Неожиданность изменений политических и идеологических установок, связанных с идеями обобществления быта и строительства домов-коммун, наглядно иллюстрируют две дискуссии, которые развернулись в 1930 г. в Новосибирске и Томске.
Новосибирским камнем преткновения стал дом для специалистов завода «Сибкомбайн» (ул. Октябрьская, 40)[140]. Проект здания был составлен Борисом Гордеевым, Сергеем Тургеневым и Дмитрием Козьминым и предусматривал строительство двух соединенных переходом корпусов со 100 индивидуальными квартирами. Имелся и «обобществленный сектор», состоявший из столовой, читального зала, красного уголка и некоторых других помещений. Таким образом, жилое здание задумывалось как дом переходного типа. Однако 14 февраля 1930 г. проект был негативно оценен инженерно-технической секцией «Сибкомбайнстроя», которая постановила «считать недопустимым постройку дома с квартирами старого типа»[141].
В марте на рассмотрение инженерно-технической секции поступил альтернативный проект дома, выполненный бывшими участниками томской группы ОСА Дмитрием Агеевым и Германом Степанченко по их собственной инициативе. Их вариант представлял собой дом-коммуну, в котором предусматривались более радикальные меры обобществления быта, чем в проекте Гордеева, Тургенева и Козьмина: отсутствие индивидуальных кухонь и ванных комнат, раздельное проживание детей и родителей. Из технических преимуществ отмечалось использование шлакобетона, значительно удешевляющее строительство.
Возведение дома специалистов «Сибкомбайна» началось по первому проекту Гордеева, Тургенева и Козьмина. Но их оппоненты не сдавались. В апреле 1930 г. дважды обсуждался альтернативный вариант Агеева и Степанченко. Молодые инженеры-строители даже пошли на уступки, включив в свой проект отдельный корпус на 20 индивидуальных квартир. Второе обсуждение посетили представители ударной бригады СТИ, которые разрабатывали проект студенческого дома-коммуны в Томске под руководством Николая Кузьмина. «Советская Сибирь» отмечала, что «все выступавшие в прениях считали бесспорной необходимость строить жилища, обобществляющие быт. Не раздалось ни одного голоса в пользу индивидуальных квартир»[142]. Вместе с тем на диспуте «почти не было рабочих, в особенности работниц», поэтому некоторые «жгучие вопросы нового быта», связанные с ведением домашнего хозяйства, затронуты не были[143].
Ситуация разворачивалась так, что уже нельзя было не придать ей политический характер, ведь она обнажила «существенные пороки в советском аппарате»[144]. Обсуждение проекта Агеева и Степанченко охватило целый ряд ведомств и организаций, в том числе управление окружного инженера, краевую рабоче-крестьянскую инспекцию, межсекционное бюро инженеров и техников. На сторону молодых инженеров-строителей встал председатель Новосибирского окружного исполнительного комитета Иван Зайцев. Наконец, «Советская Сибирь» в номере от 18 мая 1930 г. объявила, что «политическая же окраска дела несомненна»[145].
16 мая – за пару дней до этого заявления – наступила драматичная, для многих внезапная развязка. ЦК ВКП(б) принял постановление «О работе по перестройке быта», в котором жестко критиковались «проекты перепланировки существующих городов и постройки новых исключительно за счет государства, с немедленным и полным обобществлением всех сторон быта трудящихся: питания, жилья, воспитания детей, с отделением их от родителей, с устранением бытовых связей членов семьи и административным запретом приготовления пищи и др.». Партия, еще недавно поддерживавшая коллективистские формы создания и воспитания нового человека, теперь утверждала, что «проведение этих вредных, утопических начинаний <…> привело бы к громадной растрате средств и жестокой дискредитации самой идеи социалистического переустройства быта»[146].
Новосибирск. Дом специалистов «Сибкомбайна», построенный по проекту Бориса Гордеева, Сергея Тургенева и Дмитрия Козьмина после ожесточенных баталий в прессе. Фото Ивана Моторина из альбома «Новосибирск 1891–1934»
В главной советской газете «Правда» постановление было опубликовано не сразу, а только 29 мая. Потому весть о фактическом запрете строительства домов-коммун дошла до Новосибирска с опозданием, и местная общественность не сразу восприняла изменение курса. Судя по бюрократическому замешательству, постановление действительно было неожиданным. 24 мая 1930 г. проект Агеева и Степанченко был поддержан Всесоюзным обществом работников по рационализации строительства и промышленности строительных материалов. Четыре дня спустя коллегия рабоче-крестьянской инспекции обязала организаторов строительства дома пересмотреть первоначальный проект[147]. 29 мая было опубликовано открытое письмо Агеева и Степанченко, в котором они продолжили диктовать свои условия:
«Мы думаем, что сейчас, когда разбиты все возражения, когда доказано преимущество нашей работы перед проектом инж<енера> Гордеева, – можно еще использовать нынешний строительный сезон и начатое дело довести до конца»[148].
Уже на следующий день «Советская Сибирь» поместила заметку о постановлении ЦК ВКП(б)[149]. На нее, правда, мало кто обратил внимания. 1 июня газета заявила, что новосибирская общественность «будет успокоена окончательно лишь после того, как проект т<оварищей> Степанченко и Агеева будет осуществлен»[150].
И только после этого постановление «О работе по перестройке быта» было повторно опубликовано (теперь уже полностью) в той же «Советской Сибири». Оно сопровождалось разгромной критикой проекта дома-коммуны. Агеева и Степанченко обвинили в том, что они, пользуясь покровительством чиновников, «протащили» решение о реализации своего проекта[151]. Автору этой статьи – ответственному редактору газеты Лифшицу – пришлось оправдываться за многочисленные комплиментарные публикации о проекте и продолжить критику Агеева и Степанченко в следующем номере. Описывая «левые заскоки» архитекторов, журналист признавался, что «в сибирской печати можно встретить вполне достаточное количество подобного сорта “прыжков”»[152]. В конце концов жилой дом для специалистов «Сибкомбайна» был возведен по первоначальному проекту Гордеева, Тургенева и Козьмина.
Дискуссия о строительстве дома-коммуны проходила и в Томске. Здесь в 1930 г. началось возведение пятиэтажного жилого здания – коммунального дома на углу улиц Семашко и Никитинской (современный адрес – ул. Никитина, 4). Архитектурное решение здания, судя по всему, было откровенно скопировано с проекта дома-коммуны в Клинцах (ныне Брянская область), который был выполнен известным архитектором-конструктивистом Александром Гринбергом[153]. В томском коммунальном доме предусматривались традиционные квартиры с индивидуальными кухнями, что сразу же стало объектом острой критики.
«Каждый вновь приехавший в Томск работник изумится, услышав, что новый коммунальный дом стоимостью больше чем в полмиллиона рублей будет строиться летом 1930 года по типу отдельных 3- и 4-комнатных квартирок мещанско-томского стиля. <…> Мы призываем всю рабочую и советскую общественность протестовать против этого типа постройки и добиваться замены его домом-коммуной», – писала в марте 1930 г. газета «Красное знамя»[154].
В апреле состоялись обсуждения проекта дома в окружном совете профсоюзов. По их результатам в проект были внесены изменения, заключавшиеся в замене «системы квартир» на «систему комнат», а также в добавлении общественно-бытовых помещений: торгово-распределительного пункта, зала совещаний, комнаты отдыха и др. Предлагалось также оборудовать помещения для пребывания детей и оставить часть комнат (не более 5 %) смежными[155].
Александр Гринберг. Проект дома-коммуны в Клинцах. 1928. Перспектива и план. Ежегодник МАО. 1928. № 5. С. 44–45
Проект коммунального дома в Томске. Перспектива. Рисунок из томской газеты «Красное знамя». 2 августа 1930
Томск. Общежитие Томского государственного университета – несостоявшийся дом-коммуна. 1930-е. Архив автора
Заголовки сибирских газет, посвященные дискуссиям о «новом быте» («Советская Сибирь» и «Красное знамя», 1930).
Так как строительство дома началось уже после принятия постановления ЦК ВКП(б) «О работе по перестройке быта», шло оно по первоначальному проекту, без учета прошедших обсуждений. Эта проблема была вновь затронута в «Красном знамени» в августе 1930 г., когда здание объявили «скопищем кухонь» и «купеческим домом», не имеющим «никакой общественной ценности».
«Как же отвечает этот строящийся дом на требования, предъявляемые жилищу в настоящее время? Да никак!» – негодовал один из авторов[156]. К этому времени даже сами строители дома запутались и не знали, как его называть: в сметах он был обозначен как «дом-коммуна», а начальство утверждало, что возводится дом с «обобществленным сектором»[157]. Так или иначе, жилое здание на улице Никитина не стало ни домом-коммуной, ни домом с «буржуазными» квартирами. В ходе строительства оно было передано Томскому государственному университету и в 1935 г. сдано в эксплуатацию как студенческое общежитие коридорного типа.
Летом 1930 г. в томском «Красном знамени» появилась статья, посвященная вопросам реконструкции города. Автор, скрывшийся за инициалами «А. К.», описывал перспективы жилищного строительства в Томске словно по инерции, в духе идеи обобществления быта:
«…дальнейшее жилстроительство будет осуществляться по линии постройки крупных домов-коммун. В этих домах должны быть столовые, детясли, красные уголки, физкультурные залы, прачечные и т. д. <…> Выработан проект дома-коммуны квартального типа, т. е. состоящего из нескольких отдельных зданий, всего на 300–400 комнат; все помещения общественного пользования: столовые, ясли, клубы и т. д. – располагаются отдельно».
Но время для таких смелых фантазий безвозвратно ушло. Редакционный комментарий перед статьей предупреждал, что она «заключает в себе много спорных положений»[158].