Я дрыгаю ногой под столом, кружевная скатерть щекочет голую кожу бедра в разрезе платья. Прохладный ветерок из кондиционера овевает мне плечи, но внутренний жар не проходит, как бы мне этого ни хотелось.

С тех пор, как мы приехали в отель, я не в силах оторвать взгляд от сцены в дальнем конце банкетного зала. Все вокруг в темно-синих и сливовых оттенках – от великолепных цветочных композиций и рюша вдоль центрального стола до лепестков на центральной сцене.

На эту сцену с минуты на минуту выйдет Броуди. Вдобавок к нервной дрожи меня потрясывает от раздражения. Он знал, что я буду здесь. Раз его выступление на этой свадьбе было давно запланировано, значит, с тех пор, как он увидел мое первое сообщение и сообразил, кто я, он прекрасно знал, что мы идем на одно и то же торжество.

Знал и не сказал.

Как только Брэкстон объявила мне, что он будет здесь, на меня нахлынуло прежнее чувство незащищенности, так что я чуть не задохнулась. Прошло два часа, но до полного порядка мне еще далеко.

Мне самой тошно, что я позволяю себе думать о плохом, но я не настолько сильная. Не настолько смелая. Я так старалась не сорваться, и даже это отняло у меня слишком много энергии.

Очевидно, что, знай я о его выступлении на этой свадьбе, я бы захотела пойти с ним. С удовольствием стала бы его спутницей, если бы он тоже этого хотел. А он, по-видимому, совсем не хотел. Настолько, что скрыл от меня свои планы.

Первое, о чем я подумала, – он меня стесняется. Я для него женщина, с которой он хочет проводить время дома, а не делить обычную жизнь, где он в центре внимания. Это самый болезненный вывод. Он глубоко меня ранил, и от одного воспоминания о нем щемит в груди – и это достаточная причина, почему я не желаю снова забредать на эту территорию.

Судя по тому, что мне до сих пор было известно о Броуди, он не из тех, кто будет прятать свою девушку. Я знакома с его дедом и бабушкой и несколькими работниками с ранчо Стилов. Так почему же теперь он скрытничает?

Сглотнув комок в горле, я барабаню пальцами по скатерти и оглядываю стол. Номер стола выжжен на деревянной табличке, красующейся рядом с цветочной композицией в центре, имена элегантным курсивом выведены на толстом пергаменте, уложенном поверх салфеток. Украшения очень простые, но с легким оттенком роскоши, который отлично вписывается. В целом все сделано с таким вкусом, что я прощаю невесте нелепую процедуру одобрения нарядов на свадьбу. В конце концов, именно благодаря ей мы познакомились с Броуди.

Это первая свадьба, на которой я оказалась после того, как моя сестра вышла замуж за Мэддокса. Я всегда думала, что моя свадьба будет следующей. Так должно было быть. Но я огорчена не так сильно, как ожидала.

До встречи со Стюартом я и не думала о замужестве. Глупо было полагать, что мужчина может так легко изменить мои взгляды. Я приняла его предложение в минуту слабости после того, как всю жизнь была смелой. Из желания, чтобы обо мне заботился тот, кто, казалось, хотел посвятить этому остаток своей жизни.

Как же я ошибалась!

– Похоже, ты глубоко задумалась, – говорит Брэкстон, заправляя мне волосы за ухо.

Мэддокс поднимает руку со спинки стула моей сестры и гладит ее по плечу.

– Все хорошо, малышка Хайтс?

– Пытаюсь не сбежать, – откровенно признаюсь я.

– Я даже не успею посмотреть, как ты надерешь задницу своему парню? Ни в коем случае, – возражает Мэддокс.

– Он не мой парень, – хмурюсь я.

– Он об этом знает?

– Наверняка, ведь мы пришли сюда по отдельности.

Брэкстон безуспешно пытается скрыть смех, спрятавшись за плечом мужа.

– Она, пожалуй, надерет задницу тебе, если ты будешь продолжать с ней спорить.

Мэддокс сочувственно улыбается.

– Прости, Анна. Я пытался сделать за Брэкстон ее работу.

Я раздраженно морщу нос.

– Вот пусть сама ее и делает.

– Может, он не сказал тебе, что будет здесь, просто потому что нервничал? – спрашивает Брэкстон.

Мне хочется объяснить ей, что это маловероятно, но, не зная всего, она не поймет. Кроме того, мы за столом не одни, и, хотя мы говорим тихо, я не хочу, чтобы кто-то подслушал.

– Может быть, – отвечаю я.

Мэддокс кивает на сцену, лицо озаряет предвкушение.

– Думаю, осталось совсем немного, и ты все узнаешь.

Я перевожу взгляд на сцену, которая больше не пустует, и цепенею, не в силах шевельнуться. Когда Броуди улыбается собравшимся гостям и машет жениху с невестой, я уже не дышу. Судя по тому, как непринужденно те улыбаются в ответ и как жених прикладывает ладонь к груди, они давно знакомы.

Никогда раньше я не теряла дара речи от чьей-то привлекательности, и если кто и мог это изменить, то только Броуди. На него невозможно смотреть слишком долго, не рискуя впасть в транс. Ослепительно красив. Такое предупреждение должен получать каждый, кто оказывается слишком близко.

Я так привыкла видеть его в замызганной рабочей одежде на ранчо, но сегодня он нарядился в черный костюм по фигуре. Две верхние пуговицы белой рубашки, как обычно, расстегнуты. А вот от чего у меня перехватывает дыхание, так это от его шляпы. Мягкую коричневую ковбойскую шляпу, которую он носит дома, он сменил на темную, почти черную. Длинные, растрепанные пепельно-русые кудри смотрятся на ее фоне очень эффектно. Даже отросшая борода начала мне нравиться, хотя я никогда не была любительницей растительности на лице.

Я перевожу взгляд ниже, и при виде вычищенных сапог губы у меня изгибаются в улыбке. Не знаю, как ему удалось убедить невесту, чтобы она разрешила ему надеть сапоги при ее прочих безумных правилах в отношении нарядов, но я не удивлена. Стоит ему улыбнуться – и он совратит и монашку.

Гитара на перекинутом через плечо ремне сливового цвета – это что-то новенькое для меня. Я так привыкла к Броуди Стилу, механику и фермеру, что порой забываю, что он еще и Броуди Стил – звезда кантри. Вернее, одна из самых стремительно взлетающих звезд музыкальной арены. С этой стороны мне только еще предстоит с ним познакомиться, и, кажется, откладывать уже некуда. Сейчас или никогда.

Подняв глаза и увидев, что он на меня смотрит, я вспыхиваю от макушки до пяток. От полуулыбки выражение его лица кажется коварным. Словно он знает что-то такое, чего не знаю я.

– Ты влип! – с вызовом выгнув бровь, беззвучно говорю я.

Его полуулыбка становится такой робкой, на какую только способен тип вроде Броуди.

– Прости, – беззвучно произносит он.

Легким движением он перебрасывает гитару на ремне со спины на грудь и не отводит от меня взгляда, пока лампы не гаснут, оставив в круге света лишь молодоженов. Только тогда Броуди переключается на них. Это проявление учтивости, когда присутствуешь на такого рода мероприятии, но в этот момент мне вовсе не хочется быть вежливой. Единственное мое желание – смотреть на него, и даже когда ведущий объявляет о первом танце молодых, я не хочу ничего другого. Я оправдываюсь тем, что не знаю эту пару лично, как будто это уважительная причина, чтобы не обращать на них ни малейшего внимания.

Как только микрофон доносит до нас первые ноты, исполненные низким, гортанным голосом Броуди, мое дыхание становится прерывистым. Пощипывая струны гитары, он поет так нежно и искренне, что мне хочется укутаться в эту мелодию. Я никогда не испытывала такого покоя и удовольствия. Хотя, пожалуй, испытывала – в тот единственный раз в конюшне, когда я полностью отдалась ему, позабыв обо всем на свете. Остался лишь его запах, и тепло, и прикосновение, и опустошающее ощущение, что так и должно быть.

Его пение вызывает точно такие же ощущения. Страшно напоминающие возвращение домой.

Я покачиваюсь в такт музыке, и я не буду возражать, если эта серенада приклеится ко мне и будет звучать в голове днем и ночью. Я не решаюсь отвести от Броуди глаза ни на один миг. И вот, когда песня заканчивается, наши взгляды снова встречаются, но я, все еще под впечатлением от проникновенной песни, почти не в состоянии осознать, что в его глазах светится любовь.

Одна песня превращается в три, а затем Броуди сменяет – не знаю, надолго ли – диджей, которого я еще раньше приметила в углу танцплощадки, и к молодоженам присоединяются гости. Как только раздается энергичная мелодия из прошлого, сестра, накрыв мою руку ладонью, ласково шепчет мне слова поддержки, и я вскакиваю со стула, чтобы отправиться на поиски того, кто только что ушел со сцены.

Стуча каблуками по танцплощадке, я проскальзываю мимо гостей, которые со смехом наблюдают, как в тщательно срежиссированный танец невесты встревают друзья жениха. Я и сама еле сдерживаю смех от страшно нескоординированных движений и выбираюсь через боковую дверь в лобби отеля.

Двое охранников болтают в нескольких метрах справа от меня и не обращают никакого внимания на мою персону, а я тем временем начинаю поиски. В лобби царит приятная пустота, словно новобрачные забронировали для своего праздника весь отель. Возможно, так и есть. Сегодня не то событие, какое можно позволить прервать хоккейным болельщикам или репортерам, которым не терпится продать историю в «Спортс Уикли». А раз здесь Броуди, им было только проще принять это решение. Он не меньше их заслуживает, чтобы его не беспокоили.

Ковер заглушает звук моих шагов, когда я заворачиваю в длинный коридор, который, как я надеюсь, приведет меня в гримерку. Пока я видела только закрытый парикмахерский салон и нечто вроде свадебного магазинчика.

Я поворачиваю за угол и вижу указатель к уборным, но только собираюсь направиться к одной из них, как чьи-то руки хватают меня за талию и за плечи. И я оказываюсь прижатой к чьему-то крепкому телу. Паника не успевает мною завладеть: я улавливаю древесный аромат и таю в этих объятиях.

– Ты уже второй раз так меня хватаешь. Кто-то сказал бы, что это жутковатая привычка, – говорю я, сжимая губы, чтобы скрыть улыбку.

Спиной я чувствую, как грудь у Броуди ходит ходуном, – его смех мурашками пробегает по моей коже, пронимая меня насквозь.

– У меня привычка хватать так только тебя, дорогуша.

– Если ты сейчас стараешься подольститься, то старайся лучше.

Он кивает, прижавшись подбородком к моей макушке.

– Знаю. Пойдем, поговорим там, где нам не помешают.

– А где «пожалуйста»? – спрашиваю я, прикусывая себе щеку изнутри.

– Пожалуйста. – Он задевает губами мое ухо, и я покрываюсь мурашками с ног до головы.

– Ну, ладно.

Он толкает плечом дверь у себя за спиной, и мы заходим внутрь. Мне требуется дополнительное усилие, чтобы выбраться из его теплых объятий, но, освободившись, я вижу, как он защелкивает замок на двери уборной. У меня начинает сосать под ложечкой одновременно от волнения и от восторга, и я удивляюсь, зачем ему понадобилось, чтобы мы уединились. Наверное, не только для того, чтобы спокойно поговорить?

Броуди поворачивается ко мне лицом, и я совершенно не готова к тому, каким потемневшим взглядом он разглядывает меня в этом платье. Я надеялась, что оно ему понравится, но он его уже видел, и не буду врать, что эта мысль не крутилась у меня в голове целый день.

– Анна, какая красота! Да это самое прекрасное, что я видел за все свои двадцать восемь лет. А вовсе не просто «нормальное»! – признается он.

В его голосе так явственно слышится восхищение, что я теряюсь, глаза у меня жжет от навернувшихся слез, которые я не успеваю сморгнуть. Упоминание о начале нашей переписки оказывается последней каплей.

– Не плачь, – ласково говорит Броуди.

И тут же шагает ко мне и оказывается так близко, что наши тела соприкасаются. Он осторожно смахивает с моей щеки слезинку, не испортив макияжа. Другой рукой он обхватывает меня за талию, и его ладонь идеально ложится в ее изгиб.

– Нельзя доводить меня до слез красивыми словами, когда я расстроена из-за тебя, – шепчу я.

Он прикрывает глаза, и ресницы у него дрожат, а яркие голубые глаза неистово сверкают.

– Верно. Я вообще не хочу, чтобы ты плакала. Особенно из-за меня.

Я сосредотачиваюсь на дыхании и делаю глубокий выдох, чтобы успокоиться.

– Почему ты не рассказал мне, кто ты такой?

Ему не нужно объяснять, что я имею в виду. Если бы спросил он, мне бы понадобились разъяснения, но Броуди умный. Ему не нужно читать мои мысли, он и так знает, о чем я.

Я чувствую у себя на щеке тепло его руки. Большим пальцем он нежно очерчивает контур моих губ.

– Я не сказал тебе, что Бо – это я, потому что боялся. Боялся, что это значит открыть последнюю дверь между нами. Мне казалось, что мне нужно чуть больше времени, что я пока не могу выдать своих секретов, и я прятался за этой метафорической стеной, скрывающей мою личность. Но ты постепенно разрушала эту стену каждой милой улыбкой, каждым проявлением понимания. И даже когда ты язвила, при виде этих губ, которые мне постоянно хотелось поцеловать, внутри у меня все переворачивалось. Я лишь тратил время, не сделав этот шаг раньше – сам. Я знал, что ты давно бы приняла меня таким, как есть, несмотря ни на что, Анна. Ты слишком хороший человек!

От нахлынувших чувств в горле у меня встает ком, и мне не удается подавить всхлип. Это еле слышный звук, но он говорит, как важны для меня его слова. Красивые слова могут ничего не значить. Быть красивыми и при этом пустыми и бездушными. Но иногда они могут быть еще и тем, к чему тянешься в самые тяжелые мгновенья, когда нужно ухватиться за что-то хорошее.

А за эти слова я буду держаться вечно.

– А сегодня? Ты бы мог попросить меня пойти с тобой. Я бы согласилась. Уверена, что пошла бы с тобой куда угодно, – признаюсь я, не стыдясь своей уязвимости.

Броуди наклоняется и прижимается лбом к моему лбу, не отнимая ладони от моей щеки, не позволяя мне отстраниться. Стараясь не поддаться соблазну опустить веки и наслаждаться этим мгновеньем нежности, я заставляю себя смотреть ему в глаза. Голубые с серыми крапинками, похожими на облака на ясном летнем небе.

– А я бы пошел куда угодно с тобой. Надо было тебя пригласить. Если бы я позвал тебя, то пришел бы на свадьбу с самой красивой девушкой. Прости, что я этого не сделал. Я знал, что если бы взял тебя с собой, то просто признался бы во всем, не успев собраться с мыслями, как хотел. С меня хватило того, как я измучился, что ни разу не поцеловал тебя с тех пор, когда ты так ласково гладила мою лошадь, – не видел, чтобы кто-то, кроме меня, так к ней относился. У тебя добрая душа, и даже Ская это поняла. Она, в отличие от меня, распознала тебя с первого взгляда. Я бы и пяти минут рядом с тобой не продержался, снова набросился бы с поцелуями, а ты заслужила сначала получить это. Эти ответы.

Каждое слово – объяснение в любви. Обещание без глупых клятв. Может, завтра я пожалею, что не поупрямилась дольше, не заставила Броуди стараться сильнее, чтобы заслужить мое прощение, но мне не нужно каких-то широких жестов. Только честные слова и искренняя улыбка, как та, что прямо сейчас передо мной.

– Ская мне нравится почти так же, как ты. Не знаю, как может быть наоборот, ведь ты говоришь такие красивые и искренние слова. А она просто лошадь, – дразню его я.

Я прикладываю ладонь к его лицу, наслаждаясь прикосновением к густой и колючей бороде, а затем скольжу по шее к затылку. Его мягкие кудряшки щекочут мне пальцы.

Бархатистая шляпа не дает подобраться к волосам, и, когда я просовываю руку под тулью, Броуди, по-видимому, улавливает намек. Он стремительным движением сбрасывает ее на столешницу, давая мне возможность запустить пальцы в его волосы. Я не могу устоять и без колебаний пропускаю пальцы сквозь густые кудри. Я задеваю ногтями кожу, и у Броуди вырывается какой-то хрип.

– А я кто? – спрашивает он чуть не со стоном.

Я обращаюсь к бездонным запасам своей уверенности.

– Мой парень.

В ответ он прижимает меня к груди так, что наши сердца бьются идеально в такт, и целует так крепко, что у меня искры из глаз сыпятся.