Я просыпаюсь, чувствуя на себе взгляд, а живот щекочут ноготки.

А еще мне страшно жарко. Жарко и больно. На веки падает свет, и я морщу брови. Сколько же я проспал? Не помню, когда я в последний раз просыпался после восхода солнца. Или чувствуя чью-то тяжесть на плече и на груди.

Я облизываю пересохшие губы и пытаюсь вытянуть руку, но понимаю, что она прижата теплым телом. Кожу на груди и на плече щекочут волосы, а сосок овевает легкий вздох. Я сжимаю ладонью плавный изгиб бедра.

– Давно я не просыпался вот так, – хриплю я сонно-похмельным голосом.

Анна наваливается мне на грудь и опирается подбородком на свою ладошку. Ее карие глаза еще совсем сонные, но уже светятся счастьем. Я очень надеюсь, что она читает мои мысли так же, как я ее.

– Давно я не просыпалась такой счастливой, – отвечает она.

Я нисколько не задумываюсь, как у меня пахнет изо рта после сна, когда привлекаю ее к себе, чтобы одарить долгим поцелуем.

– С Рождеством, Бананна!

Она хихикает, и это восхитительный звук.

– С Рождеством, Бо!

– Ты проголодалась?

Хитрая улыбка.

– Что именно ты имеешь в виду?

Я дрожу, когда она проводит ногтями, спускаясь вниз по моему животу. Она не останавливается, пока не доходит до паха, который прячется под тонким, натянутым до пояса одеялом, а там ее рука исчезает и обхватывает мой член. Откинув голову, я резко втягиваю воздух. Член твердый, как сталь, и отчаянно пульсирует.

– У тебя что-то болит? – спрашиваю я, едва переводя дух.

– Недостаточно.

Я чуть тут же не кончаю, когда она вдруг усаживается на меня и ее половые губы прижимаются к моему затвердевшему члену. Она, уже вся мокрая, начинает скользить по нему вверх-вниз, шлифуя его.

– Ты сегодня верхом, красотка?

Приоткрыв рот, она стонет и кивает. Мы встречаемся взглядами, в них столько чувств. Любовь, страсть, влечение. Черт, у меня даже голова кружится, так я ее хочу.

– Тогда не тяни. Бери мой член, как хорошая девочка, – хрипло командую я.

Зрачки у нее расширяются, перекрывая карие радужки, когда она, протянув руку, помогает мне войти в нее поглубже и медленно опускается, пока я не оказываюсь в ней целиком.

Эйфория. Нирвана. Да что угодно, обозначающее это ощущение слияния с женщиной, которую я так люблю. Всей душой, всем телом. Мы двигаемся в такт, прерывисто и тяжело дыша. Я и не знал, что так может быть. И я уже не смогу без нее. Никогда.

Анна что есть мочи скачет на мне, приближая свое наслаждение с каждым движением бедер. Я кладу руки ей на талию, запоминая это ощущение, а потом обхватываю ладонями ее ягодицы и с силой вталкиваю себя в ее тугую горячую плоть. Она падает мне на грудь, и я безжалостно продолжаю, так что на весь дом разносится звук сталкивающихся тел. Ее стоны превращаются в крики, звеня у меня в ушах, а ногти впиваются мне в грудь. И от этого я становлюсь только тверже.

– Поласкай себя. Хочу, чтобы ты кончила, пока я в тебе, – стону я и широко раздвигаю ее ягодицы.

– Поласкай меня ты. Сделай так, чтобы я кончила, Броуди!

Услышав это требование, я с трудом сдерживаю оргазм и замедляю темп, чтобы вернуть над собой контроль.

– Анна, ты такая сексуальная! Ладно.

Ее клитор припухший и горячий под моими пальцами, я обвожу вокруг него круги, придавливая так, что ее бедра по бокам от меня дрожат. Она прижимается ко мне, ее сосок оказывается так близко, что я не могу удержаться и глубоко его засасываю. Я обвожу его языком и переключаюсь на второй, зажимая пальцами тот, что оставил, такой влажный и вспухший.

Анна откидывает голову и изгибается дугой в оргазме. Ее вагина, трепеща, сжимается вокруг моего члена, и я теряю над собой контроль, кончая в нее второй раз.

Я отпускаю ее сосок, как раз когда она снова склоняется ко мне, мышцы внутри нее продолжают сокращаться после оргазма. Откинув влажные волосы у нее с лица и тяжело дыша, я покрываю ее лоб поцелуями. Она пропитывается моим запахом, который смешивается с ароматом секса в воздухе.

– Девочки умрут, когда об этом узнают, – говорит Анна, прижавшись щекой к моей груди.

Я громко хохочу и целую ее в нос. Уже почти всему миру известно о наших отношениях, но я уверен, ее волнует только то, что подумают Брайс и Поппи. Я люблю ее за это. Очень легко попасться в ловушку и начать переживать, что скажут люди. Сосредоточиться на этом и позволить чужому мнению изменить свое представление о себе и об окружающих. Мне понадобились годы, чтобы это принять.

Сейчас мне вообще нет дела до соцсетей, и мне как-то удалось встретить женщину, которой тоже на них плевать. В моем положении невозможно отгородиться от мира, зато так с ним проще справляться.

И все-таки я боюсь, что моя известность может стать для Анны слишком тяжелым грузом. Жить с этим большую часть времени не так-то просто, и для нас это будет нелегко. Грядет поездка в Нэшвилл, у меня, конечно, есть план, но кто его знает, вдруг он провалится. Там у меня дом, жизнь, совсем не связанная с жизнью здесь, в Черри-Пике. Друзья, необходимые появления на публике, долгие дни и ночи в студии для записи следующего альбома. Было здорово ненадолго убежать от этих обязательств, пока я был дома, но я всегда знал, что это не может длиться вечно.

Я совсем не рассчитывал, что встречу Аннализу. Она перевернула все с ног на голову, но я не стал бы ничего менять.

Обвив ее руками, я крепко прижимаю ее к себе, жалея, что нельзя остаться здесь навсегда.

– Что скажешь, если мы сходим в душ, а потом я приготовлю завтрак и мы навестим Бананну?

– Скажу «да». Пока мы в душе, я тебя подстригу.

Вот и все. Так и началось лучшее Рождество в моей жизни.

* * *

Через неделю, стряхивая с куртки капли дождя, я вхожу в здание студии «Свифт Эдж Рекордс». Все еще кайфуя от Рождества с Анной, я улыбаюсь девушке за стойкой, когда она жестом приглашает меня пройти.

В Нэшвилле расположен один из пяти офисов студии в Соединенных Штатах, а еще два находятся в Канаде. Главный офис – в Торонто, а другой строится в Калгари. Здание в Нэшвилле пока второе, где я бывал. Лос-анджелесский офис больше и гораздо роскошнее. Я был там лишь раз и не расстроюсь, если больше никогда туда не попаду. От возмутительно огромных хрустальных люстр и полов из черного мрамора у меня начинался зуд.

Здесь мне нравится больше. Тут просторно, но гораздо спокойнее. Мягкие деревянные полы, коричневые стены со штрихами черного. Охранник машет мне, когда я захожу в лифт и нажимаю на кнопку двадцатого этажа, где находится конференц-зал. Выше – только один этаж, и его занимает Гаррисон Беккет, генеральный директор студии и предпочитающий уединение надутый индюк.

Если бы я мог, я не приходил бы на сегодняшнюю встречу, а отправился прямо в студию к его отцу, Реджи Беккету, встретился бы с ним наедине, без оценивающих взглядов всего руководства, какое только есть в компании.

Двери лифта закрываются, и я тут же достаю телефон. От дожидающегося меня сообщения тревога рассеивается, сменяясь болью, которую я испытал, как только сел в самолет, чтобы лететь сюда. Рождественским утром Анна переименовала свой контакт на моем телефоне, сказав, что теперь, когда есть другая Бананна, для нее нужно уникальное имя.

Лютик: Удачи тебе сегодня! Мы уже скучаем.

При виде присланной фотографии я улыбаюсь, как дурак. Я так втрескался в эту женщину, что проклятая корова для меня теперь питомец! Анна, держа телефон в вытянутой руке, навела камеру на себя и Бананну, когда они играли посреди заснеженного поля. Она собрала пушистую шерсть телочки в два крошечных хвостика на макушке, завязав их желтыми бантиками, такими же, каким завязаны ее собственные волосы.

Я тут же сохраняю фото и устанавливаю его на экран блокировки телефона, а потом отвечаю на сообщение.

Я: Никогда не думал, что стану отцом коровы, но я очень горд. Вы обе очень милые. Скучаю.

Двери лифта открываются, я убираю телефон в карман и иду по длинному, устеленному ковром коридору в конференц-зал. Я прихожу вовремя, но все уже ждут с таким видом, будто я должен был прийти еще час назад.

– Привет! – говорю я, усаживаясь на единственное свободное место.

Я сдерживаю раздражение по поводу его расположения. Косого взгляда Гаррисона хватает, чтобы я едва не сорвался.

Реджи – единственный, кого я от души признаю; приятно видеть его улыбку в этой комнате, полной кровожадных пираний.

– Рад, что ты вернулся, Броуди, – искренне и откровенно говорит он.

Я киваю, не зная, что ответить, чтобы совсем не соврать. Сам я не рад, что вернулся. Совсем наоборот. Но Реджи не заслуживает того, чтобы услышать от меня такое.

– Как себя чувствуешь? – спрашивает Гаррисон, привлекая мое внимание.

Я оглядываю его – от идеально уложенной гелем шевелюры и лишенного растительности подбородка до дорогого костюма, безупречно сидящего на подтянутой фигуре. В ярком свете конференц-зала на запястье сверкают часы. Гаррисон пышет богатством, и это отталкивает не меньше, чем впечатляет.

Он нисколько не похож на своего отца. Реджи щеголяет яркими цветами в одежде и неопрятной седой щетиной. Он артистичный и свободомыслящий, тогда как его сын – скучный и такой черствый сухарь, что у него самого должно сводить скулы.

Насколько я знаю, они до сих пор не особо ладят. Впрочем, это ничуть меня не удивляет.

– Лучше. Все нормально, – отвечаю я.

Он кивает, уставившись в экран ноутбука перед собой. Экран такой яркий, что мне видно все, что там написано. У меня начинает сосать под ложечкой.

– Очевидно, нам придется многое наверстать. Первым на повестке дня стоит «добро», которое мы на прошлой неделе получили от твоего врача. Мы забежали вперед и составили для тебя график записи здесь, в Нэшвилле. Подробности обсудишь с Реджи позже, когда будешь забирать график, – говорит Гаррисон, продвигаясь по списку в ноутбуке.

Напротив меня сидит робкая женщина с ярко-рыжими волосами и густо усеянным веснушками лицом и не переставая кивает, широко открыв глаза, в которых написан панический страх что-нибудь напутать. По тяжелой кипе разрозненных бумаг перед ней ясно, что она новенькая. Если она работает непосредственно на Гаррисона, мне ее невероятно жаль. Виноватая улыбка, которую я ей адресую, именно это и выражает. Она улыбается в ответ и опускает взгляд.

– Я была бы тебе благодарна, если бы мы с тобой тоже встретились, Броуди. Нужно пробежаться по кое-каким вопросам относительно последних заголовков и решить, каким будет наш ответ. – Это доносится от руководителя отдела по связям с общественностью, женщины средних лет по имени Дженис, которая отличается поразительным отсутствием сочувствия к кому бы то ни было.

Я начинаю свирепеть, и Гаррисон бросает на меня пронзительный взгляд.

– Ах да! Аннализа Хайтс. Уверен, ты заметил интерес СМИ. Дженис приходилось прятаться от звонков из дюжины изданий, которые требовали эксклюзивный материал. Полагаю, ты хочешь что-то сказать о том, с каким заявлением нам выступить?

– Совершенно верно. Я был бы благодарен, если бы мы просто не стали это комментировать, – говорю я таким же резким тоном, как и он.

– Это невозможно, Броуди, – встревает Дженис, барабаня длинными ногтями по стеклянному столу. – Они словно свора псов. Особенно после недавней волны слухов.

Я стискиваю зубы.

– Так бросьте им какой-нибудь кусок. Чтобы заставить замолчать. Не хочу привлекать к Анне внимание прессы.

– Она и без того в центре внимания, – высокомерно замечает Гаррисон.

– Нам нужно хотя бы передать ей документы о неразглашении, – вставляет Рита, сидящая рядом с рыжеволосой сотрудницей напротив меня.

– Не нужно ей ничего подписывать, – возражаю я.

Гаррисон театрально вздыхает.

– Нужно, и она подпишет. Не надо раздражаться на этот счет, Броуди. Моему терпению есть предел! Пусть она подпишет бумаги о неразглашении, а Дженис подготовит официальное заявление, которое мы опубликуем в твоих соцсетях.

– Заявление о чем? Я не хочу, чтобы выкладывалась какая-то конфиденциальная информация о ней. Она моя девушка, вот и все! Никаких личных данных! – не уступаю я, ведь благополучие Анны для меня самое главное.

Наступает тишина, пока Гаррисон переваривает мои слова, а потом он наконец роняет:

– Ладно. Тогда осторожно сформулированное заявление с подтверждением ваших отношений. И подписанные бумаги о неразглашении по факсу для Дженис до конца недели. – Он прокручивает список на экране. – Перейдем к твоим гастролям. Мы уже начали планировать отдельные даты и остановки…

– Что за гастроли? – перебиваю я: желудок словно набивают камнями.

– Когда альбом будет готов, с ним нужно отправляться на гастроли. Хоть ты и уехал раньше срока, но успел отыграть на изрядном количестве концертов Киллиана, и у твоей последней песни невероятные показатели.

– Огромная часть вопросов, которые тебе присылают по интернету, касается предстоящих гастролей. Твои поклонники готовы и с нетерпением ждут возможности посмотреть твое живое выступление, – говорит Дженис.

Я начинаю дрыгать ногой под столом.

– И когда? Скоро?

– Если успеешь записать альбом за месяц, то через три месяца выпустим в продажу билеты, а гастроли начнутся летом, – отвечает Гаррисон.

Реджи наблюдает за мной, и на его лице выражается тревога. Не из-за моего голоса (месяц – это не так быстро, как я ожидал, учитывая, как я заработал эту травму), а потому, что я чувствую себя в западне и наверняка и выгляжу соответственно.

Эти собрания – всегда напряг. Столько голосов, которые говорят за тебя, а не с тобой, столько ожиданий, и никто не учитывает, в силах ли ты их оправдать, не дойдя до предела.

Здесь было тяжко и до встречи с Анной, а теперь, когда я влюбился, давление только удвоилось. Как она отнесется к новостям о том, что я уеду на гастроли на несколько месяцев? Один-то месяц, пока я буду записывать альбом здесь, а она останется в Черри-Пике, и то долгий срок. Будет ли она готова приезжать ко мне? Или ездить со мной?

Хочу ли я вообще заниматься этим и дальше? Да я даже не знаю, хочу ли ехать на гастроли! Дома я был так счастлив. А буду ли я теперь счастлив здесь? Музыка – моя вторая самая большая любовь, страсть, которую я сохранил с детства, когда слушал старое кантри с мамой в конюшне. Но стоит ли она того, что я рискую потерять?

Позже я буду рвать на себе волосы, что то и дело откладывал этот разговор с Анной, пока времени наконец не осталось и пора было лететь сюда. Скоро нам придется это обсудить. Я не смогу сосредоточиться ни на чем другом, пока не буду точно знать, готова ли она к такому.

Я откашливаюсь, выжидая, пока на меня не будут смотреть все сидящие за столом.

– Мне нужно время, чтобы это обдумать. Не прошло и суток, как я вернулся. Для одного дня это слишком.

– Броуди, у нас и так мало времени. Раздумывать некогда, – возражает Гаррисон.

– Мне нужно всего несколько дней.

– У нас столько нет. У тебя ни детей, ни жены. Тебе должно быть легко согласиться. Или ты уже не настроен серьезно? – Гаррисон требует ответов, которых у меня нет, и из-за этого я чувствую себя паршиво.

– Мы вполне можем подождать несколько дней. Располагай ими, Броуди, – высказывается Реджи, пронзив своего сына взглядом, как умеют только отцы.

Гаррисон сжимает кулаки, но с отцом не спорит.

Я киваю Реджи с выражением, полным такой благодарности, какую не решился бы озвучить в этом зале. Он кивает мне в ответ, и собрание подходит к концу.

– Соберемся снова через три дня. Все свободны, – сквозь зубы говорит Гаррисон.

И я тут же вскакиваю и вылетаю вон.

Не успеваю я войти в лифт, как телефон оказывается у меня в руках, так мне не терпится услышать голос моей женщины.