Я туго соображаю от усталости, готовый вот-вот уступить ей, стискиваю зубы и сосредотачиваюсь на дороге. Раздается еще один звонок, обрывая музыку в двадцать пятый раз с тех пор, как я сошел с самолета. Последние три часа были полны напряжения и злости. В душе накопился шквал негодования в отношении той компании, что я оставил в Нэшвилле.

Возможно, я несправедлив. Но сейчас мне все равно.

У меня внутри все кипит, и я не успокоюсь, пока не разберусь с этим дерьмом. На первом месте для меня Анна. И так будет всегда, даже если Гаррисон и Рита этого не понимают. Это если пересказать наш прощальный разговор в мягких выражениях. При мысли о воплях Гаррисона, что он все у меня заберет, если я сейчас сяду на самолет, меня до сих пор передергивает, как от звука гвоздя по грифельной доске.

Но, конечно, его угрозы меня не удержали. Мало того, что они несерьезны, я думаю, что сейчас мне было бы плевать, даже если бы он их выполнил. Но я не хочу об этом думать. Пока.

Ворота ранчо открыты, и, когда я заезжаю, дед ждет меня у деревянной изгороди. Он держится напряженно, с непроницаемым выражением лица. Приготовившись к нагоняю за то, что я позволил втянуть Анну в хаос, который творится в моей жизни, я открываю ему дверь кабины.

Дед запрыгивает внутрь и кладет шляпу на сиденье между нами, рядом с моей. Я жду. Жду упреков и выражения разочарования, но ничего не происходит. В кабине пульсирует молчание и еще что-то тяжелое, мне не понятное.

– Давай, я слушаю, – говорю я, нарушая это молчание. – Скажи, что мне нужно было лучше стараться и оградить ее от этой стороны моей жизни, или что ты там еще думаешь. Я уже достаточно себя взгрел за нас обоих.

– Я ничего подобного не думал.

– Неужели?

Дед кладет руки на колени и хрустит суставами. Видно, какая старая и морщинистая у него кожа на руках, сколько на ней отметин и шрамов, происхождение которых мне неизвестно. Но внешние следы ничто по сравнению с ранами внутри. Так бывает всегда. В этом мы похожи.

Меня сбрасывали лошади, и я ломал кости, я купался в мелких водоемах и резал руки острыми стеблями. На моих ладонях больше ссадин от веревок, чем порезов бумагой у учителя. Ни один телесный шрам не ложился на меня таким грузом, как уход отца.

Я провел с ним многие годы. Годы счастливых моментов и сближавших нас впечатлений, которые мне уже не вернуть. Я уже давно перестал думать об этом жалком подобии мужчины, который бросил родных, когда те нуждались в нем больше всего. Когда я нуждался в нем больше всего.

Мальчик теряет мать и рассчитывает, что отец соберет осколки, оставшиеся после ее гибели. Но этого не произошло. С тех пор, как он ушел, я с ним не разговаривал и надеюсь, так будет и впредь.

В отличие от меня, у деда рана, оставленная уходом моего отца, еще не затянулась. Мало того, что он принял его в семью и относился к нему как к собственной плоти и крови, он многие годы учил его, чтобы в дальнейшем передать ему имение Стилов. И все оказалось зря. А еще глубже его ранил мой отъезд. Наши отношения разрушились, а дед, как бы он это ни скрывал, вновь угодил в тот же омут, где очутился после побега моего отца. Я себя так за это и не простил, и дед, конечно, меня тоже не простил.

Мы так далеки, а времени у нас совсем мало.

– Я собирался сказать, как горжусь, что ты приехал домой. Я бы сделал то же самое ради твоей бабушки, – говорит дед.

У меня перехватывает горло. Такого он не говорил мне очень давно. До сих пор я и не догадывался, как мне нужно это услышать.

– Ты воспитывал меня и учил, что нужно заботиться о тех, кого любишь. Этим я и занимаюсь.

– Я многому тебя учил, Броуди. Но и ты меня научил всякому.

– Не думаю. С чего вдруг это все?

– Мне только что напомнили, какой ты на самом деле, а ты совсем не такой, как я себя убедил. Ты преподал мне уйму жизненных уроков, Броуди. Я не представлял, как воспитывать сына. Твою маму воспитывала в основном бабушка, и я всегда жалел, как мало времени провел с ней в детстве. Слишком быстро ее у меня увели. – Он осекается, и у меня разрывается сердце. – Она оставила нам своего мальчика. Я о многом жалел в своей жизни, но самой страшной ошибкой было то, что я перенес на тебя обиду на твоего отца.

Я гляжу на очертания конюшни впереди. Смех матери эхом заполняет каждый уголок этой постройки, и я слышу его всякий раз, как только переступаю порог. Это слишком тяжело. У меня слишком много воспоминаний, и я не знаю, как оставить их в прошлом.

Это несправедливо по отношению к Скай. Будь я чуть добрее, я бы много лет назад передал ее кому-то другому. По крайней мере, она бы все эти годы получала столько внимания, сколько заслуживает. Больше, чем по несколько минут в несколько недель или месяцев, которые я уделял ей, когда скучал по ней слишком сильно. Со смерти мамы прошло десять лет. Я знаю, что за Скай ухаживали и она вполне довольствовалась и этими крохами любви. Но она моя, и у меня с ней осталось не так много времени.

– Вам с ба тоже было со мной нелегко, – говорю я, отрывая глаза от конюшни и утыкаясь взглядом в колени. – Вы меня очень хорошо воспитали. Думаю, Анна в этом со мной согласится.

– Эта девушка – нечто необыкновенное, Броуди. Она особенная! Твоей маме она бы понравилась. Никогда не думал, что городская девушка может с таким энтузиазмом учиться жить на ранчо. Но скажу тебе: ей это вполне подходит.

Блин! Как же у меня щиплет глаза!

– Я слишком устал, чтобы это выслушивать.

Дед продолжает, не обращая на мои слова никакого внимания.

– Надо было сказать тебе все это намного раньше. Я тобой очень горжусь! Мой мальчик хочет, чтобы весь мир узнал его имя, и не боится идти к своей цели. А я был просто старым упрямцем, который винил тебя за то, чего ты не делал.

– Ты же знаешь, что я уже не мальчик?

Дед смеется сквозь слезы, и у меня по щеке тоже скатывается капля, прежде чем я успеваю опомниться. Я спешу ее смахнуть.

– Это все, что ты услышал?

Я фыркаю.

– Не будем предаваться телячьим нежностям. Мы никогда этим не страдали. Но я рад, что меня вырастил ты. Почти всю мою жизнь ты был мне отцом больше, чем дедом.

Он хлопает меня по плечу, а потом крепко сжимает его.

– Поехали домой. Твоя девушка ждет тебя не дождется.

Я завожу двигатель и жму на газ, отчаянно желая снова увидеться со своей женщиной.

– Прошлой ночью она ночевала с вами в главном доме?

Вчера нам не удалось толком поговорить до того, как она легла спать. Когда я купил билеты и собрался, было уже поздно. До посадки я успел только наскоро позвонить и убедиться, что у нее все в порядке.

– Да. Бабушка постелила ей в твоей старой комнате.

– Хорошо.

Молчание.

– Этот репортер больше не вернется. Наверняка он давно, поджав хвост, умотал туда, откуда его черт принес.

– Он из Нэшвилла. Должно быть, его сюда послали, когда я велел студии не давать комментариев.

– Броуди, ты не виноват! – Голос у деда звучит твердо и решительно.

– Как это? Это я их сюда привел.

И это жестокая правда. Я привел сюда журналистов в первый раз и сделал это сейчас. И такая история повторится еще не раз, пока моя карьера не подойдет к концу. Это несправедливо, и до скончания жизни меня будут мучить угрызения совести.

– Они сами себя сюда привели, чтобы преследовать невинных людей. Ты тут ни при чем, и мы все это знаем. И Анна тоже.

– И что мне ей сказать? Я не могу обещать, что это не повторится.

– И не надо. Она от тебя такого и не ждет. Эта девушка нисколько в тебе не сомневается. Как и в твоей карьере, и во всех вытекающих последствиях. Она знает, кто ты. Уже давно.

Он убедил меня, насколько это возможно, пока я сам с ней не поговорю.

– Спасибо, дедушка! – благодарю я от всей души.

Он кивает, и вот мы уже у дома. Я выхожу из грузовика, руки и ноги у меня тяжелеют, но стоит входной двери распахнуться, чтобы на пороге появилась Анна, и я уже бодр как никогда.

Одно долгое напряженное мгновение она смотрит на меня, и в следующий миг ее сапоги стучат по ступенькам. Мы не бежим друг к другу, не спешим. Я жду, когда она подойдет, будто нет ничего естественнее, чем прижать ее к груди и вдохнуть аромат ее духов.

– Ты и правда вернулся, – шепчет она, уткнувшись мне в шею.

Я обнимаю ее и снова и снова целую в макушку. Меховой воротник ее куртки щекочет мне подбородок, и я наслаждаюсь этим чувством, не обращая внимания на неудобства.

– Нет места, где мне хочется быть больше, чем здесь, – тихо отвечаю я.

– Я себе обещала: притворюсь, что недовольна твоим приездом. Но я слишком счастлива.

– Разрешаю устроить мне взбучку позже, детка.

Я ставлю ее на ноги и отпускаю, позволяя выскользнуть из моих объятий. И она ослепительно улыбается, а щеки у нее красные отчасти от мороза, отчасти от ее фирменного румянца. Она в моей куртке, молния расстегнута, и из-под нее виден потрепанный джинсовый комбинезон, заправленный в сапоги. Я моргаю, оглядывая ее новый прикид.

– Играла в грязи? – спрашиваю я, одновременно оторопев и, к своему удивлению, возбудившись.

– Скорее в навозе с соломой. Утром Уэйд помогал мне вычистить хлев Бананны.

Я смотрю на деда. Он глядит на меня с явной гордостью в глазах, и меня словно ударяют под дых.

– У нее получается лучше, чем у тебя, – говорит дед.

Анна сияет.

– Спасибо, Уэйд!

– Не позволяй ему отлынивать от этого занятия, лапочка! Заставляй его как следует ухаживать за вашей телочкой, – наставляет дед.

Я смеюсь, прижимая Анну к себе.

– Я смотрю, дед, ты прикипел к нашей телочке. Спорим, рано или поздно она поселится у вас с ба.

– После дождичка в четверг!

– Несколько недель назад Броуди сказал мне, что скорее небо упадет на землю, чем вы заведете корову в качестве питомца. Но не думайте, что я не заметила, как вы украдкой давали ей больше кусочков яблока! – дразнит Анна.

– Так вот куда делись все мои яблоки! – говорит бабушка, выскользнув из дома на крыльцо. Она пронзает мужа взглядом, но понарошку. – Между прочим, они пропадают уже не первый день.

Анна хихикает, поворачиваясь ко мне. Она откидывает голову, и глаза у нее блестят, когда она встречается со мной взглядом.

– Я по тебе скучала.

Когда я ее целую, она с готовностью приоткрывает губы. Она здесь вполне обвыклась и не стесняется целоваться при дедушке с бабушкой. Я не могу оторваться от нее, не погладив по щеке и не прикоснувшись к этой нежной коже.

– Хочешь забрать что-нибудь из дома? – спрашиваю я.

Она сдвигает брови.

– Я снова остаюсь здесь?

– Пожалуй, разумнее убедиться, что тот человек уехал, прежде чем отпустить тебя жить одной, – говорит бабушка.

Дед что-то буркает в знак согласия.

– Сомневаюсь, что он способен на что-то большее, чем часами стоять под окнами, как псих, – возражает Анна.

Я прижимаю палец к ее губам.

– Останься со мной. Всего на пару дней. Пожалуйста!

К счастью, долго ее уговаривать не приходится.

– Ладно. Ладно! Но только пока ты не уедешь обратно в Нэшвилл.

– Конечно!

Бабушка с дедушкой посмеиваются, но Анна не обращает на них внимания, равно как и на мысль о том, что, будь моя воля, она бы уже давно ко мне переехала. Пусть большинство считает это сущим безумием.

Мы наскоро прощаемся с бабушкой и дедушкой и забираемся в грузовик, а через десять минут уже подъезжаем к ее дому.

При виде черного седана, припаркованного на моем месте у края тротуара, я прихожу в бешенство. Резко втянув воздух, Анна лихорадочно распахивает дверцу и выскакивает на мороз. Я спешу за ней с колотящимся сердцем и вижу, как из водительской двери выходит мужчина.

– Стюарт? – вскрикивает Анна, спотыкаясь на ровном месте. – Что ты здесь делаешь?

Тот оборачивается к ней, расплывшись в широкой улыбке. Он в пиджаке, а в руках у него огромный букет роз. Я ускоряю шаг и оказываюсь рядом с Анной, пока она не успела подойти к нему слишком близко. Она хватает меня за руку и сжимает ее чуть не до боли. И хотя мне приятно видеть, что она оборачивается ко мне в поисках поддержки, меня бесит, что она ей нужна.

– Я соскучился. Пора возвращаться домой, – заявляет Стюарт.

У меня раздуваются ноздри, я весь киплю внутри. Этот чувак ровно такой, как я и представлял. Высокомерный и заносчивый. Слишком самовлюбленный, чтобы бороться за нее так, как она заслуживает. Он здесь не для этого. Опоздал на несколько месяцев. Есть другая причина, почему он объявился, и я ее выясню. И близко его к ней не подпущу. Хватит и одного раза.

Я обнимаю Анну за талию и прижимаю к себе, успокаи– вающе потирая ее плечо. Скорее всего, это не поможет, но я готов испытать любое средство.

– Я дома. В Ванкувер возвращаться не собираюсь, а к тебе и подавно, – отрезает Анна.

Он пропускает эти слова мимо ушей, окидывая ее оценивающим взглядом с ног до головы. Одной его кривой усмешки хватает, чтобы я шагнул к нему, но Анна удерживает меня, качая головой.

– Что это на тебе? Выглядишь нелепо. Я бы сказал, я дал тебе достаточно времени, чтобы наиграться в деревенщину, – говорит он невероятно снисходительным тоном.

Я теряю самообладание.

– А ты наглый, знаешь? Забирайся-ка обратно в машину, пока зубы не оказались на асфальте.

Стюарт глядит на меня зверем, левый глаз у него дергается. Я бы посмеялся над такой жалкой попыткой запугать меня, если бы не так спешил прогнать его куда подальше от Анны. Я уверен, что она с ним никуда не поедет, но это не значит, что его присутствие ее не расстроит.

– Ты достаточно поиграл в семью с моей невестой, Броу– ди Стил. Ей пора вернуться домой, к своей настоящей жизни. – И он переводит взгляд на Анну, будто я больше не существую. – Поехали. Судя по твоему виду, забирать тебе нечего, так что этот шаг просто пропустим. В твоем шкафу дома по-прежнему куча красивых вещей.

– Уезжай, Стюарт! Я с тобой никуда не поеду. И я тебе не невеста. Ты об этом позаботился, когда пристроил свой член в другой дырке.

Стюарт стискивает зубы, почесывая лишенную растительности щеку.

– Аннализа! Садись в машину. Я устал от этих игр. Бардак, который ты устроила в нашей спальне, я тебе простил, но терпение у меня на исходе.

– Уезжай. Я никуда с тобой не поеду. И это уже не наша спальня. Насколько я помню, до этой самой минуты ты даже не пробовал уговорить меня вернуться. Не знаю, зачем ты приехал теперь, но это – твои проблемы, не мои, – говорит она, расправив плечи и высоко держа голову.

Я так ею горжусь!

– Я давал тебе время пережить обиду. Но вдруг из соцсетей узнаю, что вместо этого ты отрываешься в этой дыре с каким-то псевдоковбоем. Дома из-за тебя такая каша заварилась! Мне пришлось убеждать всех наших друзей, что это все на публику и на самом деле ты не встречаешься с ним! – презрительно говорит Стюарт.

Анна громко, с досадой смеется.

– Это я заварила кашу? Ты больной. Ты тут только потому, что расстроился: ведь я продолжаю жить дальше. И ты увидел это в соцсетях. Уверяю тебя, мой ковбой – самый настоящий. А никакой не псевдо!

Сердце бешено колотится. От ее публичных слов у меня к члену приливает кровь, хотя время и место неподходящие.

Стюарт опирается на дверь своего авто, опустив руку с букетом.

– Твой ковбой? Да брось ты, Аннализа! Я привез твое кольцо. Оно в машине. Надень его. Мне не нравится, когда ты его не носишь.

– Тебе придется применить силу! – возражает Анна.

Сначала его лицо ничего не выражает, словно мозг не в состоянии воспринять эту информацию, а потом в глазах вспыхивает ярость. Я слегка заслоняю собой Анну, чтобы не переживать, что он ее схватит.

– Так подойди, и я его тебе надену. И не вздумай его больше снимать!

На этот раз я не даю Анне себя удержать. В два шага я оказываюсь прямо перед носом у этого бесполезного мешка с дерьмом. От него несет деньгами. Деньгами и высокомерием. Худшее сочетание, но самое распространенное у парней вроде него. Уверен, он бы поладил с Гаррисоном.

Я резко выдыхаю через нос, пытаясь совладать с гневом, но его ухмылка для меня словно красный флаг. Я не драчун. Лишь один раз в жизни я ударил человека, и вышло отстойно. Но сейчас я балансирую на грани, сжимая кулаки.

– Только тронь ее, и я тебе руки оторву, – угрожаю я холодным, как сама смерть, тоном.

– Попробуй! С ней мне руки-то особо и не требовались. В спальне она на все готова. Никогда не встречал женщины, которая бы так любила позу наездницы, как она. – Он жестоко смеется и переходит на шепот. Мне остается только молиться, что она не слышит его следующих слов. – Может, это даже логично. В конце концов нашла себе ковбоя. Хоть и самого захудалого.

Я слышу шаги у себя за спиной и второй раз в жизни бью человека. И на этот раз удар был не отстойным. Он попал прямо в цель. Я отхожу, потряхивая рукой, которую пронзила острая боль, а у Стюарта из носа брызжет кровь.

Он тут же хватается за лицо руками, глядя на меня в полном потрясении.

– Ну, все! Тебе конец!

– Возможно. Но у меня хотя бы нос не сломан. – Я отпихиваю его в сторону, открываю водительскую дверь внедорожника и заталкиваю Стюарта внутрь. По пути он бьется головой о крышу, но меня это нисколько не успокаивает. – Уматывай отсюда. Сейчас же.

– Жди звонка от моего адвоката, Броуди Стил. – Стюарт переводит взгляд мне за спину, и я, не оборачиваясь, знаю, что он смотрит на Анну. Цветы падают на асфальт. – Последний шанс. Я не буду терять время и больше не приеду за тобой. Даже если ты этого стоишь.

– Проваливай и не возвращайся! – отвечает Анна.

Он не тратит на нас больше ни секунды своего драгоценного времени, заводит машину и уносится прочь, и мы надеемся, что никогда не увидим его в Черри-Пике. Анна мягко берет меня за руку и тихо вздыхает.

– Не нужно было этого делать, Броуди. Он действительно этого не стоил. Ему было просто обидно, что я все это время не сидела, тоскуя по нему.

– Конечно, это того стоило. Мне так давно хотелось это сделать.

Уголок ее губ изгибается в улыбке.

– Может, он и не привлечет адвокатов, но точно не будет сидеть сложа руки.

Я прижимаю Анну к себе и целую в лоб, прижавшись губами к мягкой коже.

– Пусть попробует, детка. Ничто не заставит меня пожалеть, что я ему врезал.

Даже звонок Гаррисона следующим утром с известием, что представитель «Свифт Эдж» едет в Черри-Пик для срочного совещания.

Я бы сделал это еще раз, если бы мог.