Я: Как насчет поехать завтра со мной в город? Я заеду в десять, если ты согласна.

Бананна: Что ты придумал, ковбой? Уже соскучился?

Я: Соскучился, как только ты уехала.

Первое сообщение я отправил наудачу, как только прилетел в Калгари прошлой ночью. Я обычно не обращаю внимания на турбулентность, но на этот раз небеса будто нацелились сбросить нас на землю. Чувствуя тошноту и незнакомую мне раньше благодарность за твердую почву под ногами, я выхожу из аэропорта с единственной мыслью.

Аннализа Хайтс.

На свадьбе мы провели вместе слишком мало времени, и я хочу наверстать упущенное. Когда я усадил Анну в паркетник ее зятя, это было словно у меня из-под носа увели любимый десерт и сказали, что мне ничего не достанется. Только я успел попробовать, и это было потрясающе. Два дня прошло, а я до сих пор чувствую ее вкус.

Когда я подъезжаю утром к дому Анны, мне не терпится ее увидеть. Увидеть, прикоснуться и поцеловать. Как будто я вернулся в прошлое, снова стал подростком и по уши влюбился. Моя бабушка не дала бы мне спуску, знай она, что у меня в последнее время в голове.

Не заглушив двигатель, я выскакиваю из кабины и со снежного тротуара схожу на вычищенную дорожку. Я теперь чищу ее, чтобы Анне не пришлось делать это самой. Ее благодарная улыбка всякий раз, когда она выходит и видит чистую дорожку, более чем заслуживает затраченных усилий.

Приближается Рождество, и мне не терпится пригласить Анну на ранчо, чтобы встретить его вместе. Но это будет не к месту. Ведь она, наверное, хочет провести праздники с родными. Она с ними так близка, что мне и в голову не придет вставать между ними.

Не успеваю я пройти и полдороги до крыльца, как Анна уже выходит из дома. Разбежавшись, я взлетаю через две ступеньки, чтобы взять у нее ключи и запереть дверь.

– Я бы и сама справилась, – упрекает меня она.

– Когда я последний раз не встречал тебя у двери?

– Ладно.

Сунув ключи в карман ее куртки, я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в теплые губы. Промурчав что-то, она кладет ладони мне на грудь и прикусывает мне губу.

– Доброе утро, Лютик! – шепчу я.

– И правда доброе! Отныне ты каждый раз будешь так меня приветствовать, когда заезжаешь за мной?

Сняв ее ладонь со своей груди, я осторожно помогаю ей спуститься по деревянным ступенькам.

– Почему бы и нет?

Внизу она берет меня под руку и, прижавшись ко мне, идет со мной в ногу. До грузовика мы доходим слишком быстро.

– Можно узнать, что мы будем делать сегодня, или это сюрприз? – спрашивает она, когда я открываю ей пассажирскую дверь.

– Скажу, как только твоя прелестная попка окажется в моей кабине.

Не в силах сдержаться, я подкрепляю свои слова крепким шлепком по левому «полупопию». От удара ее ягодицы под туго натянутыми джинсами колыхаются, я чувствую, как у меня напрягается член, и уже готов, схватив ее за бедра, прижать эту попку к себе.

Холодный воздух прорезает взвизг Анны. Я хрипло смеюсь, когда она, развернувшись, хлопает меня по руке.

– Значит, вот в какие игры мы играем?

– Лучше тебе к этому привыкнуть, детка, – дразню ее я.

Хотя после того первого и единственного раза Анна больше не поскальзывалась, я все равно страхую ее со спины, пока она благополучно не усядется в кабину, и иду к водительскому сиденью, только когда она пристегивается.

В грузовике тепло, и я сбавляю отопление, когда сажусь. Анна немного расстегивает молнию на куртке и поворачивается ко мне лицом.

– Моя прелестная попка в кабине, – едко заявляет она, изогнув губы.

Я отъезжаю от обочины.

– Верно. Нам нужно купить тебе ковбойские сапоги до того, как ты снова приедешь на ранчо. Твои собственные.

– Так ты говорил серьезно?

Рискнув взглянуть на нее, я хмурюсь, когда вижу, что хмурится она.

– А как иначе? Я хочу, чтобы следующие несколько недель ты была со мной как можно чаще. Нужно же с чего-то начать.

– Я тебе верю. Я думала, вдруг ты говорил просто из вежливости.

– Делать что-то просто из вежливости – я на такое не способен, детка. Ты здесь со мной, потому что сегодня больше всего на свете мне хотелось провести время вместе, – твердо говорю я, не оставляя места для сомнений.

Она непринужденно откидывается на сиденье, ее губы расслабляются, и я киваю сам себе, довольный, что она мне доверяет. Выехав из города, я позволяю ей переключить радиостанцию, а сам поднимаю крышку центральной консоли и достаю коричневый бумажный пакет с имбирным пе– ченьем, который утром сунула мне бабушка.

– Есть хочешь? – предлагаю я Анне.

Она осторожно берет пакет у меня из рук с явной благодарностью на лице. В кабине раздается шуршание, когда она запускает внутрь руку и достает печеньку.

– Бабушкино?

Анна подносит печенье к носу, втягивает аромат, и ее глаза светятся нежностью. Забрав у нее пакет, я ставлю его на консоль и украдкой поглядываю, как она наслаждается вкусом.

– Конечно. Она взялась за тесто, как только я сказал, что сегодня встречаюсь с тобой. Даже спать легла позже обычного.

– Она невероятно милая. Передай ей, пожалуйста, большое спасибо от меня.

Я киваю, в груди у меня вдруг становится слишком тесно от тех чувств, которые я испытываю к этой девушке.

– Ешь все! Я хочу тебя кое-куда сводить, когда мы приедем в Калгари, но до этого еще два часа.

– До или после того, как мы найдем сапоги?

– До. Это автокафе, где я часто бывал в детстве. Я думал, вдруг ты захочешь банановый коктейль.

Я наблюдаю за ее реакцией и страшно радуюсь, когда ее щеки покрываются милым румянцем, как я и рассчитывал.

– Я ждала, когда же ты начнешь меня этим дразнить, – ворчит она.

– Бананна? Тебя что, в детстве называли Анной-Бананной?

– Сестра так меня и зовет. Даже не знаю, почему я решила использовать это прозвище.

Я набираю побольше воздуха, но сердце все равно щемит.

– Бо называла меня мама. Тоже не пойму, зачем я тебе сказал. Особенно когда ничего еще о тебе не знал.

– Если захочешь о ней поговорить, Броуди, я всегда готова выслушать.

Я крепче перехватываю руль, и мы выезжаем на шоссе, по обе стороны от которого выстроились сосны под шапками снега. Под их пологом скрываются замерзшие горные реки, а вдоль обочины натянуто сетчатое ограждение, чтобы животные не забрели под колеса. Тут красиво даже зимой, когда трава пожухла и побурела под тяжелым слоем снега. Воздух свежий и морозный, совсем не такой, как городской смог, к которому я привык в Нэшвилле. Здесь мой дом, отсюда все мои детские воспоминания.

Откашлявшись, я встряхиваюсь.

– Она любила лошадей. Я и не думал, что можно так их любить. Эта общая любовь и увлечение нас связывали. Не было ни дня, что бы мы вместе не провели в конюшне. Каждый день, когда я возвращался из школы, мама ждала меня у ограды и скакала рядом со школьным автобусом до поворота на ранчо.

– Судя по твоему рассказу, она невероятная.

– Да, так и было. Она была очень доброй, а еще мятежной бунтаркой. Она слишком любила лошадей. Ей хотелось исцелить покалеченных, даже если они того не заслуживали.

В горле у меня першит, и речь звучит невнятно.

– Это из-за нее ты никак не поладишь со Скаей? – спрашивает Анна, наблюдательная, как всегда.

– Я перестал ездить верхом вскоре после смерти мамы и отъезда отца. Не мог себя заставить подойти к конюшне.

Анна ерзает на сиденье, то и дело переводя взгляд с меня на разделяющую нас консоль. Когда она начинает качать ногой, я улыбаюсь, готовый рассмеяться.

– Хочешь, чтобы я ее вырвал с корнем и выбросил в окно? – спрашиваю я.

– Было бы здорово! Так она меня сейчас бесит! – совершенно серьезно отвечает она.

– Давай позже поговорим об этом, ладно? Сегодня мы вроде развлекаемся.

И я не планировал вскрывать незажившие раны. Даже если мысль о том, что Анна их потом залечит, кажется очень соблазнительной.

– Считай, что тема закрыта, – объявляет она, грызя печенье.

Когда она перегибается через консоль и, предлагая мне откусить, держит его у меня перед носом, я тянусь за ним, но она убирает руку.

– Открой рот.

Я хлопаю глазами, но делаю, как велено, и она кладет угощение мне на язык. Я жую, а от ее улыбки у меня начинает колотиться сердце.

– Это моя официальная обязанность как Принцессы Пассажирского Сиденья, детка. Следующие два часа я в твоем полном распоряжении, – нараспев произносит она, расплываясь в гордой улыбке. – Нужно повесить на мое место табличку, чтобы все знали, как тут все устроено, когда ты будешь выезжать без меня.

Я подавляю смех, наслаждаясь ее собственническими настроениями.

– Что на ней будет написано? «Собственность Анны»?

– Что-то вроде того. Или «Только для Принцессы Пассажирского Сиденья». Как тебе больше нравится.

– Не уверен, что Калеб это оценит, но если кому и удастся его убедить, так это тебе.

– Спасибо, но думаю, он годится в штурманы. Пожалуй, нужно попробовать найти двустороннюю табличку. С надписью «Принцесса Пассажирского Сиденья» с одной стороны и «Штурман» – с другой.

Почесывая подбородок, я искоса поглядываю на нее.

– Пусть табличка будет для других. Для меня это сиденье было твоим с тех пор, как ты впервые на него села.

Если бы мне не нужно было следить за дорогой, я бы смотрел на Анну вечно. Особенно трудно отворачиваться, когда все ее лицо начинает светиться и она сосредоточенно запихивает в рот печенье. Анна облизывает нижнюю губу, собирая крошки, и я ерзаю на сиденье, вмиг испытав эрекцию.

– Открой еще раз, – командует она, и я, подскочив на месте, тут же перевожу взгляд на дорогу, переживая, не слишком ли откровенно пялился.

Я послушно открываю рот и снова чувствую на языке печенье.

– Как ты думаешь, Черри-Пик когда-нибудь разрастется настолько, чтобы тут понадобился еще один парикмахерский салон? – спрашивает Анна чуть погодя.

– Думаю, это возможно. А что? Ты хочешь открыть свой?

– Я всегда об этом мечтала. Я думала, что когда-нибудь открою собственное заведение в Ванкувере, но после переезда поняла, что здесь это, наверное, нереально. Во всяком случае долго он не протянет.

– С тех пор, как я был маленьким, город увеличился вдвое. Не удивлюсь, если через несколько лет он вырастет настолько, что понадобится второй салон. Ведь всем нужно стричься и делать прически, верно?

Анна тихо смеется.

– Верно. Кажется, я еще не все знаю о жизни в маленьком городе.

– Тут все по-другому. Я не представлял ничего иного, пока не переехал в Нэшвилл. После нескольких лет, проведенных там, в Черри-Пике все кажется странным. Перестроиться непросто. Не будь строга к себе.

Она сидит далеко, но я тянусь через консоль и предлагаю ей руку, держа ее ладонью вверх. И через мгновенье чувствую приятную тяжесть ее руки. Я сплетаю наши пальцы и крепко сжимаю ее руку.

– Где тебе больше нравится? Здесь или в Нэшвилле?

Я ни на секунду не задумываюсь.

– Всегда только Черри-Пик. В последнее время я лишь еще больше полюбил этот городок.

Я не вдаюсь в подробности, а она не спрашивает. В этом нет необходимости. Все и так ясно. Если бы мне не нужно было снова уезжать, я бы остался в Черри-Пике навсегда. А когда придет пора ехать, часть моей души останется здесь.

С Анной.