Глава 5. Дилан

Яблоко действительно упало недалеко от яблони. Я не только позволила себе мерзкие высказывания в адрес незнакомых людей в классе, но и до сих пор не чувствую себя виноватой.

Это странно. Я поняла, что поступила неправильно, как только это сказала, и знала почему. Но даже сейчас, несколько часов спустя, когда я иду на обед, меня не одолевает чувство вины.

Я совсем как мой отец.

Я всегда понимала, что у него были проблемы в школе. Он потратил годы не только на то, чтобы заставить себя ненавидеть мою мать, но и активно – и несправедливо – вымещать это на ней. Жестокое обращение с ней, как он говорил, ощущалось лучше, чем лицом к лицу встретить всё, что причиняло ему боль. Его прошлое, его родители, его отсутствие надежды на будущее, его зависть к чужому счастью…

И его страх, что она слишком хороша для него.

Страх.

Мы всегда делаем что–либо либо из любви, либо из страха, и я определённо сказала те вещи сегодня утром не из любви.

Я не хочу быть такой, каким был мой отец в молодости. Озлобленной.

Я останавливаюсь у своего шкафчика, поднимаю тетрадь и две выданные мне книги – экземпляр «Кокни Рэдс» и учебник по экономике, – но как только открываю стальную дверцу, наружу высыпается целый рой мелких бумажек. Я смотрю, как они опускаются на плитку у моих ног. Клочки разорванной линованной школьной бумаги с неровным, словно у серийного убийцы, почерком.

Я, не глядя, засовываю свои вещи на полку и приседаю, поднимая с пола одну записку и разворачивая её.

«Повесить Пиратку!» – гласит она.

Я тихонько смеюсь. Поднимаю следующую и разворачиваю. Студенты, наверное, просунули их через вентиляционную решётку.

«Мы придём за тобой сегодня ночью.»

Точка в конце вместо восклицательного знака действительно подчёркивает окончательность утверждения. Это факт, а не угроза. Мне следует бояться. Может, позже и буду.

Бросая записки, я поднимаю следующую. И ещё одну.

«Ты никогда не покинешь Уэстон.»

«Богатая сука.»

«Бунтари – навсегда.»

«Шлюха.»

Я роняю одну за другой, качая головой, и зажимаю следующую между пальцами, раскрывая ее.

«Я задавлю тебя своей машиной.»

Моё лицо слегка меняется. Ладно, это было… конкретно.

Я переворачиваю записку, чтобы посмотреть, есть ли на ней имя, но никто не подписывал свои творения. Я понимаю, что они просто пытаются меня напугать, но это было странно.

Медленно поднимаю ещё одну записку.

«Мне понравилось наблюдать за тобой сегодня утром.»

Я щурюсь.

Изучаю слова, пока пульс учащается, и читаю снова. Наблюдать за тобой сегодня утром…

Вспоминая, чем я занималась в кровати, когда зазвонил телефон, что я делала, когда Хантер сидел прямо там, я чувствую, как что–то ползёт по позвоночнику.

Даже если Хантер понял, что я делала под одеялом, он не стал бы писать эту записку.

Но это похоже на мужской почерк. Синие чернила, печатные буквы. Мелкие. Неровные. Вроде как почерк Кейда и Хоука.

Переворачиваю бумажку.

«Она тоже трогала себя в той кровати.»

«Сделаешь это для меня снова сегодня ночью?»

Я роняю записку.

Смотрю на кучу бумажек.

Это может быть совпадение. Может ли? Все знали, где я спала прошлой ночью. Они могли просто выстрелить наугад, чтобы поиздеваться надо мной.

Я сгребаю все записки, сминаю их в кулаке и швыряю на дно своего шкафчика. Не хочу их хранить, но это доказательства, если какая–то из этих угроз окажется реальной.

По телу пробегает дрожь, и я захлопываю дверцу. Когда вернусь сегодня днём, обыщу дом получше.

Я направляюсь в столовую, замечая перевёрнутый флаг Пиратов с черепом и скрещёнными костями, висящий на стене над несколькими шкафчиками.

Я глубоко вдыхаю перед тем, как распахнуть дверь. У меня нет никого, с кем можно сесть, даже если у Хантера сейчас обед. Он дал это понять сегодня утром.

Но и прятаться я тоже не могу.

Я вхожу, и меня внезапно оглушает шум. Слева и справа от меня раздаются десятки голосов, ножки столов и стульев стучат по полу, когда студенты садятся или встают, где–то играет музыка, наверное, с чьего–то телефона.

И затем, так же внезапно, всё начинает стихать.

Разговоры замолкают, движение замедляется, и всё, что я слышу, – это песня MXMS, играющая со стола у окон.

Я пробегаюсь взглядом с одной стороны на другую, замечая Фэрроу и его компанию за столом далеко справа. Хантер сидит на самом столе, поставив ногу на стул. Девушка стоит близко, между его ног.

Кто…

Но я отворачиваюсь, хватаю поднос и пытаюсь скрыть подступающий к горлу комок. Он с кем–то встречается? Стоя в очереди за обедом, я беру гамбургер в бумажном пакете и иду за морковью.

Снова начинается болтовня, в основном шепот.

– Тише! – кричит кто–то позади меня. – Она услышит!

Смех прокатывается по столовой, и моя спина кажется мишенью. Я выдыхаю.

– Эй, не пяльтесь так на неё! – гремит другой голос.

– Эй, эй, эй, малышка Трент, – окликает парень.

Остальные свистят.

Я не обращаю на это внимания. Мне это не нравится, но мне нравится, что Хантер все это слышит. Он не сможет избежать моего присутствия, независимо от того, будет он смотреть на меня в ближайшие две недели или нет.

Я двигаюсь дальше, беру яблоко у девушки с другой стороны.

Встречаюсь с ней глазами.

– Спасибо.

– Я в этом хороша, – говорит она ехидным тоном. – Мне больше нечем заняться, верно?

Я задерживаю на ней взгляд на мгновение, слишком поздно осознавая, как кто–то подходит и отхаркивается, прежде чем плюнуть прямо на мой гамбургер.

Я замираю на секунду.

Полагаю, моя утренняя речь разнеслась по школе.

– На всю жизнь Бунтарка, – дразнит девушка за стойкой.

Фэрроу появляется рядом со мной, смеясь и отталкивая парня. Он выбрасывает мой гамбургер и берёт мне другой.

– Да ладно, ребята, – говорит он. – Нам надо поддерживать её силы. Дайте ей поесть.

Он обнимает меня за плечи, но я сбрасываю его руку, следуя за ним через столовую.

– Как прошло утро? – спрашивает он.

– Проще простого.

– У тебя волосы синие.

Правда?

Кто–то, должно быть, нанёс что–то – или распылил что–то – в мои волосы, хотя не понимаю, как я этого не заметила. Позже зайду в туалет и посмотрю. Не сейчас.

Мы останавливаемся, и я ставлю свой поднос на круглый стол рядом с подносом Хантера. Все парни, что были сегодня утром на моей кухне, слоняются вокруг, и я узнаю девушку из канцелярии – Коди. Она сидит справа от Хантера, Мэйс и Корал – на стульях рядом с ней. Я сажусь на стол, лицом к Хантеру, и засовываю яблоко в карман куртки.

Поднимаю новый гамбургер, разворачиваю бумажную упаковку.

Хантер смотрит на меня.

– Тебя удовлетворяет, – спрашиваю я его, – видеть меня без союзников, а себя – со всеми ними?

– С чего ты взяла, что это может меня удовлетворять?

Фэрроу проплывает между нами, протягивая руку вокруг Коди, чтобы схватить футбольный мяч.

– Дело не в том, что у тебя не было друзей дома. – Я откусываю маленький кусочек, а затем поднимаю глаза, глядя прямо на своего кузена. – Ты просто позволил Кейду забрать их всех.

Никто вокруг не смотрит на нас, но они притихли. Слушают.

– Ты общался как можно меньше, – говорю я. – Пропускал обеды. Шёл слушать музыку в машине. Может, коротал время в библиотеке.

Он запрокидывает голову.

– Скучаю по библиотеке, – размышляет он. – Идеальное место, чтобы побыть одному.

Что–то в его тоне заставляет меня замереть.

Девушка перед ним отступает с дороги, словно читая сигнал, и мой взгляд перескакивает с неё на него.

Он бросает взгляд на Фэрроу, я поворачиваюсь к Фэрроу, и затем…

Фэрроу запускает футбольный мяч через всю столовую, и я смотрю, как Кэлвин уже бежит, подпрыгивая в воздухе, чтобы поймать его. Мяч погружается в его руки, и почему–то он обрушивается на стол с ланч–подносами, который мог бы легко обойти. Студенты кричат, еда летит во все стороны.

Люди ликуют и воют, вся столовая погружается в хаос.

Кэлвин соскальзывает на колени девушки, весь в дерьме, а она кричит:

– Слезь с меня!

Я просто смотрю, широко раскрыв глаза.

Учитель бросается в гущу событий.

– Хватит! – рявкает он.

Но пока все отвлечены, Мэйс оказывается передо мной и стаскивает меня со стола.

– Что? – задыхаюсь я, когда она перекидывает меня через плечо, и её ключица впивается в живот, выбивая из меня воздух.

– Прекрати! – кричу я.

Но едва слышу собственный голос из–за переполоха, который устроил Кэлвин.

Мэйс выносит меня из столовой, а я извиваюсь и вырываюсь, мельком видя полдюжины пар обуви, идущих с нами.

– Отпусти меня! – кричу я.

Как, чёрт возьми, она может удерживать меня? Не настолько же у неё больше мышц, чем у меня.

Они тащат меня по коридору, направо и через двустворчатые двери. Я царапаю и скребу любую стену, до которой могу дотянуться, пытаясь ухватиться за дверные косяки для рычага, но меньше чем за двадцать секунд я снова стою прямо, с меня стягивают куртку, а запястья фиксируют за спиной. Длинный кусок верёвки обмотан вокруг моих запястий, спина прижата к деревянной балке, идущей с первого до второго этажа школьной библиотеки. Я смотрю вверх и по сторонам, замечая, что свет выключен, по полу разбросаны бумаги, а стулья сложены на рабочих столах. Старые iMac стоят в различных кабинках, и пыль покрывает почти всё. Книги всё ещё на полках, но место выглядит так, будто им не пользовались десятилетие. Или два.

Мэйс держит мою куртку, залезает в карман и вытаскивает мой кошелёк. Она забирает наличные, перебирая их ногтем.

– Негусто, – говорит она всем.

– У таких сучек, как она, кредитки, – говорит Кэлвин.

Коди стоит позади всех, тихо наблюдая.

– Карточки оставьте, – говорит Фэрроу, забирая у Мэйс мой телефон и бросая его Хантеру. – Водительские права уничтожьте.

Я мечусь взглядом к Мэйс. Она вытаскивает моё удостоверение из кошелька и засовывает в карман вместе с деньгами.

– Нет! – кричу я. Затем перевожу взгляд на Фэрроу. – Ты сказал, я смогу кататься.

– Сможешь, – дразнит он. – Сколько захочешь. Только не попадайся. – Его глаза сверкают. – Или ты пробудешь здесь на шестьдесят дней дольше, чем планировала.

Все смеются, затем разворачиваются, чтобы уйти. Мэйс швыряет мой кошелёк обратно в меня.

Я дёргаюсь против пут, наблюдая, как они уходят, оставляя меня в темноте. Мэйс надевает мою куртку. Я почти что рычу.

Хантер остаётся, подходит ко мне вплотную и засовывает мой телефон в карман джинсов. Как он мог просто стоять и смотреть, пока меня обворовывают?

– Что ты сделал для их преданности? – выплёвываю я.

– Езжай домой.

Я игнорирую его.

– Чем ты тут занимался? А?

Он наклоняется, доставая из моего кармана ключ, который дал Фэрроу.

– Хантер…

– Езжай домой, – шепчет он. – Убийца.

Сердце трепещет в груди. Убийца. Так меня называли в детстве, потому что я вечно участвовала в гонках. На скейтах, велосипедах, мопедах, потом на машине, на мотоцикле…

Мне это никогда не казалось милым. Мне казалось снисходительным давать девочке прозвище за то, что делают все гонщики.

Но он говорит это иначе. Это прозвучало как ласкательное прозвище, потому что было доказательством того, что он помнит.

Я наклоняюсь.

– Ты не заставишь меня уехать.

За его глазами танцует забава, он достаёт свой телефон, несколько раз нажимая большим пальцем на экран.

Он подносит его к уху, и я слышу гудки, пока он смотрит на меня.

– Хантер, – говорит голос на другом конце провода.

Кейд.

Я замираю, слыша голос его близнеца.

– Почему бы тебе не приехать и не забрать её? – спрашивает Хантер. – Ей не место здесь.

Что?

– Ноль–один, Нок–Хилл, – говорит он брату.

Я начинаю качать головой, но останавливаюсь. Я не готова ехать домой.

И несмотря на ожесточение в сердце, глаза наполняются слезами, когда я шепчу:

– Не вам двоим решать, где моё место.

Подбородок дрожит, я сжимаю челюсть, чтобы унять дрожь.

Я вращаю запястьями внутри верёвки.

– У меня есть идея получше, – отвечает Кейд. – Давай поборемся за неё? Кто выиграет – тот и заберёт.

Хантер упирается ладонью в балку над моей головой, впиваясь в меня глазами.

– Прямо как когда нам было по десять? – говорит он Кейду. – Ты всё так же уверен в себе.

– Да. – Тон Кейда окончателен. – Я всегда знаю, что лучше. С тех пор как нам было по десять.

Мне удаётся просунуть большой палец внутрь петли. Я тяну, стаскивая её всё дальше и дальше с руки.

– А если выиграю я, тебя устроит, если она останется здесь? – спрашивает Хантер. – Со мной?

– Ты не выиграешь.

Кейд не хочет, чтобы я была дома. Если бы хотел – позвонил бы.

Если бы хотел – просто приехал бы.

Хантер это знает. Он хочет убедиться, что и я это знаю.

– Давай встретимся, – говорит он. – Сведём счёты. Чертовски хочу тебя увидеть, братец.

– Скоро, – отвечает Хантер.

А затем он отрывает телефон от уха и сбрасывает звонок. Засовывая его в карман куртки, он наклоняется.

– Нам уже не по десять, – говорит он мне. – В следующий раз, когда я буду с ним драться, это будет за что–то более важное.

Я удерживаю его взгляд, стискивая зубы, чтобы выглядеть непоколебимой.

Он просовывает ключ в карман моих джинсов, пока я высвобождаюсь из пут.

– Красно–белый мотоцикл припаркован на стоянке, – инструктирует он, – у забора, со стороны футбольного поля. Не…

Но как раз в этот момент верёвка соскальзывает с моих рук, я отталкиваю его и бегу. Вырываюсь из библиотеки в коридор, проношусь мимо столовой. Высоко подпрыгнув, срываю флаг Пиратов со стены и ныряю вниз по лестнице, обратно в автомастерскую. Врываюсь внутрь, игнорирую работающих студентов и крик учителя:

– Эй!

Ищу что угодно, хватаю первое, что вижу. Срываю с полки банку растворителя для лака, перекидываю флаг через плечо и бегом возвращаюсь наверх, некоторые студенты следуют за мной.

Выбегаю на улицу и сбегаю по парадным ступеням школы, подхожу к флагштоку, ставлю растворитель и прикрепляю флаг через оба металлических кольца, пока студенты высыпают из дверей.

– Что ты делаешь, Дилан? – кричит кто–то.

Но я не останавливаюсь. Окна распахиваются, студенты высовывают головы, я хватаюсь за верёвку, обхватываю шест руками и ногами и лезу вверх. Люди смотрят снизу, пока я взбираюсь настолько высоко, чтобы быть вне их зоны досягаемости – на семь или восемь футов, – и обматываю верёвку вокруг шеста, завязывая.

– О–о–о! – доносится вой, когда пиратский стяг хлопает на ветру, высоко над всеми на виду.

Ещё больше людей высыпает из школы на лужайку, направляясь ко мне. Съезжаю вниз, срываю с земли банку растворителя, откручиваю крышку и с силой сжимаю. Жидкость выстреливает из банки на шест, пока Фэрроу и Кэлвин двигаются ко мне.

Я улыбаюсь, быстро обходя флагшток, поднимаю руки и выстреливаю растворитель как можно выше. Покрываю им каждый дюйм.

Фэрроу тянется ко мне, и как раз в этот момент я бросаю банку, поднимая руки вверх.

Он нависает надо мной, а я смотрю в землю, пытаясь не рассмеяться.

– Снимите этот чёртов флаг со столба! – кто–то кричит из окна.

– Что происходит? – где–то кричит учитель.

И я наблюдаю, как Кэлвин запрыгивает на шест, пытаясь спустить вражеский флаг, но немедленно… соскальзывает вниз по растворителю.

Вой и крики звучат непрерывной чередой, воздух наполняется злобной бранью, пока один за другим люди пытаются взобраться на шест, чтобы сорвать флаг.

Я скрещиваю руки на груди, смеясь, и уже почти достаю телефон, чтобы снять видео, но это просто лишит меня телефона. Избегая глаз Фэрроу, я с любовью смотрю вверх на череп со скрещёнными костями, развевающийся в небе Уэстона.

Но тут слева от меня вспыхивает огонёк. Я смотрю туда и вижу, как Хантер подходит, поднося зажигалку к шесту. Сердце колотится в груди, когда пламя, словно ветер, распространяется по стальной балке, следуя по следу растворителя всё выше и выше. Край флага вспыхивает, и я наблюдаю, как пиратский стяг сгорает, а все вокруг взрываются ликованием.

Мгновение – и его нет, Фэрроу и его друзья смеются, а Хантер поднимает глаза, глядя на меня.

Чёрт.

***

Моторное масло не горит. Оно лишь воспламеняется. Надо было использовать моторное масло.

У забора…

Я достаю ключ из кармана и иду вдоль края парковки. В воздухе раздаётся свисток, с футбольного поля доносятся крики. Мельком я вижу их сквозь щели в трибунах. Игроки бегают туда–сюда, потея под тёплым осенним солнцем. Я подхожу к забору, наблюдая, как лёгкий ветерок развевает волосы Хантера.

Тренер Дуит стоит над ним, крича, пока Хантер отжимается под палящими лучами солнца, играющими на его плечах и спине. Я не вижу, как пот скручивает кончики его волос на затылке и висках, но я знаю, как он выглядит во время тренировки.

По крайней мере, меня не заставляют отжиматься за инцидент с флагом. Удивлена, что его наказывают, но, полагаю, разжечь огонь – это перебор для учителей.

Это было так не похоже на Хантера. И всё же точно в его духе – быть таким изобретательным в критический момент. Он всё ещё отличник, готова поспорить.

Ладони его рук вжимаются в выгоревшую траву поля, и я слышу, как скрипучие трибуны ноют на ветру. Сзади меня заводятся автомобильные двигатели, люди уезжают из школы. Я достаю телефон, поднимаю его и делаю снимок команды, работающей на поле.

«Нет добычи – нет платы», – печатаю я подпись к фото.

#подчёрнымфлагоммыплывём

Убираю телефон, уже чувствуя, как он вибрирует от уведомлений. Через плечо я замечаю мотоцикл, который оставил мне Фэрроу. Красный с белым, новая модель Ninja. Я поднимаю брови, впечатлённая, но тут же урезониваю свое удивление, потому что он, наверное, краденый.

Я ещё раз бросаю взгляд на Хантера, видя, как Фэрроу и ребята выстраиваются в ряд с ним, пока он продолжает отжиматься.

Один за другим они все опускаются на руки и носки, принимая наказание вместе с ним, упражняясь в унисон.

Пираты никогда бы не сделали этого для него. Ни для кого.

Подходя к мотоциклу, я перекидываю ногу и вставляю ключ. Мне стоит осмотреть его – проверить шины, посмотреть на тормоза, сделать пробный круг по парковке, чтобы убедиться, что они его не повредили, но я просто хочу убраться отсюда.

Снимая шлем с руля, я надеваю его, застёгиваю и берусь за руль. Завожу байк, добавляю газу и чувствую, как машина рвётся подо мной. Раскачивая кисть взад–вперёд, я чувствую, как крутятся колёса, поворачиваю, вырываюсь вперёд, ставя ноги на подножки.

Я несусь по парковке, обгоняя машину и слыша, как она сигналит мне, когда вырываюсь на улицу впереди. Мотоцикл гудит под бёдрами, пульсируя через руль вверх по рукам, в грудь, и меньше чем за три секунды всё расслабляется. Я наклоняюсь вперёд, сливаясь с линией обзора, и сжимаю челюсть, чтобы сдержать улыбку.

Дом недалеко, и мне хочется сделать круг, чтобы почувствовать байк, просто ознакомиться с местностью.

Но у меня нет прав.

Мне нужно зайти в интернет, запросить дубликат и посмотреть, смогу ли я распечатать копию, чтобы носить с собой, пока она не придёт.

Я поворачиваю на Нок–Хилл, проношусь по улице, как стрела, и подруливаю к обочине. Заглушив мотоцикл, я слезаю с него и снимаю шлем, замечая свою спальню на втором этаже. Занавески развеваются на ветру, врывающемся через открытое окно сбоку дома. Свет сверху тоже включен.

Я оставила свет включённым?

Оглядываясь по сторонам, вижу парикмахера через улицу, подметающего пол своей мастерской в переоборудованном гараже. Внизу по дороге женщина сидит на верхней ступеньке в шезлонге.

Машины выглядят так же, как утром. Я не узнаю ни одну.

Плотнее сжимая шлем, я зажимаю ключ между пальцами и поднимаюсь по лестнице к своей входной двери. Поворачиваю ручку и толкаю её, наклоняя голову, чтобы напрячь слух.

Когда я ничего не слышу, проскальзываю внутрь и тихо закрываю дверь.

Я направляюсь к кухне, но тут сверху скрипит пол. Замираю и смотрю на потолок.

Ещё один медленный шаг скрипит по полу наверху.

Ну и дерьмо.

Качалка? Нет, она на чердаке, на третьем этаже. Звуки доносятся прямо из моей комнаты сверху.

Я спешу на кухню и хватаю синюю пластиковую метлу, как раз когда шаги спускаются ближе ко мне. Я снова поворачиваюсь лицом к гостиной и прихожей, занося метлу за голову, но тут дверь кладовки справа от меня внезапно открывается, и появляется рука. Я разворачиваюсь и замахиваюсь, но он выбрасывает руку, ловит метлу и смотрит на меня сверху вниз.

– Воу! – укоряет Хоук.

Я выдыхаю воздух из лёгких, глядя на своего кузена. Глаза его отца, лазурно–голубые, смотрят на меня, словно я сумасшедшая.

– Хоук? – раздражаюсь я. – Какого чёрта?

Он выдёргивает метлу у меня из рук.

– Дай–ка это.

Он наклоняется, всё ещё одетый после учёбы в джинсы и коричневую рубашку навыпуск. Отставляет метлу в сторону.

Конечно, он здесь. Мне следовало знать, что он появится, чтобы проверить меня. Его колледж совсем рядом.

Я распахиваю дверь кладовки – или то, что я считала кладовкой.

– Здесь лестница?

Поднимаю глаза, разглядывая узкие винтовые деревянные ступеньки, пока они не исчезают за изгибом надо мной.

– Да, они ведут на второй этаж.

Я смотрю на него, раздражение нарастает.

– Что ты делал?

– Исследовал.

Я не удивлена, что он здесь. Как и его отец, Хоук имеет склонность совать нос в дела семьи. Он хочет всё видеть, всё слышать и всё знать, и Хоук не любит сюрпризов. Он хочет быть рядом, если нам понадобится помощь, ещё до того, как мы попросим.

– Аро сказала тебе, где я? – спрашиваю я. – Или ты тоже отслеживаешь мой телефон?

Все мужчины Трент одинаковые.

– Я тебя не отслеживаю, – возражает он. – В смысле, мог бы. Легко. – Он идёт в гостиную. – Когда мы с Аро сложили улики с тех старых телефонов и поняли, что наша история с Карнавальной Башней в Фоллз связана с городской легендой Уэстона о Неделе соперничества – и что ты первая студентка, которую они взяли со времён Уинслет, – она знала, где ты будешь.

– Где она? – спрашиваю я. – Она должна была привезти мне кое–что.

Он поднимает спортивную сумку, которую я не заметила на полу, и бросает мне. Я улыбаюсь, ловя её. Да. Чистая одежда. Моя чистая одежда.

– Она собрала. Я не смотрел, – выплёвывает он. – Она сегодня понадобилась твоему отцу в мастерской.

Не уверена, что это правда, потому что мой отец позволил бы ей привезти мне то, что нужно. Не думаю, что Хоук хочет, чтобы она была здесь. «Грин–стрит» хочет её обратно.

Он показывает на стойку.

– Привёз ещё и тако.

Я задерживаю дыхание, бросаюсь к коричневому пакету и разрываю его. Аромат мгновенно вызывает слюноотделение.

– Спасибо, – слегка стону я, вытаскивая чипсы из тортильи. – Я голодная как волк. Здесь нет еды.

Я запихиваю чипсы в рот, пока он открывает холодильник.

– Теперь есть, – говорит он.

Я вытягиваю шею, заглядывая в холодильник. Хлеб, мясная нарезка, сок, молоко, немного овощей… Подхожу к кладовой, открываю дверь. Там нераспечатанная коробка хлопьев, попкорн для микроволновки, консервированные супы…

– Ты всё это сюда принёс? – спрашиваю я.

Он качает головой.

Хм. Может, Фэрроу и ребята привезли это утром, прежде чем я спустилась вниз.

Он поднимает сырную палочку и кидает обратно.

– Негусто, но всего на две недели. – Он закрывает дверцу и поворачивается ко мне. – Я мог бы заказать через Instacart, но не думаю, что они сюда доставляют.

– Всё нормально. – Я отмахиваюсь, вытаскиваю завёрнутые в фольгу тако и разворачиваю их. – Сама сбегаю в магазин, если что понадобится.

Поднимаю один из трёх тако с курицей–гриль и откусываю, живот урчит.

– Вкусно, – вздыхаю я с благодарностью.

– Спасибо.

Серьёзно. Кроме укуса гамбургера в обед, я ничего не ела восемнадцать часов. Мэйс забрала моё яблоко, когда снимала с меня куртку.

Я откусываю ещё.

– Тебе не стоит задерживаться.

Неизвестно, сколько продлится тренировка Бунтарей.

Но он торопится добавить:

– Меня никто не видел.

– Кто–то тебя видел, – парирую я. – Твоё расследование что–нибудь выявило?

– Возможно. – Он оглядывается, и видно, что он хотел бы провести здесь больше времени. – Но я ни за что не стану проверять этот дом ультрафиолетовой лампой. Это обеспечит мне ночные кошмары.

Я фыркаю.

– Если бы ты так волновался, ты бы не позволил мне остаться.

– Я все ещё принимаю решение.

Хоук всего на несколько лет старше Кейда, Хантера и меня, но он знает больше, и мы никогда об этом не забываем.

Он достаёт что–то из заднего кармана.

– Запасной телефон. – Протягивает мне. – Держи заряженным. Скрытым. В беззвучном режиме.

Я беру его, нажимаю кнопку, чтобы увидеть, как загорается экран.

– Ты знаешь код, если окажешься в опасности, – говорит он мне.

Я киваю. Отправлю ему 2357. Он придумал это. Простые числа. Не спрашивайте, почему.

Затем он достаёт смарт–часы и надевает их мне на запястье.

– Они будут подавать уведомление, если я позвоню или напишу на них, но я буду делать это только в крайнем случае, – объясняет он. – В остальных случаях буду звонить на твой обычный телефон.

Отлично. Ещё одна вещь, которую нужно заряжать. Как он ожидает, что я буду это делать с одним шнуром?

– Где твоя куртка? – внезапно спрашивает он.

Я откусываю ещё.

– Где–то, – бормочу я с набитым ртом, избегая его глаз.

– Тебя обокрали.

Я откусываю ещё. Слышу, как он выдыхает, залезает в нагрудный карман, берёт мою руку и сует в неё пачку купюр. Я расширяю глаза, поднимая деньги.

– Что… – я кашляю через еду, встречаясь с его глазами. – О, как же здорово быть кузиной человека, который готовится к концу света!

– Я не готовлюсь к концу света, – ворчит он. – Просто никогда не знаешь, когда придётся прятаться. Или срочно уезжать из страны.

Я хихикаю, засовывая деньги в карман.

– Только на необходимое, – заявляет он. – Если не потратишь – вернёшь. И не дай им это забрать. Веди себя как Трент, чёрт возьми.

Я отдаю ему честь и поднимаю привезённый им напиток, пробуя лимонад через соломинку.

– Пошли. Хочу кое–что тебе показать, – говорит он.

Я ставлю тако и отряхиваю руки, стягиваю с его талии намотанный худи и натягиваю на себя. Он направляется к двери, которую я считала кладовкой, и пропускает меня вперёд.

– Иди первой, – говорит он.

Будь это кто–то другой – ни за что не пошла бы. Но раз уж он просит, я подчиняюсь и поднимаюсь по лестнице. Иду вверх, петляя ступень за ступенью, но не успеваю сделать и пары шагов, как Хоук командует:

– Так, стоп.

Я оборачиваюсь, видя его чуть ниже себя. Но вместо того, чтобы пойти за мной направо, он проводит рукой по панели слева – по стене – и бьет по ней кулаком. Доска с щелчком отскакивает, и он с легкостью сдвигает ее, открывая еще один пролет, уходящий глубже вниз.

Откуда–то, не видно откуда, льется свет, но сама лестница выглядит куда более заброшенной. Камни покрыты паутиной, а из подвала тянет сквозняком. Зачем ее прятали?

– Жутковато, – бормочу я скорее для себя.

Он делает мне знак следовать за ним и начинает спускаться. Я иду следом, и мы кружим вниз по спирали, виток за витком.

Внизу нас встречает просторная комната. Но никаких коробок, старых ламп или древнего гардероба. Вместо этого – стол со стульями, камин таких размеров, что в нем можно сидеть, и шкафы вдоль стен с полками, уставленными старыми банками, посудой и жестяными коробками. На столе брошена одинокая белая тарелка, а сквозь все окна на западной стене льется свет позднего послеобеденного солнца.

Я оглядываюсь, замечая два коридора и, в конце одного из них, наверное, еще одну комнату.

– Да это же…

– Еще одна кухня, – говорит Хоук.

Я замечаю большую раковину и дровяную печь, но никаких электрических приборов. Ни холодильника, ни посудомойки. Судя по посеревшему мраморному полу, когда–то бывшему черно–белым, этой комнатой не пользовались больше ста лет.

– Не думала, что эти дома настолько старые, – тихо говорю я.

– В свое время они для чего–то служили, – замечает он. – Вероятно, это были комнаты прислуги, а та – лестница для слуг.

Он кивает на лестницу, по которой мы только что спустились.

– Дальше – интереснее, – обещает он.

Поманив меня за собой, он пересекает кухню, обходит камин и направляется к одному из коридоров. Мы останавливаемся, глядя на дверь впереди, которая хлопает на ветру, а прямо за ней, в закрытом стеной заднем дворике, кружат сухие листья.

Выход на уровень земли. Незапертая дверь. Без ручки. Отлично.

Я направляюсь к ней.

– Конечно, если кто–то действительно захочет до тебя добраться, попасть через парадную для него не составит труда, – говорит за моей спиной Хоук.

– Но этим входом пользуются, когда не хотят свидетелей, – добавляю я, уже понимая его тревогу без слов.

– Всегда предполагай худшее, – повторяет он то, чему учил меня годами.

Я приседаю, вытаскиваю шнурок из кроссовка. Продеваю его в отверстие от дверной ручки, притягиваю дверь как можно плотнее и привязываю шнурок к гвоздю, торчащему из косяка.

Отступаю назад, удовлетворенная тем, что дверь закрыта, и поворачиваюсь – Хоук смотрит на меня, будто я идиотка.

– Хантер живет по соседству, – указываю я. – И все это здесь было задолго до меня.

Прохожу мимо него, возвращаюсь на кухню прислуги и направляюсь к лестнице.

– А что мешает мне рассказать твоим родителям, что ты живешь здесь без присмотра, – продолжает он, идя следом, – по соседству с одним из убежищ Киарана?

Убежищ?

Теперь все сходится. Именно потому, что домом владеет дед Хантера, тот и живет там. Его родители, наверное, уверены, что Киаран там постоянно.

Хоук не унимается, пока мы поднимаемся по ступеням:

– И спишь, скорее всего, в той же самой кровати, в которой последняя Пиратка спала перед тем, как ее убили? Вся эта ситуация ощущается…

Мы снова оказываемся на верхней кухне, и я слышу, как он тихо кряхтит, подбирая слово.

– Как западня? – предлагаю я.

– Да, точно. Как западня.

Я поворачиваюсь к нему лицом:

– Потому что если ты все для меня испортишь – а я и сама прекрасно со всем справлюсь и все непременно испорчу – то я расскажу Хантеру все про Карнавальную Башню. – Я улыбаюсь. – И где она находится. Он семья. Он должен знать. А уж если он проболтается Бунтарям, это будет не моя вина.

– Мелкая засранка. – Он хмурится. – Ты же не посмеешь.

Я строю раскаявшуюся мину:

– Мне было бы немного противно от себя самой, Хоук, но, черт возьми, это же сделало бы сегодняшний вечер веселее, правда?

И дважды взмахиваю ресницами.

Он приподнимает бровь, задирая подбородок:

– Пожалуй, ты до сих пор хранила все мои секреты.

– Я помогала тебе и Аро скрываться от полиции.

– Ладно, ладно, – выплевывает он.

– Будь рядом со мной, а не напротив меня.

– Ладно, – рычит он.

Я хватаю лимонад и делаю еще глоток, чертовски благодарная своему навязчивому кузену. Благодаря ему у меня теперь есть ужин, одежда, запасной телефон и деньги.

– Как Хантер выглядит? – спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

– Здоровым. – Не совсем понимаю, как ответить. Хантер выглядит очень здоровым. – Немного крупнее стал, – говорю я. – Похоже, взялся за железо.

– Ну, по крайней мере, он здесь, рядом. – Он выдыхает, кажется, немного расслабляется. – Он за тобой присмотрит.

Я проглатываю правду и просто отвечаю:

– Да. Конечно.

У меня нет сил, а у него – времени, чтобы объяснять, что Хантер ни от какого дерьма меня защищать не станет. Я начинаю закрывать дверь на лестничный пролет, но Хоук останавливает меня, вглядываясь в темноту.

– Что это?

Я снова открываю дверь и следую за его взглядом к косяку, с внутренней стороны. В дереве вырезаны две четкие линии засечек – такие обычно оставляют родители, отмечая рост и возраст детей. Четыре, пять, шесть и так далее. Оба мальчика, плечом к плечу, вровень.

На самом верху – имена.

– Дикон, – провожу пальцами по вырезанным буквам. – И Конор.

Тянусь вверх, касаюсь самых высоких отметок, а затем переношу руку к Хоуку. Почти с него ростом они оба были в последний раз, когда их измеряли.

Смотрю на кузена.

– Близнецы.

– Да, – тихо говорит он, погруженный в мысли.

Если это был тот самый дом, значит…

– Это было всего двадцать два года назад, – говорю я ему. – Они должны быть где–то в сети.

Он напрягает челюсть.

– Занимаюсь этим.

Свидетельства о рождении, школьные записи, фото в соцсетях. Никто не бывает невидимкой. А теперь у нас есть их имена.

Вдали урчат моторы – мотоциклы и как минимум одна машина. Я смотрю на Хоука.

– Иди.

Он треплет меня по волосам и выскальзывает через черный ход к своей машине – будем надеяться, припаркованной на другой улице.