Глава 6. Хантер

Я сбрасываю капюшон толстовки и оставляю спортивную сумку в машине.

– Хантер!

– Мне нужно в душ, – бросаю на ходу Фэрроу.

Мы все ходим в барбершоп по понедельникам, но на сегодня с меня уже достаточно их общества.

Он с силой захлопывает дверь моей машины как раз в тот момент, когда рев моторов их байков заполняет улицу. Те резко тормозят у обочины, а я поднимаюсь на тротуар и направляюсь к дому.

– Она идет со мной в «Глотку Филана»! – кричит Фэрроу.

– Плевать.

Я взбегаю по ступенькам в спортивных штанах и кроссовках, открываю дверь ключом, но замок уже не заперт. Толкаю ее и проскальзываю внутрь. Вслед мне летит крик Фэрроу:

– Тебе кто–то должен отсосать, ты в курсе?

Я слышу их смех за спиной, прежде чем захлопываю дверь и закрываю глаза.

Мудак. Прямо как дома, с Кейдом.

Я почти не общался с Кейдом целый год, а сегодня поговорил с ним уже дважды.

Не хочу разговаривать с ним снова до игры. Не сейчас, когда я так близок. Если уж нам суждено это как–то пережить, пусть подождет, пока я не разгромлю его на поле. После – с удовольствием поговорю.

Хотя сомневаюсь, что он по–настоящему этого хочет. Он звонил утром, чтобы влезть мне в голову. У него была Дилан, а теперь нет. Он чувствует, что теряет контроль.

Он ни капли не изменился.

Корал Лапински проносится мимо, неся мусорный мешок в гостиную.

– Привет.

Я направляюсь к лестнице, бросаю взгляд внутрь и вижу, как Коди Гандри, Корал и Арлет Роудс подметают, вытирают пыль и собирают коробки от пиццы, оставленные Фэрроу и его ребятами.

– Я же говорил, вам не нужно этого делать, – ворчу я.

Арлет скидывает охапку пивных банок в мешок, который держит открытым Корал.

– Фэрроу говорит, нужно.

Я качаю головой.

– Моя мать никогда не убирала дерьмо за отцом, – говорю я. – А она за него замуж вышла. Фэрроу Келли не влюбится в вас за это. Бросьте.

– А кто сказал, что мы приходим сюда ради него? – дразнит Корал.

Я приподнимаю бровь.

Глаза Арлет блестят.

– Ты симпатичный.

– И милый, – добавляет Корал.

– Умный.

– И богатый, – снова вступает Арлет.

Обе смеются.

– И, – продолжает последняя, – вас двое.

Они смеются еще громче, а я отворачиваюсь. Примерно то же самое было и в Шелбурн–Фоллз.

Коди может торчать здесь сколько угодно, но Фэрроу нужно сказать, чтобы он держал других девиц подальше. Свое дерьмо пусть убирает сам.

Поднимаюсь по лестнице, чувствую, как в толстовке вибрирует телефон. Засовываю руку в карман, а сзади слышу голос Арлет:

– К твоим услугам, Хантер Карутерс, – напевает она.

На экране светится имя отца. Беру трубку:

– Привет.

– Значит, ЭйДжей собрала все брошюры и письма от колледжей, что приходят, – говорит он без ответного приветствия. – Откладывает для тебя.

Я слегка улыбаюсь, открывая дверь в свою комнату. За моей младшей сестрой всем тяжело угнаться, но я не хотел бы, чтобы она была другой.

– Она все изучает, – продолжает он, – читает от корки до корки и рассортировала их по местоположению, а потом по специализации. Она уже шесть раз меняла свою специальность, Хантер.

Не могу сдержаться. Меня сотрясает беззвучный смех, который я не даю ему услышать. ЭйДжей девять лет, и до колледжа ей еще девять, но это не мешает ей быть проактивной в отношении своего будущего. Уверен, все эти письма от колледжей, которые получаем мы с Кейдом, подстегнули ее воображение.

– Мне же придется проходить через это с ней еще раз по–настоящему, когда придет время, – ворчит отец. – Ты дашь мне передышку?

Отодвигаю телефон от уха, стягиваю через голову толстовку вместе с футболкой.

– Скажи ей, что я не пойду в колледж.

– Ты что? – вырывается у него. – Если ты думаешь, что просто…

– Не–не, пойду, – успокаиваю я его, скидывая кроссовки. – Я сказал: скажи ей, что не пойду. Посмотрим, как у нее голова взорвется.

ЭйДжей очень целеустремленная. Будучи взрослой, она была бы пугающей. А в детстве это даже жутковато. Но мне это нравится, хотя я и немного волнуюсь. Когда она подрастет и начнет воплощать все эти грандиозные планы, то обнаружит, что ничто не пойдет так, как она хочет. Появятся люди, и все сломают.

Отец замолкает на мгновение, готовясь перейти к серьезной теме. Когда ему нужно с нами поговорить, он старается начать с чего–нибудь смешного. Не уверен, это черта Мэдока Карутерса или политика вообще, но он умеет мягко входить в личное пространство. Со мной он начинает с сестры, потому что знает – я ее обожаю.

– Я согласился на это, – говорит он строгим тоном, – только потому, что ты сказал: это все расставит по местам.

– Так и будет.

Мой отец не хотел, чтобы я сюда ехал. Он скучал, когда я уехал в Сэнт–Мэтт, но это хорошая школа, так что он смирился. Уэстон никого в хорошие колледжи не отправляет.

– Двенадцать дней, – его тон ясен и тверд. – Ровно через двенадцать дней ты перешагнешь порог нашего дома, вернешься к матери, победишь ли ты или проиграшь.

– Помню, – отвечаю я, но это звучит скорее как повторное согласие с нашими условиями.

– Я люблю тебя, – говорит он.

– Я тоже, пап.

– Пока.

Кладу трубку и швыряю телефон на кровать.

Выдыхаю.

Мне повезло с родителями. Они не были настолько глупы, чтобы поверить моему деду, когда тот заявил, что переедет из своего особняка в чикагском пригороде сюда, чтобы жить со мной. Но я не Кейд. Я не заставляю их волноваться из–за пьянок, драк или мелких правонарушений.

И не таскаю девушек к себе в комнату.

Подхожу к окну, вижу, как Дилан проходит мимо своей кровати и открывает шкаф. Исчезает внутри.

Только одну девушку я все–таки протащил к себе.

***

– Забирай ее! – кричит мне Кейд, удерживая за руку свою девушку.

Я бросаю на него убийственный взгляд через коридор, а он выталкивает Джемму Леджер из своей комнаты по направлению к моей. Она натягивает худи поверх бюстгальтера – ее кофта укорочена до середины живота, а вырез у горловины срезан так, чтобы свисать с плеча. Она семенит по коридору в белых спортивных штанах и кроссовках.

Я выглядываю в дверь.

– Кейд, ну серьезно.

Тревожно смотрю в дальний конец коридора – я знаю, что родители уже на подъеме. У нас пикник по случаю Дня памяти. Но он лишь огрызается в ответ:

– О, папа будет счастлив, если найдет в твоей комнате девушку.

Джемма переминается с ноги на ногу.

– Кто–нибудь, выведите меня отсюда, пожалуйста?

На лестнице раздаются шаги, по стене ползет тень, и Кейд буквально рычит на меня, оскалив зубы.

Я отступаю назад, открываю дверь. Джемма проскальзывает внутрь, а я возвращаюсь на место как раз в тот момент, когда мой отец поднимается на второй этаж. Он набрасывается на Кейда:

– Чья машина стоит на улице и простояла там всю ночь?

– Не знаю.

Мой брат пожимает плечами, и даже если бы я не знал наверняка, что он лжет, я бы все равно догадался. Как и наш отец. Уверенность Кейда в том, что родители не могут наказать его за то, чего не могут доказать, сквозит в каждой его черте.

Отец делает шаг к нему.

– Открой дверь.

– Это моя комната, – Кейд даже не шевелится. – Я же не вторгаюсь в ваше личное пространство.

– Ты еще и телефон потерять хочешь? – рычит отец. – Шевелись.

В конце концов, Кейд отступает, давая отцу пройти. Тот заходит, и я наблюдаю, как он оглядывается, ныряет в ванную Кейда, ищет ту самую девушку, что ночевала здесь прошлой ночью.

Я едва сдерживаю улыбку. Забавно наблюдать, как отец пытается поймать собственного сына с девушкой в той же самой комнате, где, как мы когда–то случайно выяснили, он лишил девственности нашу маму. Им тогда было шестнадцать. Столько же, сколько нам сейчас. Не буду напоминать ему об этом. Он пока что не злится на меня.

Кейд стоит, подняв подбородок, но опустив глаза, наслаждаясь знанием, что отец вернется ни с чем.

Джемма стоит за моей дверью и слушает.

Отец возвращается к Кейду, его челюсть напряжена, грудь тяжело вздымается.

– Ты правда хочешь, чтобы я установил в этом доме камеры? – спрашивает он Кейда. – К этому все и идет?

– Делайте что хотите, – говорит Кейд. – В ванной вы их все равно не поставите.

Мой брат разражается смехом, а отец дергает за галстук, ослабляя воротник, хотя только девять утра.

– И почему вы всегда обвиняете меня? – выпаливает Кейд. – Проверьте комнату Хантера. – Он машет рукой в мою сторону.

У меня отвисает челюсть, а отец смотрит на меня.

Я сверлю взглядом Кейда. Ах ты сукин…

Кейд тихо смеется, в его глазах поблескивает веселье. Но отец поворачивается обратно к нему, слегка закатывая глаза, потому что знает, что я не оставляю девушек на ночь. На лестнице снова раздаются шаги, и Кейд хлопает отца по животу.

– Да ладно. Мы опоздаем. Двигайтесь.

Отец хватает сына за загривок, притягивая к себе.

– Я не собираюсь растить твоих детей. Понял?

Кейд кивает, наконец–то выглядя раскаявшимся.

– Да, да…

Наверху лестницы появляется Дилан, и отец поворачивается, встречая ее на полпути.

– Убедись, что они оба будут внизу через двадцать минут, – инструктирует он ее.

Она один раз, сильно и решительно кивает, будто он ее генерал, и продолжает идти к нам, пока он сам исчезает внизу.

Я вижу, как загораются ее глаза при виде нас, синие, как море, в обрамлении каштановых волос, падающих на плечи. Она подпрыгивает на ходу, подбегая к нам, загорелые ноги в синих шортах пружинят от энергии. Мне нравится, как начинается ее улыбка – с сомкнутых губ, но такая широкая, что ты замечаешь, как загораются ее глаза и румянец танцует на щеках, еще до того, как она покажет зубы и все, что ты видишь, – это ее идеальный рот.

Грудь сжимается.

– Ты же не пойдешь туда в таком виде? – спрашивает ее Кейд.

Я резко поворачиваю голову, сверля его взглядом.

– Заткнись.

Но звучит это сдавленно, потому что сердце бьется слишком быстро.

Она смотрит на него, ее улыбка меркнет, но она снова поворачивается ко мне, заставляя губы растянуться. Сомкнутые. На этом все и закончится в этот раз. Я уже знаю.

Она прочищает горло.

– Можно я сегодня одолжу твою футбольную футболку? – спрашивает она меня.

Я начинаю кивать, но как раз в этот момент Джемма выходит и проскальзывает между дверным косяком и мной, оказываясь в коридоре.

Спина Дилан выпрямляется, и она наблюдает, как Джемма кладет руку мне на грудь.

– Спасибо, – говорит девушка.

Ее голос шелковисто–гладкий, и я открываю рот, чтобы... что? Не знаю. Сказать ей вернуться в комнату Кейда? Или «больше не прятаться в моей»? Что угодно, чтобы дать понять, что я не трахал прошлой ночью ту, которая говорит про Дилан за ее спиной и смеется над ней.

Но прежде чем я соображаю, что сказать, она уже бросает на Дилан ехидный взгляд и идет в противоположную отцу сторону, к черному ходу через одну из гостевых. Там есть наружная лестница, по которой можно спуститься и добраться до машины.

Я поднимаю глаза, видя складку на лбу Дилан.

– Надень мою, – говорит ей Кейд. – Я хочу этого.

Он идет в свою комнату, открывает ящик и вытаскивает футболку. Возвращается, протягивая ее ей.

– Ее носили куда больше, чем футболку Хантера, но она чистая.

Я стискиваю зубы, пока она берет ее, глядя на него, будто он ее гребаный герой.

– Спасибо. – Она отходит к лестнице, не глядя на меня снова. – Увидимся внизу.

Я смотрю, как она уходит, и у меня в животе проваливается все до самого чертового пола.

Голос Кейда легок от едва сдерживаемого смеха.

– Ты мог бы просто сказать ей.

Проходит секунда, прежде чем я выдавливаю:

– Ты тоже мог.

Отступаю обратно в свою комнату, захлопывая дверь между нами.

***

Дилан была не виновата в том, что поверила, будто я переспал с девушкой, которая плохо к ней относилась. Поверила, что я оказался ненадежным другом.

Но и я не был виноват в том, что она так подумала.

Виноват был Кейд. Я не должен был оправдываться, и даже если бы попытался, он все равно вышел бы сухим из воды.

Потому что, как ни крути, мне тоже не хотелось бы, чтобы она считала его ненадежным другом. Я не сказал ей правду, потому что мне бы не стало легче от того, что я выставил его в ее глазах плохим.

Я был чертовым идиотом.

Смотрю в окно, пока Дилан стоит в проеме дверцы шкафа, сняв футболку. Она думает, что ее скрывает дверца между нами, но на стене висит зеркало. Она распустила волосы из хвоста, и я почти чувствую их на своих пальцах, когда провожу рукой по ее коже. Прохладные пряди касаются моих костяшек.

Она поворачивается, и ее грудь обнажается в зеркале.

Я опускаю глаза.

Я видел ее и раньше. Однажды я случайно зашел в ванную у себя дома, когда она приводила себя в порядок после плавания. Комната была наполнена паром от душа. Она до сих пор не знает, что дверь вообще открывалась.

До сих пор не знает, что она – единственная, кого я когда–либо видел обнаженной.

Когда я думаю о том, чтобы прикоснуться к кому–то, я всегда представляю одно и то же тело. Грудь в форме капелек. Полная и упругая. Кожа, выглядящая такой мягкой, с узкой талией, красиво изгибающейся туда, куда я опускаю взгляд. Кончики пальцев будто гудят, да и рот тоже, потому что, боже, я хочу прикоснуться к ней не только руками.

Медленно я снова поднимаю глаза и вижу, как она смотрит на себя в зеркало. Она слегка наклоняет голову, будто изучает свое тело или что–то в этом роде. Она не знает, скольким людям хотелось бы почувствовать ее.

На мгновение мне представляется, что я стою позади нее, мы оба без футболок, и я вот–вот прикоснусь к ней, но когда я поднимаю взгляд на нас в зеркале, там – он. Это мог бы быть я, но она увидит Кейда. Все видят его.

Иногда даже я.

Хватаю полотенце, перекидываю через плечо и направляюсь в душ, но на кровати вибрирует телефон. Переворачиваю его и вижу имя Киарана.

Лично я называю его дедом, но почему–то стало странно держать его в телефоне под таким именем, когда я переехал к Фэрроу. Он видит в нем Киарана Пирса – ирландского гангстера.

Снимаю трубку, поднося телефон к уху.

– Все сегодня звонят проверить, как я. Я еще жив.

Мой дед не медлит с ответом:

– Почему ты не пришел к барберу на еженедельный прием?

Швыряю полотенце. Фэрроу позвонил ему? Серьезно?

– Это не прием, – огрызаюсь я. – Это старикан, который целый день треплется в своем гараже, но умеет обращаться с бритвой. Мне нужно было побыть одному.

– Значит, у Сэмсона Флетчера на этой неделе на двадцать баксов меньше, потому что ты упиваешься своим вечным подростковым черным облаком «Жизнь просто отстой»?

Я закрываю глаза.

Господи Иисусе.

– Я пойду, – выдыхаю. – Иду прямо сейчас.

– Умный мальчик, – отвечает он. – И потрать немного денег на ужин в «Брейкерсе». У сына Хьюго родился еще один ребенок.

Я ворчу, качая головой.

Но держу свой чертов рот на замке.

– Люблю тебя, – говорит он.

– Угу.

И связь прерывается.

***

После душа я натягиваю джинсы, футболку, свежую толстовку и, пока девушки все еще убираются в доме, выхожу на темнеющую улицу и направляюсь в барбершоп Флетчера.

Солнце садится, листья шуршат, как бумага, перекатываясь по асфальту. Едва я вхожу, Фэрроу начинает посмеиваться, сидя в кресле.

– Пошел ты, – бормочу я.

Это лишь заставляет его смеяться еще больше. Флетчер, семидесятичетырехлетний гаитянин, до сих пор носящий белый халат по старой памяти, проводит опасной бритвой по шее Фэрроу к самому подбородку.

Он поднимает на меня взгляд.

– Стричься?

– Разве я когда–нибудь хочу стричься?

У меня есть дела. Прохожу мимо парней, сидящих на стульях у окон, достаю двадцатку. Кладу ее на стойку перед зеркалом и хватаю машинку для стрижки, чтобы отрезать прядь и считать дело сделанным.

Но Фэрроу рявкает на меня:

– Усади–ка свою задницу. Этот человек работает за деньги.

Я бросаю машинку.

Он доложит Киарану, если я не останусь. Но стоило попробовать.

Флетчер продолжает брить Фэрроу под какую–то песню Нэта Кинга Коула, потому что Сэмсон Флетчер слушает только его.

Я указываю на бритву.

– Ты продезинфицируешь ее, прежде чем использовать на мне?

– На что ты намекаешь? – бормочет Фэрроу.

– Я знаю, где ты бываешь.

– Ты не знаешь ВСЕХ мест, где я бываю.

– Это шутка про маму? – усмехаюсь я, подходя к стене с фотографиями.

– Я не говорил, что это шутка.

Кэлвин и ТиСи смеются вместе с ним, а я разглядываю старые снимки, некоторые черно–белые, некоторые с градиентными цветами семидесятых–восьмидесятых.

На всех фото мастерская заполнена мужиками: кто–то в спецовках с фабрик, кто–то в костюмах, другие – с мальчишками, которым делают первую стрижку. На снимках запечатлены мужчины всех возрастов, сидящие на тех же самых местах, где сейчас сидят ТиСи, Констин, Лука, Андерс и Кэлвин, и я замечаю ту же самую улицу за окном; но на фотографиях она заполнена машинами и пешеходами, идущими с работы или по домам.

Матери.

Семьи.

Городок в те времена был оживленным.

Я присматриваюсь ближе, разглядывая один снимок восьмидесятых, судя по фактуре изображения. Мужчина, похожий на Фэрроу, стоит там с длинными волосами.

Светлые волосы до плеч, спадающие на глаза, обладающие жестким выражением, которое не несет ни приветствия, ни улыбки фотографу.

Его жесткие зеленые глаза.

Как у моей мамы. И у меня.

Как у Киарана.

На фотографии – мой дед.

Я бросаю взгляд на Фэрроу, откинувшегося в кресле с закрытыми глазами, и на его суровый изгиб бровей.

Интересно, знает ли он.

– Не хочешь отнести ей перекусить, Констин? – спрашивает Фэрроу, пока Флетчер вытирает ему лицо и наносит антисептик.

Я смотрю на Констина и вижу, как тот стоит у окна, уставившись через улицу. Он не спускал с нее глаз весь день.

– Она, наверное, голодная, – вступает Кэлвин. – Мы же не оставили ей еды.

Не оставили?

А потом я не дал ей поесть в обед.

Дерьмо.

Кресло Фэрроу с щелчком возвращается в вертикальное положение, он встает, втирая лосьон после бритья в кожу.

– Давай, сынок, – дважды хлопает Флетчер по спинке красного кожаного кресла.

Я подхожу и сажусь, а он тут же откидывает меня назад, доставая горячее полотенце из подогревателя.

Расправляет его, наклоняется, чтобы положить мне на лицо.

Я вздрагиваю и отстраняюсь.

– Мне все это не нужно.

– Еще как нужно, – четко заявляет он. Заворачивает мое лицо в полотенце, и я вынужден закрыть глаза. Жар растекается прямо по рукам, и это, черт возьми, блаженство.

– Ваше поколение, да и поколение ваших родителей, если уж на то пошло, – указывает он, – должно заново научиться тому, что жизнь – это искусство. Делать все с заботой и гордостью, а не на скорости, просто ради удобства. Понимаешь?

– Уверен, старики в ваше время тоже жаловались на ваше поколение, – парирует ТиСи.

– Ага, – огрызается Флетчер. – Они нас ненавидели, потому что мы боролись против сегрегации и Вьетнама, мелкий засранец.

Я слышу тихий смешок слева, но не знаю, чей он.

Флетчер прижимает полотенце, заставляя жар проникать внутрь, чтобы раскрыть поры или что он там еще делает. Не могу поспорить, что это приятно. Мои нервы впервые начинают успокаиваться с тех пор, как ее вчера поселили в тот дом.

– Сделай хотя бы одну маленькую вещь со всем вниманием – и ты почувствуешь себя лучше, – объясняет Флетчер. – А если ты чувствуешь себя лучше, то и день твой пройдет лучше. Как ты делаешь что–то одно, так ты делаешь и все остальное.

– Аминь, – говорит Фэрроу.

Снимая полотенце, Флетчер выдавливает немного горячей пены из своего аппарата и растирает ее между ладонями.

Он приближается с ней ко мне, и я закрываю глаза, пока он покрывает теплом мою челюсть, щеки и шею.

Голова становится легкой, и я выпускаю весь воздух, что держал в себе с момента ее приезда. Это и правда чертовски приятно.

– Весь твой мир может лететь к чертям, – продолжает он, – и все может сыпаться тебе на голову разом, но ты все еще можешь застелить постель и побриться как джентльмен.

– Чертовски верно, – выкрикивает Кэлвин, и я слышу два ритмичных стука – все стучат по чему–то в знак согласия.

Я понимаю, почему моему деду всегда здесь нравилось. Из–за людей. Киаран был старой школы задолго до того, как состарился, а жители Уэстона не любили перемен. У них не было отпусков на Карибах, так что если жизненные удовольствия невелики, то почему бы не делать их правильно? Они гуляли, играли в карты, а для детей большим вечером считался поход в деревенскую аптеку за мороженым за девяносто девять центов.

Я слышал, что говорила Дилан на первом уроке, и она была права. У них больше ничего не было.

И это сплотило их.

Поэтому–то я и приехал в Уэстон. И мы выиграем.

Я слышу, как захлопывается маленькая крышечка, а затем чувствую, как Флетчер кладет руку на мою скулу, натягивая кожу, прежде чем провести стерилизованной бритвой по моему лицу.

– Во сколько она легла прошлой ночью? – спрашивает Фэрроу.

Констин отвечает:

– Свет точно погас к одиннадцати.

Да, так и было. Я сжимаю руки на концах подлокотников. Констин тоже наблюдал.

– Надо было поставить там камеры, – говорит он.

– У нас не было времени, – огрызается Фэрроу. – Я не думал, что нам достанется девушка, и уж точно не она.

– Кто–то мог бы сделать это сегодня вечером, – указывает Констин. – Мы отведем ее поесть, вернемся, возьмем байки. Мы можем держать ее вне дома часами.

– Я этого не слышу, – говорит мистер Флетчер, проводя бритвой по моей челюсти.

– Я останусь с ней, – продолжает Констин. – Я тоже хочу отвезти ее в «Брейкерс». Хочу, чтобы она привыкла оставаться со мной наедине.

Я напрягаю челюсть, бритва Флетчера соскальзывает, и я чувствую, как лезвие рассекает кожу.

Я кряхчу, тяжело дыша, а Флетчер прижимает к порезу полотенце.

– Парень, не дергайся.

– Все в порядке, Хантер? – окликает меня Фэрроу.

Но в его голосе слышится веселье. Я поднимаю средний палец.

Он усмехается.

– Мы же не будем творить какую–то хрень, да? – спрашивает их ТиСи. – С ней, я имею в виду? Я на такое не подписывался.

– Мы не будем причинять ей боль, – говорит ему Фэрроу. – Мы будем ее… готовить.

У меня в животе все сжимается.

– А потом она сама будет умолять нас «причинять боль» между простынями всю ночь напролет, – воркует Констин.

Я так сильно сжимаю подлокотники, что слышу, как они скрипят под моими пальцами. Флетчер прочищает горло, а Констин снова вставляет:

– Расслабьтесь, мистер Флетчер. Ей восемнадцать.

Я отталкиваю руку Флетчера и вырываюсь из кресла, пиная его поднос в воздухе, и бросаюсь на Констина. Он встречает меня лоб в лоб, мы сходимся грудью к груди.

Фэрроу отталкивает меня назад, и я пошатываюсь, когда он встает между нами.

– Ты заявляешь на нее права? – спрашивает он меня.

Я качаю головой, вызов в его взгляде очевиден.

– Ты заявляешь на нее права? – говорит он медленнее, голос звучит глубже.

Воздух врывается в легкие и вырывается обратно.

– Да, – выдыхаю я шепотом.

Уголок его рта подергивается. Он не отправит ее назад. И она не уедет домой. У меня нет выбора.

– Эй, а куда она поехала? – спрашивает Кэлвин. Фэрроу не отводит от меня взгляда.

– Воу, какого черта? – вырывается у Луки.

– Она едет в Фоллз! – кричит Кэлвин.

Фэрроу разворачивается и смотрит в окно вместе со всеми. Мотоцикл уносится вниз по улице, а я стою, все еще кипя.

– Ты, блять, дал ей байк! – шипит Констин на Фэрроу.

Но Фэрроу не слушает.

– Хватайте ее, пока она не добралась до моста!

Все высыпают из барбершопа на улицу, бегут к своим мотоциклам.

И на секунду я улыбаюсь, хватая полотенце, которое протягивает Флетчер. Вытираю пену для бритья с лица.

Сейчас они усвоят то же, что мужчины в моей семье выучили годы назад. Дилан Трент никогда не следует чужому плану.