В виде города-сада задумывался и Каракорум – предполагаемая столица национальной алтайской республики (Каракорум-Алтайского округа), во главе которой оказался известный художник Григорий Чорос-Гуркин. Название города отсылало к древней столице Монгольской империи[43], что отражало территориальные претензии молодого алтайского государства на тюркские и монгольские земли, а также стремление к мифологизации и удревлению национальной истории. Учредительный Горно-Алтайский краевой съезд, прошедший весной 1918 г., постановил отвести для столицы участок на бывших землях Кабинета Его Императорского Величества в районе села Соузга (правый берег реки Катунь). Расположенный в живописном месте, между рекой и подножием горы, город-сад Каракорум представлялся подходящим убежищем от «узурпаторов-большевиков», а в перспективе должен был стать центром международной транзитной торговли[44]. «Нет сомнения в том, что Каракорум вырастет со сказочной быстротой и вместит в себе все чудеса современной техники и искусства, а может быть, даже явится крупным рынком на жизненном Сибирском пути, который проходит в Монголию, и оживит дремавшие до сих пор южные части Сибири…» – писал один из идеологов независимого Алтая[45]. Планам по созданию алтайского государства противодействовали как красные, так и белые группировки, и утопическая идея постройки города, затерянного в горах, – своеобразной Шамбалы XX в. – не продвинулась дальше замысла.
В первой половине 1920-х гг. идея строительства городов-садов не утратила своей популярности в Сибири, несмотря на очевидную сложность ее реализации. Так, в 1919–1920 гг. Александр Петров написал и подготовил к печати книгу «Города-сады». В 1922 г. студент инженерно-строительного факультета ТТИ (впоследствии – известный конструктивист) Иван Бурлаков ответил на анкетный вопрос о научных интересах: «Архитектура городов-садов. Города-сады вообще»[46]. В Новониколаевске строительство города-сада отстаивал инженер Журавлёв, который заявлял, что такие поселения «вносят в нашу жизнь гамму утраченных <…> ощущений и переживаний земли, воздуха, солнца». Он предлагал организовать кооперативный пригород-сад под Новониколаевском, в районе линии Алтайской железной дороги и деревни Усть-Иня, где могли быть размещены 300–500 «небольших, благоустроенных, совершенно самостоятельных квартир в домах массового производства»[47].
Городу-саду отныне противопоставлялась идея строительства многоэтажного «города небоскребов». Активное обсуждение этих типов поселений, начавшееся в столичной прессе, дошло и до Сибири. В газетном фельетоне, опубликованном в декабре 1924 г., приводился любопытный монолог студента ТТИ:
«У нас на строительном отделении создались две партии: сторонники небоскребов и сторонники городов-садов. Есть и буфер. Это – те, кто считает, что в центре советского города должны быть небоскребы, а окраины должны быть сплошными городами-садами… <…> А я вот не знаю, к какой партии мне примкнуть… Во всяком случае, небоскребу принадлежит будущее»[48] (см. приложения).
Следует отметить, что «советский» город-сад полностью лишился концептуальной основы, предложенной Говардом, – арендного землепользования, автономности и самоуправления. Теперь город-сад рассматривался, по выражению исследовательницы Вигдарии Хазановой, лишь как «романтический тип поселения»[49], якобы приближавший человека к природе.
Эта романтическая составляющая отчетливо видна в проекте перепланировки Новониколаевска, выполненном инженером-строителем Иваном Загривко в 1925 г. Проект заключался в наложении радиально-кольцевой системы на прежнюю прямоугольную сетку кварталов города. Жилые районы окружались широкими кольцами озеленения, через которые проходили новые радиальные магистрали; следующим кольцом являлись рабочие пригороды-сады. Похоже, проект задумывался в полном отрыве от реальной ткани города и был выполнен настолько схематично, что в том виде заведомо не мог быть осуществлен. Схожим образом проектировался и город-сад в Ленинске-Омском[50]: в одной из своих итераций он представлял собой символ Советского государства – гигантскую пятиконечную звезду (от нее сохранились номерные улицы Красной Звезды), а в другой – обступал площадь с парком-звездой.
К раннесоветскому периоду относится замысел самого необычного сибирского города-сада – Евангельска. Он предназначался для компактного проживания христиан баптистского толка, которых советские органы госбезопасности планировали свести в одном месте для лучшего контроля. Созданием города занимался опытный проповедник-утопист и организатор христианских коммун Иван Проханов[51]. Идея постройки религиозного центра, своеобразного «советского Беловодья» в годы воинствующего атеизма может показаться читателю абсурдной мистификацией, но такова была сложная, противоречивая реальность. Символично, что участок для Евангельска выбрали на Алтае, у слияния рек Бии и Катуни (недалеко от того места, где ранее пытались построить бийский город-сад). Как заявлял Проханов, «устроен он будет по типу “солнца”; в центре – круглая площадь диаметром около двух верст, обсаженная деревьями, среди которых будут красоваться здания: молитвенного дома, школы, больницы и т. п.; улицы будут идти по радиусам, как спицы в колесе. Из центра будет светить электрический прожектор – солнце…»[52]. Таким образом, планировка Евангельска отсылала не только к рисункам-диаграммам Говарда, но и к круговой композиции Города Солнца из знаменитой утопии Томмазо Кампанеллы. В 1927 г. Проханов с соратниками даже выехал на место будущей стройки и посадил там деревья. Однако уже в следующем году по указанию Сталина программа переселения баптистов на Алтай была свернута, а главный вдохновитель создания Евангельска уехал из СССР. Слухи о полумифическом городе, где можно будет молиться без опаски, еще несколько лет ходили среди советских крестьян[53].
Итак, в конце 1920-х гг. в градостроительстве Сибири использовались лишь формальные элементы городов-садов, такие как радиально-кольцевая планировочная структура и разнообразие запроектированных зеленых насаждений. Эти элементы заметны в первоначальных проектах соцгородов Новокузнецка и Тыргана. Социально-реформаторская составляющая идеи окончательно ушла в прошлое. Рассматривая развитие говардовской концепции, можно согласиться с мнением Андрея Иконникова:
«Популярный лозунг “города-сада” переходил из рук в руки как средство идеологического обеспечения самых различных целей, использовался в программах с различным, подчас полярным социальным содержанием»[54].
Именно так этот лозунг трактовался и в Сибири, где городам-садам, в зависимости от цели их создания, придавался и сугубо ведомственный (поселения на Кольчугинской железной дороге), и общинно-кооперативный (Барнаул, Щегловск, омский Хутор-сад), и символико-геополитический (Каракорум), и даже религиозный характер (Евангельск). Вне всякого сомнения, попытки адаптировать предложения Эбенизера Говарда для сибирских условий намного опередили свое время.