Слово «встревожился» даже приблизительно не описывает, что я почувствовал, когда Анна позвонила мне… то есть Бо.

При мысли, что она поедет по дорогам, которых боится или не знает, у меня внутри все перевернулось. Еще не узнав о том, что она сидит на морозе, в машине, которая не заводится, и не уловив в ее голосе слезы, я не дослушал деда и помчался к грузовику.

Тяга, которую я к ней испытываю, не поддается никакой логике. Я о том, что мое первое побуждение – бросить все свои дела и обязанности ради девушки, с которой я знаком едва ли месяц. Ее огорчение причиняет боль, земля начинает дрожать под ногами.

Я уверен, что, когда тут все закончу, мне еще придется ответить за свой спешный отъезд с ранчо. Мне не удастся скрыть, почему я уехал и почему тайком отлучался прежде. Бабушка почует вранье еще до того, как оно сорвется у меня с языка.

Однако эту проблему я решу позже. Когда закончу нянчиться с окоченевшей девушкой, которую нужно поскорее отогреть и при этом не вести себя как законченный дикарь.

Анна дрожит в моих объятиях, хотя уже не так, чтобы снова нагнать на меня страху. На улице холодно, но переохлаждение ей уже не грозит, она не так уж долго пробыла на морозе. Если бы я не пришел, а она продолжила бы сидеть в оцепенении, все могло бы быть иначе. А пока ей просто нужно отогреться и успокоиться.

Я отпираю дверь и придерживаю ее, чтобы войти. Внутри тепло, по всему небольшому дому разносится характерный гул обогревателя. Оглядев помещение открытой планировки, я немного больше узнаю о характере Анны.

Хотя дом небольшой, он устроен так, что кажется просторнее. Попроси меня кто угадать, я бы сказал, что в таком виде его и сдавали, но мелкие штрихи повсюду – дело рук Анны.

О ней мне рассказывают мягкие тускло-зеленые подушки на диване, бирюзовая кофемашина на столешнице в кухне и фоторамки, расставленные на встроенных книжных полках вдоль стены в гостиной.

Мне любопытно, много ли вещей она привезла, когда переехала, а если да, почему я заметил не так уж много. Почему она вообще переехала? Она сказала, что хотела начать все сначала, но мне хочется узнать, отчего ее прежняя жизнь стала так плоха, что ей понадобилось переезжать и начинать все заново. Черри-Пик неблизко от Ванкувера.

– Прости за беспорядок, – выдыхает она, еще немного постукивая зубами.

Когда она начинает высвобождаться из моих объятий, рука у меня словно каменеет, как будто мое тело противится перспективе ее отпустить. «Просто ей нужно согреться», – оправдываюсь я. Поэтому мне и хочется ее удержать.

Я неохотно ее отпускаю, сжимая пальцы в кулак, чтобы не потянуться за ней.

– Беспорядок меня никогда не смущал.

– С тех пор, как я въехала, у меня тут бывали только Поппи и Брайс, а они еще безалабернее меня.

Я иду за ней в комнату мимо сложенных в стопку коробок из-под пиццы на кухонном столе и сваленной кучей одежды в корзине для грязного белья. Если честно, у нее вообще нет никакого беспорядка.

Вот она удивится, когда первый раз окажется у нас на ранчо. После хлопотливой недели он похож уже не на дом, а скорее на свалку вещей всех наших работников.

Впрочем, вряд ли она окажется на ранчо в ближайшее время. Или вообще когда-либо.

– Ты удачно выбрала подруг. Они всегда были здесь на хорошем счету.

– Поппи упоминала, что знала тебя еще до нашей встречи. Вообще она сказала, что ты очень мил, и тут ты повел себя совершенно противоположным образом, – поддразнивает она, но справедливость ее слов снова бередит мою совесть.

– В тот вечер я вел себя как козел, – соглашаюсь я. Анна тянется за электрическим чайником на столешнице, но я ласково отбираю его у нее. – Хочешь чаю?

Она выгибает бровь, откинув голову, чтобы посмотреть мне в глаза.

– Ты умеешь пользоваться чайником?

– Во-первых, это обидно! Кто не умеет пользоваться чайником? – Я отщелкиваю крышку и открываю кран, чтобы налить воды. – А во-вторых, пойди надень что-нибудь теплое. Я рад, что ты носишь куртку, но этого мало. Подойдут худи и теплые штаны.

Налив чайник, я закрываю кран и включаю прибор в розетку, а когда загорается красный индикатор, поворачиваюсь к Анне. Она стоит в дерзкой позе, уперев руки в боки в попытке меня застращать, и я с трудом удерживаюсь от смеха.

Мимо, дорогая!

– На этот раз я тебя послушаюсь, но не стоит к этому привыкать. Чайные пакетики в дальнем шкафчике, там же, где кофе. Я люблю с мятой, – говорит она и выходит из кухни, прежде чем я успеваю ответить.

Мне трудно не смотреть ей вслед. В черных обтягивающих штанах для тренировок ее задница выглядит противозаконно, а просторная рубашка не очень-то скрывает верхнюю часть ее тела. Меня сковывает острый приступ желания.

Она скрывается, по-видимому, в спальне, а я пытаюсь сосредоточиться на своем задании и поудобнее уместить член в джинсах. Я без труда нахожу чайные пакетики, а потом, порыскав по остальным шкафчикам, обнаруживаю кофейные кружки. Во множестве. Похоже, у Анны склонность к собирательству этих штук. Только в одном шкафчике я насчитываю не меньше пятнадцати, и наверняка в других тоже есть.

Залив чайный пакетик кипятком, я ставлю выбранную кружку на стол и отодвигаю стул для Анны, а потом усаживаюсь напротив.

В кармане жужжит телефон, и, еще не успев достать его и увидеть имя на вспыхнувшем экране, я уже знаю, кто звонит. Я отклоняю звонок.

– Не любишь разговаривать по телефону? – спрашивает Анна.

Я слышу нотку подозрения в ее голосе, и у меня замирает сердце. Она же не может знать?

Анна подходит к столу с привычной уверенностью. Длинные каштановые волосы теперь поблескивают в косе, перекинутой через плечо. На Анне худи – это просторное одеяние, укрывающее ее стан, красно-черного цвета c бобровым хвостом в центре. Брови у меня взлетают.

– Ты любишь хоккей?

Она наклоняет голову, чтобы взглянуть на грудь.

– Вроде как приходится.

– Никого нельзя заставить болеть за Оттаву. – Я морщу нос.

– Дай-ка угадаю – ты болеешь за команду Нэшвилла?

– Ни за что! Я болельщик Калгари до гробовой доски!

Анна садится на отодвинутый стул и обхватывает ладонями кружку. Почувствовав тепло, она тихо вздыхает и улыбается. Я чуть не лопаюсь от радости, что это выражение появилось у нее на лице благодаря мне.

– Мой зять играет за Оттаву, – говорит она с гордостью.

У меня глаза на лоб лезут.

– Кто?

– Мэддокс Хаттон.

Я присвистываю, откидываясь на спинку стула.

– Ничего себе!

– Неужто ошеломлен встречей со звездой, звезда? Кто бы мог подумать, что ты способен быть таким скромнягой!

Выпад мягкий, без всякого укола. Хотя я в любом случае был бы не против. Ее сходство с моей подругой по переписке бросается в глаза. Так явно, что я чувствую себя полным идиотом: как я не сообразил раньше? Ни Анна, ни Бананна не упускали случая меня подколоть. Поэтому-то обе мне так нравились.

Я волей-неволей задаюсь вопросом, не начала ли она и правда догадываться, что сообщения ей пишу я. Я понимал, чем мне грозит появление у ее машины, чтобы ей помочь, но я не мог не прийти на помощь.

В глубине души мне не хочется, чтобы Анна знала. Во всяком случае пока. Может, поэтому я и не сказал ей правду.

Мне спокойнее, когда я переписываюсь с ней, а она не знает, что это я. Знаю, как это нелепо. Я и сам не вполне себя понимаю, но не могу изменить свое отношение к этому.

В сообщениях я могу говорить ей такое, что мне было бы неудобно сказать в лицо. Она не знает, кто такой Бо, и, хотя скрывать от нее правду ужасно… у меня так давно не было такого безопасного мирка. Ни с кем. И я эгоистично желаю хотя бы ненадолго его сохранить.

– Ты почти что родственница одного из лучших игроков в НХЛ. Разве я виноват?

– Нет, конечно. Восхищайся сколько угодно, просто не показывай виду перед ним. Он никому не дает с этим спуску.

Я подаюсь вперед, опершись руками на стол.

– Планируешь познакомить меня с семьей? – говорю я, неожиданно для себя охрипнув.

Сначала лицо у нее покрывается красными пятнами, а потом она закатывает глаза и делает большой глоток чая. Анна явно рассчитывает отвлечь этим мое внимание, но я не отрываю от нее взгляда, и вопрос повисает без ответа.

Наконец она ставит кружку.

– Что ты сегодня делал в городе? Я думала, у фермеров не бывает выходных.

– Не меняй тему.

– Не перестанешь меня дразнить, весь пропахнешь мятой.

Я злодейски ухмыляюсь.

– И почему это я пропахну мятой? Собираешься со мной целоваться?

– Ты невыносим, – ругается она, но в ее словах по-прежнему нет никакой злости. – Я скорее подумывала окатить тебя горячим чаем.

Я ей подмигиваю.

– Мои старики, наверное, согласились бы с тобой.

– Твоя бабушка, похоже, очень добрая, – говорит Анна, уводя разговор и отвлекая меня от неумелого заигрывания, ведь сам я не могу остановиться.

– Так и есть. Но не стоит заблуждаться. Когда нужно, она умеет быть беспощадной.

– Еще бы! Ей приходится – на таком большом ранчо! Если там все такие, как ты, я ей не завидую.

– Наверняка немногие справились бы с тем, что делает она, – соглашаюсь я.

– А твоя мама? Она наверняка такая же сильная.

От этого вопроса непроходящая боль, к которой я давно привык, становится острее, впивается глубже. Я перевожу взгляд на логотип ветеринарной клиники на ее кружке.

– Можешь не отвечать. Я иногда сую нос не в свои дела. Прости, – говорит Анна, заметив мою реакцию.

– Мама умерла, когда я был еще ребенком, – говорю я, проглотив ком в горле. – А так – да, она была сильная, как бабушка. Даже сильнее.

Я чувствую тепло и отрываю взгляд от кружки. Анна накрыла мои грубые кулаки своими нежными ладошками. Большим пальцем она гладит по моим костяшкам, и у меня перехватывает дыхание.

– Прости! Я не сомневаюсь, что она была потрясающей женщиной.

Я больше не могу не реагировать на ее взгляд. Взглянув в ее карие глаза, блестящие от переживаний за меня, я зажимаю ее руки между своими ладонями. Она не сопротивляется, и я смелею. Вожу указательным пальцем по линиям руки, нащупываю выпуклую полоску. Шрам с внутренней стороны среднего пальца.

В душе поселяется какое-то смятение. Может, мы все-таки не такие уж разные.

– Готова научиться прикуривать аккумулятор?

Ее ответная улыбка так меня трогает, что я радуюсь, что сижу.

– Да, с удовольствием.