Я мою руки на кухне, глядя, как вода в белоснежной раковине становится розовой. Запах краски въелся мне в волосы и в одежду. Старую драную футболку и грязные джинсы. Я поторапливаюсь, не желая, чтобы бабушка застала меня в таком виде, будто я только что вышел из хлева. Хотя так оно и есть.

– Броуди, это ты? – зовет она откуда-то издалека, и я понимаю, что у меня осталась пара минут.

Я закручиваю краны и, не тратя времени на вытирание рук, выскальзываю через заднюю дверь и нацеливаюсь на дом для гостей. До него нужно пройтись, но от этого он только еще более уединенный. А благодаря прогулке я смогу немного побыть наедине с собой. Я весь на нервах, как со мной давно не бывало.

За последние несколько лет рождественские праздники здесь стали для меня напряженной порой. До моего возвращения несколько месяцев назад я приезжал на праздники только в первый год после переезда в Нэшвилл. Дед затаил на меня такую сильную обиду, что дулся по несколько дней. Язвительные замечания и незаслуженные нападки за ужином. Стало просто невыносимо.

И я не показывался. Придумывал миллион отговорок, прекрасно зная, что каждая из них все сильнее обижает бабушку. Она не говорила, что обижена, но это и не нужно. Я осознаю свои поступки и их последствия. Поэтому я знаю, как много для нее значит, что я остался дома в этом году.

Аннализу бабушка пригласила по двум причинам. Первая и самая очевидная – никто не должен встречать праздники в одиночестве. Когда она услышала, что Анна останется на праздники одна, у нее тут же проснулся мощный материнский инстинкт, заставивший взять сиротку под крыло. Вторую причину она пыталась отрицать. Бабушка подумала обо мне. Это была попытка нас свести. О чем не было нужды беспокоиться.

Когда она вернулась из парикмахерской, я ей так и сказал.

Бабушка входит в столовую, поправляя руками локоны и улыбаясь до ушей.

– Как тебе моя новая прическа, Броуди?

От проскальзывающих в ее голосе ноток у меня волосы на руках встают дыбом, когда я поднимаю на нее взгляд из-за стола, держа в грязных руках стакан воды. Я только что закончил чинить ковш на дедовом сломанном мини-погрузчике и потянул мышцы шеи, которая теперь страшно болит.

– Выглядит отлично. И дай угадаю – ты записалась к Анне?

– Как будто я дам кому-то другому прикасаться к своим волосам теперь, когда у нас есть эта милая девушка!

– Ну, она отлично справилась, – говорю я, не попавшись на такую явную уловку.

– Ты должен еще раз сходить к ней на стрижку. Может, на Рождество.

У меня возникает подозрение.

– С чего бы ей стричь меня в Рождество?

Бабушка оглядывает комнату с совершенно невинным видом. Когда она тянется за яблоками на столе, я отодвигаю миску. Но бабушка только еще шире улыбается.

– Хочешь сам все съесть? Пожалуйста! Я ведь знаю, как ты любишь яблоки.

Меня едва не передергивает. С детства терпеть яблоки не могу. Вечно прятал их и утаскивал в конюшню, чтобы скормить лошадям.

– Пытаешься отвлечь меня от того, что сунула свой нос куда не нужно, так ведь?

Бабушка от изумления открывает рот.

– Как ты смеешь?

– Как я смею? Бабуля, может, ты и старая, но не настолько!

– Броуди Кристофер Стил, не смей упоминать о моем возрасте!

Я смеюсь, однако бабушка решительно шагает ко мне, такая маленькая, что едва достает мне до плеч, но несгибаемая, как сталь. Сосредоточенно сморщившись, она тычет меня в бока и живот. Отскочив, я шлепаю ее по рукам.

– Ба, я же уже не ребенок. Ты не можешь просто защекотать меня, когда хочешь, чтобы все было по-твоему.

– Почему бы и нет, если от этого ты перестанешь упрямиться, как мул.

– Разве я сейчас упрямился?

Бабушка упирает руки в боки, оставив в покое мой живот.

– Неужели ты и впрямь не собирался пригласить свою девушку на Рождество?

Я медленно хлопаю глазами.

– Думал, у нее свои планы.

– Если бы ты у нее спросил, то знал бы, что никаких планов нет. По-видимому, ее родные заняты в эти праздники чем-то другим.

Заметив нотку осуждения в ее тоне, я тут же встаю на защиту родных Анны.

– Ба, они хорошие люди. Просто живут далеко друг от друга.

– Как бы то ни было, это неважно. Я ее пригласила, и она будет встречать Рождество здесь. С нами. – Бабушка расправляет плечи и высоко поднимает голову. – С нами она почувствует себя как в родной семье.

От переполняющих меня чувств внутри становится тепло, как после хорошего глотка горячего шоколада. Я хочу, чтобы с моей семьей Анна чувствовала себя как дома, хочу, чтобы она провела праздники с нами. Какой же я дурак, что сам не спросил ее, как собирался.

– Если ты затеяла это только ради того, чтобы нас свести, то мне твоя помощь не нужна. Я и сам неплохо справляюсь.

Бабушка кладет ладонь мне на руку, ласково глядя мне в глаза.

– Я свою задачу выполнила. Теперь дело за тобой. Не робей, не то упустишь все самое важное, Броуди. Подумай, чего ты хочешь, и сделай все, что в твоих силах, чтобы воплотить это.

Потом она оставила меня в столовой одного, потому что, по ее словам, ей нужно переодеться и начинать готовить ужин. Как будто не для того, чтобы я посидел и подумал! С тех пор каждый день повторялось одно и то же.

Она задавала одни и те же вопросы: как дела у Анны, ждет ли она Рождество и что собирается делать. Я кучу времени потратил на поиски подарка для Анны – этот вопрос волновал бабушку больше других. С тех пор, как меня озарило, почти две недели ушло на то, чтобы не только найти то, что мне нужно, но и претворить идею в жизнь. И вот, когда все готово, мне остается только кусать ногти и надеяться, что Анне понравится то, что я сделал.

От главного здания дом для гостей отделяют деревья и кусты, которые обрамляют фасад и создают столь желанное впечатление уединенности на таком открытом месте. Два дома соединяют длинные грунтовые дорожки, сейчас покрытые толстым слоем снега. На ранчо стоит любоваться летом, и у меня щемит сердце при мысли, что тогда меня здесь не будет и я этого не увижу. Как же давно я не был дома летом, не ощущал, как солнце печет плечи, и не смотрел, как ветерок треплет траву на полях. Вот ведь как я расчувствовался!

Гостевой дом большой. Большой и просторный и оснащен всякими современными штуками, каких нет в главном здании. Я построил его несколько лет назад, потратив на него свое первое крупное поступление от студии, – я ведь знал, что, когда я вернусь, мне понадобится отдельное жилье.

Моя первая квартира в Нэшвилле была дерьмовой. Я нашел допотопную халупу, самое главное – почти задарма, чтобы сначала спокойно достроить собственный угол в Черри-Пике. Дома я никому не рассказывал об этих подробностях. Они думали, я живу в Мьюзик-сити[7] припеваючи и с размахом. Я и жил припеваючи, но без размаха.

Деду не нравилось, что я строю новый дом. В этом смысле он старомоден, но, если это означало, что я вернусь к ним, он молчал. Удивляюсь, как он не спалил дом дотла, когда я решил не возвращаться.

Отмахнувшись от этих мыслей, я захожу внутрь и включаю свет. Снимаю сапоги и направляюсь в свою спальню, на ходу еще по три раза проверяя, все ли убрано перед приездом Анны.

Сегодня она окажется здесь впервые. В отличие от главного дома, эти стены – мои. И внутри все мое. Воспоминания и памятные вещи. Трофеи, завоеванные недавно на творческом пути и сохранившиеся с отрочества, когда по субботам я кое-как перепевал чужие песни в закусочных. Здесь повсюду частички меня. Все, что было в доме деда и бабушки, пока я рос, теперь здесь.

Кажется, что, пригласив сюда Анну, я распахиваю перед ней настежь грудную клетку и открываю ей всю свою душу. Но я больше не хочу держать ее на расстоянии. Она уже все равно приоткрыла эту дверь и взяла, что могла. Нет смысла сопротивляться и что-то утаивать.

Довольный, что все тут в порядке, я наскоро принимаю душ и переодеваюсь, нахлобучиваю шляпу и возвращаюсь ко входу. Мне пора ехать за Анной, и я уже изнемогаю от нетерпения.

Я едва успеваю натянуть один сапог, когда слышу шорох колес по утрамбованному снегу на улице. Я надеваю второй, открываю дверь и выхожу на мороз в одной футболке.

Перед домом останавливается маленький красный драндулет, и из пассажирской двери тут же выпархивает Анна. В обтягивающих синих джинсах, моей старой куртке и своих новых сапогах она настоящая мечта. Когда она вытаскивает из машины и надевает на голову светло-коричневую ковбойскую шляпу, я оказываюсь к этому совершенно не готов. С сияющей улыбкой Анна забирает у Поппи подарочную коробку, захлопывает дверцу и трусит ко мне.

– С Рождеством, Броуди! – поздравляет меня она, приближаясь с каждым шагом и оказываясь наконец в моих объятиях.

Я ее подхватываю и кружу.

– С Рождеством, детка! Как раз собирался за тобой ехать.

Я смотрю на машину перед домом и машу Поппи, которая, помахав в ответ, уезжает той же дорогой, какой приехала.

– Поппи заехала, чтобы завезти мне подарки, а я больше не могла ждать. Мы словно целую вечность не виделись.

– Три дня без твоих поцелуев – и я чуть не сошел с ума, – ворчу я и тут же решаю эту проблему.

Наш поцелуй не нежный, он крепкий, страстный и отчаянный, преисполненный такого вожделения, какое я, кажется, никогда не пойму. Долгих две недели я старался не торопить события. Старался изучить тело Анны руками и языком, давая ей возможность так же исследовать и мое. У нас пока не было секса, мы как можно дольше оттягивали этот последний шаг, но у меня кончается время.

Лечение голосовых связок путало мне все карты. Процедуры мешали встречаться с Анной чаще, но это была уважительная причина. Голосовые связки почти восстановились, вернувшись к тому состоянию, в каком были до приезда домой. Я рад, что у меня больше ничего не болит, но боюсь того, что будет дальше. Возвращения в Нэшвилл. Отъезда, расставания с этой девушкой.

Первой отстраняется Анна, ласково поглаживая меня по спине, пока я пытаюсь собраться. Поднявшись на цыпочки, она носом прижимается к моему носу.

– Не думай об этом. Я пытаюсь не думать, – говорит она, прочитав мои мысли.

– Нам нужно о многом поговорить за эти два дня. Я не собираюсь отпускать тебя отсюда, пока мы что-то не решим.

– Ладно. Как насчет того, чтобы войти, пока ты не простудился под праздники?

Я прижимаюсь к ней и глубоко вдыхаю ее аромат, прежде чем, обхватив ладонью ее щеку, поцеловать ее еще раз. На этот раз я не спешу, смакуя ее губы и язык, стараясь продлить поцелуй как можно дольше. Она божественная, такая мягкая и податливая, тогда как я отвердел. Теплая, а я холодный. У меня уходят все силы на то, чтобы сдержаться и тут же не затащить ее в постель.

– Я возьму куртку, но потом я хочу подарить тебе подарок, – шепчу я, не отрываясь от ее припухших губ.

– Уже?

– У меня он не один, но этот первый – особенный. Тебе понравится.

Когда она, попятившись, встречается со мной взглядом, глаза у нее блестят.

– Я не из тех, кто отказывается от подарков. Иди за курткой!

Когда она хватает меня за задницу, я давлюсь от смеха и несусь в дом.