Впервые после переезда в Черри-Пик я не иду на работу во вторник утром.

Проснувшись, я вижу сообщение от Ванды, в котором она просит взять отгулы на пару дней, и не спорю, хотя деньги были бы не лишними. Свободный день означает, что у меня будет шанс съездить на ранчо и навестить Бананну. Так что первым делом я звоню Элизе.

С тех пор, как Броуди уехал на прошлой неделе, я почти каждый вечер ужинала на ранчо, но мне впервые удастся поиграть с Бананной при дневном свете. Последние несколько дней Элиза потрясающе справлялась с тем, чтобы кормить и занимать меня делом, – наверняка по поручению Броуди. По-моему, я набрала не меньше пяти кило от ее вкуснейшей стряпни и домашних печенья и маффинов. У меня весь холодильник так забит пластиковыми контейнерами с остатками, что мне и в магазин ходить не нужно.

Когда Брайс сворачивает на подъездную дорожку, чтобы высадить меня, работники ранчо, которые снуют от конюшни к хлеву и в других направлениях, не обращают на меня никакого внимания. Все привыкли, что я тут околачиваюсь, и меня это невероятно радует. Даже Уэйд проникся ко мне симпатией: бывает, он украдкой слегка улыбается мне и рассказывает всякие случаи из истории ранчо, а также учит, как обращаться со скотиной. Эти познания уже помогли мне с Бананной. Я хочу точно знать, как за ней правильно ухаживать, и Уэйд, кажется, искренне желает мне в этом помочь.

Еще одна штука, которой мне хочется научиться, – правильно ездить верхом, но я мечтаю, чтобы этому меня научил не кто-нибудь, а Броуди. Может, однажды так и будет.

– Напиши мне потом, когда тебя забрать. И, пожалуйста, не забудь утащить для меня пару печенек миссис Стил. Клянусь, они просто тают во рту, – стонет Брайс, разблокировав двери авто.

– Я могу попросить Уэйда подбросить меня домой после ужина.

– Я никак не могу свыкнуться с тем, что вы с этим фермером на такой короткой ноге. Я его боюсь до чертиков.

– На самом деле, когда узнаешь его поближе, он вполне приятный.

Брайс недоверчиво качает головой.

– Поверю тебе на слово. Но, если он не сможет тебя подвезти, просто напиши.

– Ладно. Спасибо, что подбросила, – говорю я, чмокнув ее в щеку.

– Всегда пожалуйста! Хорошо тебе повозиться со своей милашкой!

Пообещав прислать подруге фото, я выныриваю из машины и направляюсь к крыльцу. Мне по-прежнему кажется невежливым не стучаться, поэтому после трех ударов в дверь я жду, когда передо мной появится улыбающееся лицо Элизы.

– Сколько раз тебе повторять, чтобы ты просто входила? – спрашивает она, затаскивая меня в дом.

– Ну, может, еще парочку, – честно признаюсь я.

Внутри разливается аромат жаркого, и рот у меня наполняется слюной. Я инстинктивно снимаю с крючка толстый пуховик и подаю Элизе. Она сует руки в рукава, как каждый вечер после ужина.

– Пойдем, дорогая! Мне уже с самого утра не терпится сходить к твоей милой малышке. Я так рада, что ты приехала пораньше, – говорит бабушка, а сапоги уже на ней, и мы выходим за порог.

Солнце ярко светит, но не греет. По словам Уэйда, до тепла еще далеко. Мне любопытно, какая погода сегодня в Нэшвилле и закутался ли Броуди так же, как я: на мне его толстая куртка и перчатки. Мы поболтали перед тем, как за мной заехала Брайс, но мне не хватило. В создавшейся ситуации любой разговор будет слишком коротким. Ведь я слишком сильно по нему соскучилась.

В глубине души поселилась боль, которая не проходит, как бы я ни старалась. За три года отношений со Стюартом я ни разу так себя не чувствовала, когда мы разлучались. Ни единого раза. Это пугает, но самым приятным образом.

Я чувствую, что живу.

– Ты думаешь о нем, – ласково замечает Элиза, когда мы вместе шагаем по дорожке к пастбищу.

– Кажется, я думаю о нем всегда.

– Трудно, когда он уезжает. Не буду врать и говорить, что это не так. Зато нет ничего приятнее, чем крепко обнять Броуди, как только он вернется.

Я про себя улыбаюсь.

– Можно задать вам один вопрос?

Эта милая женщина, к которой я так привязалась, ни минуты не сомневается.

– Да что ты спрашиваешь?!

– Когда вы с Уэйдом поженились? Вы будто бы до сих пор так любите друг друга, и это не укладывается у меня в голове. Когда я была маленькой, мои родители вели себя совсем иначе, а когда я подросла, стало еще хуже.

Мне ужасно страшно сбрасывать защитную скорлупу и открывать такие сокровенные вещи, но я уверена, что Элиза меня не осудит. В ее взгляде будет лишь ласковое понимание, за которое я крепко цепляюсь.

– Мы поженились, когда мне было восемнадцать, а ему – двадцать. В то время к свадьбам относились по-другому, но как бы то ни было, я бы все равно вышла за него так рано. Я познакомилась с Уэйдом и сразу все поняла. Такое прекрасное мгновенье – каждый вечер молюсь, чтобы не забыть его, даже если память начнет угасать. Для настоящей любви не нужно свидетельство о браке, но мне так нравится называть его своим мужем. Это просто еще один способ назвать его своим. Мне жаль, что у тебя не было возможности видеть такие отношения, пока ты росла.

– У моего отца была одна настоящая любовь – его работа. Я с этим смирилась, но до сих пор таю на него обиду, ведь он лишил меня шанса наблюдать нормальные семейные отношения в самом важном возрасте. – Я умолкаю, глядя на носки сапог. – Вы знаете, до переезда сюда я была помолвлена, но, даже когда у меня на пальце было кольцо Стюарта, я не испытывала того восторга в предвкушении главного события, какой следовало бы. Если вы плохо обо мне подумаете, я пойму. – Мой голос звучит так жалко, так неуверенно.

– Я вовсе не подумаю о тебе плохо. Нигде не написано, что мы должны хотеть в жизни одного и того же. Все дело в том, чтобы найти того, чьи мечты согласуются с твоими, какими бы они ни были, – горячо заявляет Элиза.

Я моргаю, чтобы перебороть нахлынувшие эмоции, и говорю:

– Броуди – ваш единственный внук. Разве вы не хотите, чтобы он однажды женился?

– Я много чего для него хочу, милая. Женитьба меркнет по сравнению с желанием просто видеть его счастливым.

Ее уверенные слова успокаивают меня, хоть я и сама не догадывалась, что переживаю, как бы не наткнуться на это вероятное препятствие.

Немного погодя Элиза открывает металлические ворота и пропускает меня на пастбище, наш разговор уже позабыт, и не требуется никаких смущенных благодарностей. Ко мне тут же несется Бананна, будто она все утро ждала нас. Другие коровы с любопытством ее разглядывают, некоторые подходят поближе. Меня переполняет благодарность за их желание защитить мою питомицу. Бананна нашла тут свое стадо, прямо как я, и мне от этого становится спокойно и хорошо.

Элиза первой наклоняется, чтобы почесать этого пушистика между ушей.

– Доброе утро, лапочка! Надеюсь, ты держишь наших телочек в строгости?

– Если кому это и под силу, то лишь нашей озорнице.

Бананна подпрыгивает ко мне, и я присаживаюсь на корточки, чтобы потискать ее.

– Да, я тоже по тебе скучала.

– Какая же она разбалованная, – замечает Элиза.

– Да, точно! Но это все Броуди виноват.

– Надеюсь, ты мне поверишь, если я скажу: он никогда не делал ничего подобного ни для кого другого. Твоя любовь его совершенно изменила, Анна. Мы глазам своим не верили, наблюдая, как он менялся за последние пару месяцев.

– То же самое произошло и со мной. Никогда еще я не была так счастлива. Никогда! – признаюсь я.

Элиза радостно улыбается.

– Тебя ждет благословенная жизнь, девочка! Лучше пристегнись-ка покрепче!

Я решаю не рассказывать ей, что пристегнута с тех самых пор, как встретила Броуди в «Пиксайде».

Броуди

Тело настоятельно требует, чтобы я снова сел в грузовик и поехал к дому Анны. Господи, я так по ней скучаю, что едва не сдаюсь. Так бы и сделал, если бы не боялся, что не смогу снова набраться такой решимости после того, как почувствую ее близость.

После нашего с Киллианом разговора в Нэшвилле мною двигало то же волнение. То же стремление взяться за дело и со всем разобраться, прежде чем возвращаться к своей девушке. Несколько дней ушло на то, чтобы все уладить с Вандой, и осталось последнее дело, которое нужно сделать, пока я вернулся на ранчо.

Я жалею, что так долго тянул с этим. Я иду по дорожке к конюшне, сердце колотится где-то в горле, а руки трясутся. Но я уже здесь, и пути назад нет. Это – следующий шаг. Поступок, необходимый, чтобы жить дальше. Нельзя больше прятаться от живущей в груди боли. Нельзя смотреть в будущее, оставив часть своей души в прошлом.

Когда я подхожу к конюшне, уже темно, над воротами зажигается реагирующий на движение фонарь, и я хватаюсь за ручку и отодвигаю створку. Внутри тишина, а потом слышится переступание копыт по соломе. Я включаю свет над правым рядом стойл. Скай уже смотрит на меня, как раньше, перевесив голову через загородку, когда я направляюсь к ней по проходу.

– Прости, что разбудил тебя, – шепчу я, остановившись в двух шагах.

К горлу подступает ком от переполняющих эмоций, в желудок наваливается целая груда камней. Когда я вижу, какая любовь светится в ее карих глазах, у меня подкашиваются ноги. Это слишком. Я такого не заслуживаю.

– Я подумал, мы с тобой можем прокатиться сегодня.

Она будто понимает. Переступает с ноги на ногу и тихонько ржет. У меня дрожат руки, так мне хочется ее погладить, но я сдерживаюсь. Не время.

– Я так понял, что ты не против. Но тебе придется быть ко мне снисходительной. Я подрастерял форму, – говорю я.

На боковой стенке висит седло, и я на удивление уверенно снимаю его, ощущая его приятную тяжесть. Скай терпеливо ждет, пока я открою дверцу и войду в ее стойло. Мне приходится немало повозиться, чтобы оседлать ее, но я рад, что хотя бы не забыл, как это делается. Пожалуй, глупо было думать, что это можно забыть.

Я провожу ладонью по загривку, прерывисто выдыхая от знакомого прикосновения к щекотным мягким волоскам. Все вокруг исчезает, и я наслаждаюсь ощущением, что я именно там, где и должен быть, – рядом со своей лошадью, моим лучшим другом, делившим со мной самые важные моменты моей жизни. С моей стороны было ошибкой отстраниться от нее, но сегодня мы оба начнем все сначала.

– Первый шаг сделан. Теперь позволишь мне сесть в седло, девочка?

Скай протяжно выдыхает и боком подходит ближе. Усмехнувшись, я похлопываю ее по шее.

– Ладно, теперь, пожалуйста, давай без резких движений.

Я чувствую приятную тяжесть поводьев на своей потной ладони и, вставив ногу в стремя и подтянувшись, одним махом сажусь верхом. У Скай не дрогнул ни один мускул, и я плотно обхватываю ногами ее бока. Слишком плотно.

Я зажмуриваюсь, на меня обрушивается шквал эмоций. Я весь сжимаюсь, голова раскалывается от воспоминаний, а грудь разрывается от горя, которое я не позволял себе чувствовать целых десять лет. По щеке у меня сбегают капли, я смеюсь, и, когда открываю глаза, все расплывается.

У меня перехватывает дыхание, будто от удара бычьими копытами в живот, я хватаю ртом холодный воздух конюшни, которую помогала строить моя мама, когда я был маленьким. Впервые с тех пор, как я закупорил свои чувства и заставил себя быть сильным ради семьи, я плачу.

Я не замечаю, что мы начали двигаться, пока первая снежинка не касается моего лица. Скай не спеша выходит из конюшни и трусит к рощице позади гостевого дома по той же дорожке, по которой мы с ней катались каждый день после школы. Перехватив поводья, я усаживаюсь поудобнее, ощущая движение седла под собой, чувство, которого я слишком долго не испытывал. Движения Скай становятся моими собственными. Я не замечаю холода, мы отъезжаем все дальше и дальше от дома и оказываемся на небольшой аллее, которая отделяет подъезд к ранчо от основных его просторов.

Мы проезжаем пастбище насквозь и огибаем мастерскую. Минуем розовую постройку, которую я своими руками сделал для карликовой коровы, что устроилась внутри и играет с теленком. Сегодня, по мере того как я собираю воедино осколки своего сердца, которое давно считал безвозвратно разбитым, ранчо обретает совсем другой вид.

И когда мы со Скай снова приближаемся к конюшне, я направляю ее прочь, на этот раз одним легким прикосновением колен. Мы мчимся сквозь ночь, и мой смех исцеляет нас обоих.