Через полчаса я не могу поверить, как просто, оказывается, вернуть к жизни севший аккумулятор. Пока я наблюдала, как Броуди развернул грузовик кабиной к моей машине, а потом достал откуда-то два провода – один красный и один черный, – во мне что-то произошло. И это ощущение будто стало только сильнее и назойливее, когда он открыл оба капота, соединил их проводами и велел мне завести машину.

Мне стоило немалого труда удержаться, чтобы не ответить: «Есть, сэр, как прикажете, сэр!»

Когда машина завелась с первого оборота, я чуть не взвизгнула. Вот тут-то мне и стало стыдно. Запустить двигатель было так просто, однако самостоятельно я не справилась. Не умела.

Броуди, похоже, все равно, что я не знала, как это сделать. Кажется, его больше всего волновало, чтобы я научилась это проворачивать в дальнейшем.

Поэтому он еще здесь и во второй раз идет от грузовика с сумкой в руке и с длинным желтым проводом, переброшенным через плечо.

Я приваливаюсь к дверце машины, и шапка, которую Броуди нахлобучил мне на голову, когда мы выходили, так и норовит сползти на глаза. Мне приходится сдвинуть ее со лба, чтобы не отводить взгляд, когда подойдет Броуди.

– Существует ли что-то, чего нет у тебя в грузовике? – спрашиваю я.

Он фыркает.

– Ты еще не знаешь, что у меня есть, а уже дразнишься.

– Ладно! Что ты принес мне, о Всемогущий?

Его лицо становится серьезным, и это меня отрезвляет.

– Нельзя ездить без аварийного комплекта, особенно зимой. Здесь все: от сигнальных ракет до защитного термо– одеяла. Никогда не вынимай это из багажника, разве что тебе что-то из этого понадобится. – Он ждет, пока я кивну, и продолжает, приподняв плечо, через которое перекинут желтый кабель: – Это удлинитель, чтобы подсоединить машину к сети, пока она простаивает. Каждый раз, когда температура падает ниже двадцати пяти градусов, нужно обязательно подсоединять машину к сети и хотя бы раз в день заводить мотор. Когда заведешь, дай ему поработать не меньше десяти минут, если не собираешься никуда ехать.

От его указаний и объяснений лицо у меня вспыхивает. Броуди осторожно подбирает слова, будто опасаясь, как бы я не подумала, что ни на что не гожусь. Я благодарна ему за старания, хотя это смягчает удар лишь наполовину.

Я облизываю обветренные губы.

– Разве тебе не нужно все это в грузовике?

– На ранчо есть запасной комплект, – отвечает Броуди с беспечным видом, который противоречит его напряженному взгляду.

Я решаю не заострять на этом внимание.

– Спасибо большое. Я тебе очень благодарна.

Он подходит ближе, задевая носком сапога боковую сторону моего ботинка. Его рука замирает в районе моей талии, обещая надежность и спокойствие, а потом тянется к задней двери по другую сторону от меня. Меня обдает жаром, и я отскакиваю от машины, чтобы оказаться от него подальше.

Я смотрю, как Броуди пытается протиснуться в узкое пространство заднего сиденья, и представляю, что именно так это и выглядит, когда клоуны выпрыгивают из своего клоунского автомобиля. Чтобы он уместился внутри, наверное, понадобится его от души пнуть.

– Не переживай. Я только поставлю твое авто на подзарядку и уеду, – говорит он.

Я не знала, что улыбаюсь, пока не почувствовала, как улыбка угасла. Разочарование ложится мне на сердце, словно камень. Не знаю, чем именно я разочарована. Не то чтобы я рассчитывала, что он останется на ужин или вроде того.

– Ладно, – с трудом говорю я.

Когда он выбирается с заднего сиденья и захлопывает дверцу, я не нахожу в себе сил уйти первой. Он выпрямляется во весь свой высоченный рост, и мне приходится все больше запрокидывать голову с каждым шагом, сокращающим расстояние между нами.

– Где у тебя уличные розетки?

– Не знаю. – Это правда. Никогда не интересовалась.

Его улыбка становится все шире и шире. При первом же взгляде на ямочку на его правой щеке мне приходится бороться с головокружением.

– Так давай поищем.

– Почему ты так улыбаешься? – выпаливаю я.

– Как так?

Невероятно, но улыбка расцветает еще сильнее.

– Словно знаешь, какой ты красавчик, особенно ко– гда так улыбаешься? Ты меня соблазнить, что ли, пытаешься?

Его смех – порок в чистом виде. По моему телу пробегает нежная волна и останавливается между ног. От непроизвольного спазма у меня перехватывает дыхание, и в то же время я ощущаю досаду.

– Если бы я пытался тебя соблазнить, Анна, ты бы так хорошо не соображала, – мурлыкает он.

Я едва удерживаюсь от стона. От одной мысли о том, как легко этому парню удается превратить меня в какую-то распутницу, воздействие его слов проходит.

– Ты что-то говорил о том, что нужно найти уличные розетки?

Броуди

Не успеваю я войти в дом, как меня обнаруживает дед. Зря я пытался себя подбодрить по дороге на ранчо. Да и какие слова могли меня как следует подготовить к той порке, которую он для меня припас.

В надвинутой на самые глаза ковбойской шляпе он стоит, прислонившись к стене в прихожей и скрестив руки на груди. Разут он наверняка по настоянию бабушки. В том, что касается ее правила «никакой обуви дальше придверного коврика», она непреклонна, даже если это портит грозный и суровый облик деда.

Мало того, что у меня пустой желудок, так еще и глаза слипаются, и от усталости некуда деваться. Стащив сапоги, я закрываю тяжелую деревянную дверь и жду.

– Когда ты уезжаешь? – спрашивает он, вопрос звучит резко и настойчиво.

– Уезжаю?

– Да, обратно в Нэшвилл. Насколько я понимаю, последние пару недель с этими твоими исчезновениями ты планировал возвращение. Ясно же, что ты не хочешь здесь оставаться.

– Ну, с таким холодным приемом не знаю, с чего мне этого сильно хотеть, – огрызаюсь я.

Дед выпрямляется, обида на лице появляется и пропадает, не успеваю я и глазом моргнуть.

– Тяжело сближаться, если не знаешь, когда ты снова сорвешься.

– Да брось! Все-таки я твой внук. Все было нормально, пока мы не съездили на тот аукцион. Что там произошло, из-за чего ты так переменился?

Это меня бесило с того самого дня, когда он стал совсем другим. Конечно, он был не особенно приветливым и милым после моего приезда, но и так сухо не держался. Что-то или, скорее всего, кто-то запудрил ему мозги.

– Я слишком понадеялся, что ты останешься.

Я снимаю шляпу и прижимаю ее к бедру, возмущенный его рассуждениями. Я сам виноват в его опасениях – это я знаю. Все из-за моего отъезда, но мне, блин, от этого не легче.

– Я еще не планировал уезжать. Бросай-ка придумывать, что я собираюсь делать. Ты меня только гонишь, – говорю я.

Дед, усмехаясь, отталкивается от стены. Стянув шляпу, он приглаживает седые волосы.

– Ты сам себя прогнал, Броуди. Прости, что тебя встретили совсем не так, как ты мечтал, но, чтобы заслужить уважение и доверие, которые ты утратил с отъездом, придется потрудиться.

– А чем я, по-твоему, занимаюсь каждый день? Это ты не ценишь проведенное вместе время, а только и думаешь, что я затеял сбежать.

– Не ценю проведенное вместе время? По-твоему, этого достаточно? Я тебя вырастил, сынок – нечего мне выговаривать за то, что я не принимаю те крохи, что ты нам предлагаешь, – возмущается старик, на щеках у него выступает румянец.

Я понимаю, что сегодня ничего с ним не добьюсь. Обида засела глубоко, а Стилы упрямы, как мулы. Мы злопамятны и неотходчивы. Особенно когда нас бросают. А это-то я и сделал. Умышленно или нет, я бросил ранчо. Бросил деда точно так же, как мой отец.

– Уэйд Стил, иди умывайся к ужину, – ругается бабушка.

Она стоит в дверном проходе в бледно-желтом фартуке, повязанном вокруг пояса, и с кухонным полотенцем в руках. Она сурово хмурится, глядя на мужа. По крайней мере, у него хватило соображения не спорить с ней, пусть взглядом он и обещает мне, что мы еще продолжим этот разговор.

Дед целует бабушку в щеку, проходя мимо нее, и оставляет нас в прихожей одних. От ласкового блеска в ее глазах у меня тяжелеет на сердце.

– Дай ему время, – говорит она.

– Сколько? Мне здесь осталось не так уж долго.

Бабушка задумывается и, уверенно положив руку мне на плечо, поднимает на меня взгляд.

– Может, тогда тебе об этом и нужно подумать. Если время на исходе, а ничего не изменилось, готов ли ты уехать, ничего не уладив?

– Я и так пробыл здесь дольше, чем следовало.

– Я благодарна за каждую минуту, что ты провел тут после возвращения, но, честно признаюсь, хочу, чтобы ты побыл здесь подольше. Мне всегда не хватает времени с тобой. Меня огорчает, что ты так плохо ладишь с дедушкой. Но я всегда буду настаивать: делай то, что тебя радует, родной. Если для этого нужно вернуться в Нэшвилл, я пойму. И все равно буду жалеть, что ты не остался.

Я выдыхаю и крепко стискиваю ее миниатюрные плечи в объятиях. Она прижимается щекой к моей груди и шмыгает носом.

– Бабушка, это нечестно, – в шутку ругаюсь я. – Чтобы убедить меня остаться, одного объятия и всхлипа мало.

Она смеется, и неловкость рассеивается.

– Ты мне наконец расскажешь, почему каждый день убегал тайком, как непослушный подросток?

Отстранившись, я снова надеваю шляпу и заслоняюсь полями от бабушкиного пристального взгляда. Это взгляд хищника в поисках добычи.

– Пока нет.

– Ладно, не рассказывай. Но один совет: попробуй не приходить домой, пропахнув ее духами, раз не хочешь расспросов, – хитро предупреждает бабушка. Когда я изумленно смотрю на нее, она понимает, что поймала меня. – Умывайся. Сегодня ты помогаешь мне накрывать на стол.

Похлопав меня по щеке, она разворачивается и идет на кухню. Я берусь за воротник куртки и подтягиваю его к носу, вдыхая смесь лаванды с кокосом и тут же узнавая запах Анны. Запах, которым пропахла уже вся кабина грузовика, а теперь и моя одежда.

А я этому и рад.