безрассудна, чтобы быть здесь одной. По крайней мере, не в первый раз.

Слезая с байка, он осматривает мой, пока подходит. Хватает мой шлем.

– Это не твой…

Но мне не нужно отвечать. Он знает, какую марку использует мой отец, и это не она.

Он впихивает шлем обратно Фэрроу, а мне протягивает свой.

Я высвобождаю ремешок шлема, который закреплю под подбородком, пока Ной берет наушник и вставляет мне в ухо. Обычно мы ими не пользуемся, но мы здесь без разрешения отца, и он не хочет терять со мной связь, если потеряет из виду.

Фэрроу сверлит Ноя взглядом.

– Мы присмотрим за ней.

– Я тоже.

Ной занят подключением Bluetooth и своего собственного наушника.

Фэрроу понижает голос.

– Тебе нужно уйти.

Но Ной лишь насмешливо бросает в ответ:

– Ты же знаешь, будет веселее, если я останусь.

Он не смотрит на Фэрроу, а я чувствую, как от того исходит жар.

– Мне нужен кто–то, кому я доверяю, – объясняю я Фэрроу.

– Ты сначала прошла трассу пешком? – тихо спрашивает Ной.

Я качаю головой, и он смотрит мне в глаза, молча меня журя.

– Держи скорость ниже пятидесяти в первый раз, – говорит он. – Мне нужно изучить трассу.

И с этими словами он крепит камеру GoPro на липучку Velcro спереди моего шлема.

– Ищи соединительные участки, – инструктирует он, – и прибавляй газу.

Я киваю, натягиваю шлем на голову и застегиваю ремешок под подбородком.

– Локти выше, следи за весом… – продолжает он, пока я поправляю наушник. – И разговаривай сама с собой. – Он ухмыляется мне. – Тебя никто не услышит.

– Ты услышишь, – указываю я.

– И я пойму.

Да. Обычно мы не держим связь, и я могу говорить, петь, кричать – делать что угодно, чтобы подстегивать себя и держать голову сконцентрированной на трассе. Мой отец так не делал, а Ной – да. Он говорит, что когда думает, то теряет фокус, а если говорит – не думает. Мне кажется, это говорит о чем–то глубоком в его личности, но сейчас не до того.

Но однажды я последовала его совету насчет разговоров, и с тех пор делаю так постоянно.

Наконец, он поднимает взгляд и встречается глазами с Фэрроу.

– Есть что добавить? – спрашивает он его.

– Нет, – отвечает тот, и в уголке его губ играет улыбка. – Пятьдесят звучит неплохо.

Я слегка прищуриваюсь. Мне не нравится, как он это сказал.

Сзади раздается сдержанный смех.

Ной садится на свой байк, достает закрепленный позади запасной шлем. Надев его, он заводит двигатель и подъезжает ко мне вплотную. Он один раз кивает, и я тоже. Поднимает большой палец, и я поднимаю свой. А затем он слегка приподнимает правую руку, отсчитывая.

Три.

Два.

Я нажимаю кнопку на GoPro.

И один.

Мы стартуем.

Ной позволяет мне взять лидерство, и я раскачиваюсь из стороны в сторону, огибаю знак «Дорога закрыта» и устремляюсь вперед. Наклонившись под ветер, я сканирую дорогу, замечая трещины и выбоины, и резко ухожу в поворот, избегая их. Сердце колотится как бешеное, потому что я не знаю, что нас ждет впереди.

Спускаясь по заброшенной дороге, я проваливаюсь в низину, а затем слышу, как мотор взвывает громче, когда байк взлетает на холм, – вот и начало подъема «Глотки Филана».

Я превышаю пятьдесят, поддаю газу еще чуть–чуть до пятидесяти пяти. Бросаю взгляд назад: Ной держится рядом.

Деревья образуют над нами свод, толстые стволы огораживают нас по бокам, а кроны скрывают от солнца. Я разгоняюсь до шестидесяти.

– Давай, давай, давай, – повторяю я.

– Держи глаза открытыми, – слышу я его голос в наушнике.

Для чего? Ради оленя? Это единственная опасность, которую я ожидаю прямо сейчас.

Тропа резко уходит влево, я сбрасываю скорость ровно настолько, чтобы коснуться ногой земли, и снова ускоряюсь. Навстречу мне – выбоина, и я вовремя уворачиваюсь.

– Мы не гоняем, – напоминает он.

Я игнорирую его, потому что он говорит это только для того, чтобы в случае моей травмы сказать, что предупреждал. Ной такой же, как я. Мы не ездим медленно.

Смысл именно в скорости.

Мы огибаем повороты, дорога впереди расширяется, и я жму на газ, мчась на полной скорости. Я дергаю руль влево и вправо, объезжая ямы и выбоины, и чувствую, как сердце уходит в пятки от того, как быстро появляются препятствия. Выворачиваю руль вправо, чуть не падаю и смеюсь от охватившего меня возбуждения. Опускаю ногу, выравниваю мотоцикл и прибавляю скорость, мчась вперед.

Ветер бьет в лицо, прохладный воздух проникает в щель в шлеме прямо над шеей, и я чувствую запах коры деревьев.

Быстрее.

Но пока дорога проносится подо мной, поднимаясь все выше, выше и выше, что–то сверкает на старом асфальте в лучах солнца.

Я продолжаю бросать взгляд вниз, снова замечая это.

И снова.

Что–то медно–коричневое.

Мое лицо вытягивается, меня накрывает дежавю. Монетки.

На дороге лежат монетки.

Я сбрасываю газ, понимая это слишком поздно, когда Ной проносится мимо.

О, нет.

– Ной, стой! – кричу я, но забываю про визор. Сдвигаю его вверх. – Ной! – снова воплю.

Он газует вверх по склону, но затем его колеса отрываются от земли, байк взмывает в воздух, и я ахаю, когда он обрушивается обратно на землю, а его тело отделяется от мотоцикла как раз в тот момент, когда он исчезает из виду.

– Ной! – вскрикиваю я.

Подъезжаю к вершине холма, держа низкую скорость, потому что не представляю, что ждет по ту сторону. Останавливаюсь и вижу Ноя, распластанного на склоне, его голова беспомощно болтается. Его байк лежит на боку в двадцати ярдах дальше. Спускаюсь к нему, ставлю свой мотоцикл на обочину и соскакиваю. Подбегаю, срываю шлем и бросаю его на землю.

Он кряхтит, одно колено согнуто, он стягивает шлем и откидывает голову обратно на землю.

– Вот почему… – тяжело дышит он. – …нужно сначала пройти трассу пешком.

Я бегло осматриваю его, отмечая ссадины на локтях и под плечами. Не вижу крови, но сегодня вечером ему будет непросто сидеть.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

Но как раз в тот момент, когда он собирается ответить, рев моторов нарастает, приближаясь все ближе и ближе, пока один, два, три, четыре, пять и шесть байков внезапно не врываются на холм с визгом тормозов. Ной поворачивает голову вместе со мной, и все происходит в замедленной съемке: Фэрроу и ребята срываются в занос, а затем наклоняются вправо, почти ложась на свои чертовы бока, но так и не касаясь земли, пока входят в крутой поворот, который начинается прямо за вершиной холма.

Один за другим они все выравниваются обратно. Ни один из них не может сравниться по опыту с Ноем Ван дер Бергом, но никто и не падает.

И вот тогда я наконец понимаю, откуда это название. «Глотка Филана». Это то, что мой отец все пытается вбить мне в голову. Гонки – это не про скорость.

Это наука. «Глотку Филана» не победить одной храбростью. Есть метод, как не позволить ей тебя проглотить.

Все они сбрасывают скорость, останавливаются, разворачиваются и подъезжают обратно к нам.

– Не рассказывай об этом своему отцу, – шепчет Ной, будто они могут услышать сквозь рев моторов. – Ведь он расскажет моему.

Я тихо усмехаюсь. Я никогда не встречала Джейка Ван дер Берга, но Ной избегает его так же, как я избегаю домашних заданий.

Через мгновение парни уже подходят к нам.

– Мелкий говнюк, – говорит Ной, хмурясь. – Мог бы предупредить.

Фэрроу лишь улыбается, выглядит самодовольным.

– Да кто я такой, чтобы учить Ноя Ван дер Берга и дочь Джареда Трента?

Он широким шагом подходит, хватает меня и оттаскивает от моего друга.

– Эй! – взвизгиваю я.

– Как я и говорил, мы справимся и без тебя, – говорит он Ною. – Больше не появляйся без приглашения.

И обвивает рукой мою талию, унося меня прочь. Он усаживает меня на свой байк сзади, сам садится впереди и заводит двигатель.

Фэрроу срывается с места, бросая мой байк, а я рефлекторно хватаюсь за его талию и смотрю назад на Ноя, пока мы уносимся прочь.

***

Прохладный воздух щиплет лицо.

Фэрроу несется обратно к реке и дальше, на территорию старой ярмарки, с совершенно безумной скоростью. Байки скользят по грунтовой дороге к костру, впереди появляются огни фар – люди собираются на пустом поле.

Все останавливаются, и я отдергиваю руки с талии Фэрроу.

– Если его не будет дома в целости и сохранности, когда я позвоню… – говорю я.

Он заглушает двигатель и слезает.

– До тех пор, пока ты помнишь, что ты не гостья. Ты заложница. – Он смотрит на меня сверху вниз. – Никогда больше не поднимайся на Глотку Филана без нас. Никуда больше не ходи без нас.

Могли бы и оставить меня дома, если и здесь собираются быть мне папочками.

– И не говори сегодня ни с кем здесь, – командует он. – Поняла? Если я увижу, что ты разговариваешь…

– То что?

Остальные слезают с байков, и я перекидываю ногу.

– Ты знаешь, что, – говорит Фэрроу. – Тебе никогда не было интересно посмотреть, что будет, если ты хоть раз на самом деле сделаешь то, что тебе говорят?

Я поднимаю подбородок.

Он наклоняется ко мне, когда я не отвечаю, и я замечаю Хантера справа от себя, далеко за плечом Фэрроу. Он сидит на капоте своей машины, окруженной другими автомобилями, которые выстроились вокруг костра. Люди ходят и танцуют, огонь поблескивает в его глазах, пока он наблюдает за мной и подносит напиток к губам.

– Давай, девственница, – бормочет Фэрроу. – Попробуй что–то новое.

Он берет меня за руку и ведет к вечеринке, глаза Хантера все еще преследуют нас, пока я не убираю свою руку.

Мы останавливаемся в толпе людей, жар костра окружает меня, но не достигает лица. Фэрроу и Кэлвин стоят передо мной, возвышаясь на несколько дюймов над моей линией обзора, пока играет музыка и раздаются свистки.

У костра что–то происходит, но я не могу разглядеть поверх ребят, что именно.

– У–у–у! – воет ТиСи, но я не знаю, почему.

За ним подхватывает кто–то позади:

– О да!

Я пытаюсь разглядеть, что происходит вокруг, но мне на плечо что–то проливают – что–то коричневое со льдом. Я поднимаю глаза на Констина, шрам на его лице, полученный от «Грин–стрит», вздулся и покраснел. Должно быть, ему было больно.

– В нем нет наркоты, – говорит он, все еще протягивая его мне.

Фэрроу стоит рядом и делает глоток из пива, которое теперь волшебным образом оказалось в его руке.

– Тебя окружают шесть парней, у каждого из которых шестьдесят фунтов мышц для тебя, – указывает он. – Нам не нужно было бы тебя травить, чтобы получить то, что мы хотим.

– И вообще, ты принадлежишь только одному из нас, – добавляет Кэлвин. – Он скоро тебя увидит. Сомневаюсь, что он захочет тратить впустую хоть одну из тех двенадцати ночей, что у него с тобой остались.

Что? Кто?

Фэрроу усмехается, пока толпа ликует, но больше никто ничего не добавляет.

Я беру напиток, не думая. Хочу спросить, что они имеют в виду. Кому я принадлежу?

Но, наверное, никому. Это явно угроза, и я не собираюсь удостаивать ее своим вниманием. Они просто хотят свести меня с ума.

Я принюхиваюсь к напитку, чувствуя запах рома с колой. И я на самом деле не думаю, что они использовали бы наркотики, чтобы затащить меня в постель, но не сомневаюсь, что применили бы их, чтобы заставить меня вести себя как дура на видео. Мои родители научили меня этому рано. Камеры повсюду, а люди – дерьмо.

– Кроме того, – тихо говорит Кэлвин, – здесь и без тебя есть на что посмотреть. Слышала когда–нибудь про губную помаду?

Я делаю глоток.

– Мне так жаль, что я тебя не привлекаю. Это отстой.

Кто–то сдержанно смеется, а Фэрроу опрокидывает пиво, допивая бутылку. Передает ее Кэлвину, а затем подходит к костру, и я наконец могу разглядеть, что происходит.

Обнаженную девушку прижимают к машине, темноволосый парень в черных штанах двигается к ней.

Они делают то самое, что я видела прошлой ночью.

Пара, правда, другая.

Не могу разобрать, полностью ли она обнажена, но вижу голые руки, плечи и полоску открытой кожи. Гораздо ниже ее бедер.

Сколько ей лет?

Хантер делает глоток, его ноги закинуты на бампер машины, а окружающие люди улюлюкают и свистят. Он поднимает глаза, наблюдая за представлением, а я смотрю…

Не на представление. На него.

Он сидит там, пока Фэрроу срывает с себя футболку, хлопает другого парня по плечу и ждет, пока тот отойдет, будто его сменяют с поста. Подходит ближе, обвивает ее тело своим, оба медленно двигаются навстречу друг другу, а глаза Хантера все это время прикованы к ним.

Я не вижу ее лицо четко, но ее голова запрокидывается назад, дыхание развевает волосы на лице. Хантер смотрит, как его друг держит ее, и мне почти нечем дышать.

Ему это нравится.

Не знаю, почему меня это удивляет. Он же не священник, а я каждый раз поражаюсь, когда это понимаю. Когда до меня доходит, что он будет наедине с девушками. Уверена, он уже был.

Просто он очень скрытен во всем. Не как Кейд, который хочет, чтобы все знали, что он только что трахался.

Я направляюсь к Хантеру, оставляя компанию Фэрроу позади, и иду по холодной траве. Хантер встречается со мной глазами, видя мое приближение, но снова поворачивается к представлению, делая еще один глоток.

Я останавливаюсь рядом с его машиной, но стою лицом к костру, наблюдая, как Фэрроу не–совсем–трахает девушку.

– Значит, – бормочу я. – Монетки?

– Что?

Я делаю глубокий вдох.

– Это ты разбросал монетки на дороге.

Поворачиваю голову и смотрю на него. Это был наш сигнал – его, Кейда и мой – когда мы были маленькими, еще до появления телефонов. Так мы предупреждали друг друга об опасности. Чтобы прокрасться через черный ход, если опаздывали и не хотели встретиться с родителями. Чтобы сказать другим не заходить вовсе, если мы наказаны за шалость. Черт, иногда мы даже бросали монетку, чтобы дать сигнал вытащить нас из скучного разговора.

Не знаю, когда он успел это сделать, но он знал, что я рано или поздно окажусь там.

Он снова собирается сделать глоток.

– Понятия не имею, о чем ты.

– Это гребаная ложь.

Его глаза стремительно перебегают ко мне, а я снова смотрю на Фэрроу, потом на остальных парней. Они говорили не разговаривать ни с кем. Не уверена, считается ли Хантер.

Я облизываю губы, прикрывая рот стаканом.

– Ты должен был предупредить меня, – шепчу я.

– Я предупреждал тебя уехать домой, разве нет?

Я качаю головой. С одной стороны, я благодарна. Мне следовало пройти трассу пешком. Я этого не сделала, хотя знаю, что нужно было. Если бы я не увидела монетки, возможно, мне не удалось бы избежать травмы так же ловко, как Ною.

Но что, если бы я их не заметила?

Наверное, я все равно не ожидала, что Хантер окажется в Уэстоне, так что должна быть благодарна за любое предупреждение.

И все же. Он должен был прийти и остановить меня. Я бы так поступила для него.

– Знаешь, – говорю я, наблюдая за Фэрроу и девушкой. – Пару месяцев назад, в Ночь вражды, Фэрроу и его друзья вломились на вечеринку в дом твоих родителей. Один из них был в маске. Только один. Он сковал меня и Кейда наручниками вместе.

Я тогда даже не задумалась. Почему только один из них был в маске? Теперь это обретает смысл. Это было как раз перед началом учебного года. Хантер к тому времени уже был с Бунтарями.

– Может, он хотел, чтобы Кейд узнал, каково это – спать рядом с кем–то, кто его любит. – Он встречается со мной взглядом. – Для разнообразия.

У меня слегка дергается глаз. Кто–то, кто его любит…

Стоит ли сказать ему, где я на самом деле спала той ночью?

Я возвращаю свое внимание к представлению.

– Что они делают? – спрашиваю я, меняя тему.

Фэрроу берет ее голову в руку, их губы почти соприкасаются, пока он дышит в унисон с ней.

– Дразнят друг друга, – объясняет Хантер. – Пытаются кончить без помощи рук или рта. Это просто такая игра у них.

Двигатель урчит, вибрируя о ее тело, которое, как я теперь вижу, полностью обнажено, заставляя их обоих дрожать. Их руки скользят, его грудь прижата к ее груди, но они не целуются и не трогают друг друга пальцами. Просто трутся, а машина помогает своей вибрацией.

Наконец, она слегка откидывается назад, открывая свое тело для него, пока гул толпы нарастает, низкий и глубокий. Дрожь машины заставляет ее грудь покачиваться, а он держит ее за бедра, «трахая» ее без проникновения.

– Почему они делают это на глазах у всех? – спрашиваю я.

– Потому что это заводит, – отвечает он без колебаний. – Когда смотрят на тебя, и когда ты смотришь.

– Тебе нравится на это смотреть?

Он молчит, и когда я смотрю на него, он наблюдает за мной.

– Что–то вроде того.

Его зеленые глаза изучают меня, но затем он прочищает горло и снова поворачивается к толпе.

– Люди здесь не объясняют своих поступков, Дилан. – Он на мгновение закусывает внутреннюю сторону губы. – Они делают вещи не потому, что это приятно. Они делают их, потому что знают, что обречены.

Как будто не все это знают. А мы?

Он продолжает:

– Буря, которая разрушила этот город больше двадцати лет назад, научила их, что почти все находится вне нашего контроля, и время – это все, что у нас на самом деле есть. Его запас ограничен, и купить больше нельзя. Сегодня – лучший день в жизни Фэрроу, Дилан.

Но я смотрю не на Фэрроу. Я смотрю на Хантера.

– Если он проснется завтра, – его голос опускается до шепота, – это снова будет лучший день в его жизни.

Мое сердце колотится в груди, я едва дышу. Губы Хантера продолжают шевелиться, и мне кажется, я слышу, что он мне говорит, но я не осознаю этого, просто смотрю на него.

Я позволяю глазам скользить по его волосам. Они разлетаются в разные стороны, светлые, но кажутся чуть темнее – может, мокрые? – спадают на виски и лоб, почти попадая в глаза. Изогнутые брови, прямой нос, выразительные губы… Его скулы стали резче, отчего лицо кажется овальным, пока он не напрягает челюсть, и тогда он превращается из…

Из римского сенатора в римского легионера.

Мне нравится, как он на них смотрит. Мне нравится, как он смотрит на мир. Я вспоминаю, как мы сидели в его машине у озера, под дождем, и разговаривали. Это все, что нам было нужно. Мы, тот вид и пара банок газировки.

Я моргаю, снова поворачиваясь к костру. Толчки Фэрроу становятся медленнее, глубже, интенсивнее, а ее стоны – громче. Пот блестит на его спине. Она кончает.

Мой голос звучит тише, чем мне хотелось бы.

– Думаешь, тебе понравилось бы, если бы на тебя так смотрели?

Я жду его ответа и уже почти думаю, что он не ответит, когда он наконец говорит:

– Я бы никогда не стал делать что–то подобное.

– Нет, стал бы.

Я чувствую его взгляд на себе и встречаю его.

– Люди способны почти на все, если будут подходящие обстоятельства или мотивация, – говорю я.

– А ты бы так смогла?

Я почти улыбаюсь. Не потому, что мой ответ смущает меня, а потому что у меня давно не было настолько волнительного разговора с парнем.

Я скучала по Хантеру.

– При наличии подходящих обстоятельств или мотивации… – наконец отвечаю я.

Я не смотрю на него снова, уходя и направляясь обратно тем же путем. Я не могу вернуться в дом, потому что у меня нет байка. Они оставили его в Глотке Филана, наверное, в качестве наказания за побег.

Но я и не хочу смотреть, как Фэрроу кончает в свои джинсы, хотя вопли девушки проносятся за моей спиной, будто она борется за «Оскар».

Я направляюсь обратно к байкам, в какое–нибудь тихое место, чтобы позвонить Аро и рассказать ей, как я сегодня провела день в качестве заложницы. Сначала отправляю Ною сообщение, чтобы убедиться, что с ним все в порядке.

Все ок, – пишет он. – Давай знать в следующий раз. Буду рядом.

Я ухмыляюсь. Ной не станет ждать никаких приглашений от Фэрроу Келли.

Я собираюсь позвонить Аро, но поднимаю глаза и вижу Томасин Дитрих. Все называют ее Томми, для краткости. Парень с темными волосами до плеч прижимает ее к дереву и целует так, будто хочет проглотить.

Я замедляю шаг, разом замечая, что его руки ползают по ней в тех местах, где им не место. Она целует его в ответ, ее волосы совершенно белые, синие кончики недавно подкрашены, но ее руки прижаты к его груди, будто она решает, оттолкнуть его или нет.

Пока что – нет.

Мой телефон звонит, и она открывает глаза, когда слышит его и встречается со мной взглядом через его плечо, пока его язык роется у нее во рту.

Я опускаю глаза и вижу на экране имя Кейда.

Но как раз в этот момент тот педофил, что целует Томми, начинает засовывать руку ей под футболку. Не знаю, старше ли он меня, но он точно не такого возраста, как она.

Она показывает мне средний палец, я игнорирую звонок Кейда и бросаюсь к ней.

Она отталкивает парня, готовясь к моему нападению, но вместо этого я хватаю его за плечо и вгоняю колено ему прямо между ног. Он рычит, а я сверлю его взглядом:

– Ей четырнадцать лет. Как тебя зовут?

У него наворачиваются слезы, он держится за промежность, и хотя он не отвечает, он также не выглядит удивленным. Он знает, кто она. Все знают, кто она. Он тяжело дышит, рывком огибает меня и, пошатываясь, удаляется от нас обеих.

Томми сжимает кулаки, в ее синих глазах – ярость.

– Как его зовут? – спрашиваю я.

– Иди к черту.

И она разворачивается и убегает.

Я бы рассмеялась, потому что она Пиратка. Мы крепкие.

Но она крепкая не потому, что ее такой воспитали. Она ожесточилась, и это прямое следствие того, что ей приходится приезжать сюда, чтобы чувствовать хоть какое–то принятие, которого ей не хватает дома.

Телефон звонит снова, и я вижу имя Кейда.

Он скажет мне вернуться домой. Он не будет милым.

Глубоко вдыхая, я провожу пальцем по экрану и подношу телефон к уху.

– Привет.

– Тебя забрать домой?

Я слегка улыбаюсь.

– Нет, я в порядке.

Он говорит мягко. Обычно он бы не спрашивал. Он просто сказал бы, что собирается делать.

– Я приеду и заберу тебя прямо сейчас, – говорит он.

Я медленно бреду дальше.

– Я в порядке.

Мой голос хриплый, и я сглатываю ком в горле.

– Ты злишься на меня.

Я качаю головой, поднимая взгляд и оглядываясь. Хантер все еще сидит на своей машине, но теперь его глаза полностью прикованы ко мне. Он наблюдает за мной.

– Не все крутится вокруг тебя, – говорю я Кейду.

– А почему? – огрызается он. – Ты любишь его сильнее?

Любишь его сильнее? О чем он вообще?

– Не все крутится вокруг тебя, – шепчу я.

– Да, крутится. – Его тон непреклонен. – Ты ушла, потому что я тебя игнорировал.

Я хмурю брови, поворачиваясь лицом к костру. Но не могу оторвать взгляд от земли.

– Все дело во мне, – рычит он. – Ты, блять, даже не замечала Хантера, когда я был рядом.

– Это неправда.

– Его даже не существовало, когда я был рядом, да?

Я качаю головой.

– Ты хотела быть там, где был я, – продолжает он, и у меня на глазах выступают слезы. Неужели Хантер так думает? – Всегда там, где был я. Ты видела только меня.

Я…

Это неправда.

В поле зрения появляются ботинки, затем ноги, я поднимаю взгляд и вижу Хантера, стоящего передо мной.

– Знаешь почему? – спрашивает Кейд, пока я смотрю на его брата. – Потому что мы с тобой похожи, Дилан. Мы несемся навстречу неприятностям, и я не хотел бы, чтобы ты была другой. Он бы посадил тебя на поводок. Он всегда пытался контролировать тебя. Успокаивать и сдерживать.

Хантер, не отрываясь, смотрит мне в глаза.

– Это наш выпускной год, – говорит мне Кейд. – Ты нужна мне здесь, Дилан. Ты же знаешь, что он тебе наскучит.

Хантер выхватывает телефон у меня из рук, смотрит на экран и сбрасывает вызов.

Он засовывает телефон в карман моей толстовки, а затем берет меня за руку и переплетает наши пальцы.

– Пойдем.