По средам в утренние часы дела в салоне, как правило, идут вяло. Как и в другие дни в таком маленьком городе, но обычно мы справляемся. А вот по средам нам приходится занимать долгие паузы между клиентами уборкой, перестановкой и сплетнями.

В колонках, как всегда, звучит музыкальная подборка Ванды. Она собирает бодрый попсовый плейлист, но сегодня играет кантри. Неплохо для разнообразия, и, когда мы пришли на работу, никто не жаловался.

Хозяйка салона всего на несколько лет старше меня. Она родилась и выросла в Черри-Пике, но поговаривают, что она никогда не задерживается в городе надолго. Когда я попросилась на работу, она без колебаний предложила мне выйти в тот же день, хотя в таком маленьком салоне вряд ли требовался еще один мастер.

По слухам, Ванда – дочь Ли Роуза, одного из успешнейших певцов кантри за всю историю страны. Она не подтверждала и не отрицала этот слух и – по своему ли выбору, нет ли – носила другую фамилию. Наличие такого известного отца объясняло бы, почему ее финансово не обременяет держать кучу сотрудников, не получая почти никакой прибыли, но это не мое дело. Мне она в любом случае нравится.

– Анна, можешь пойти пообедать, – кричит мне Ванда из подсобки, легка на помине.

Остальные девочки уже ушли на обед, а я осталась, не успев проголодаться после двух сэндвичей на завтрак и чашки кофе, которые утром занесла мне Брайс. Последние две недели она через день приносила мне завтрак по пути в городскую администрацию. У меня никогда не было человека, который старался бы приносить мне еду по утрам или заходил бы за мной, чтобы вместе пойти на обед, но с появлением в моей жизни Брайс и Поппи я чувствую, что обо мне… заботятся.

С каждым днем душевная боль утихает, а воспоминания о Стюарте и наших отношениях стираются с каждым новым впечатлением от Черри-Пика. После того, как тебе разбили сердце, непросто жить дальше, но, если вокруг те, кто заботится о тебе и хочет видеть тебя счастливой, точно станет легче.

– Пока не хочу! – Я провожу тряпкой по стойке администратора, ставлю клавиатуру на место и разворачиваю вазу с леденцами ко входу. – Ты пойдешь?

– У меня салат в холодильнике. Мне хватит, – отвечает Ванда.

Я выдыхаю, сгребаю со стола чистящие принадлежности и убираю в шкаф у дальней стены. Когда я возвращаюсь к стойке, дверь распахивается и на весь салон раздается звон колокольчика над входом.

– Привет! Вы записывали… ой. А ты что тут делаешь?

Я опираюсь рукой на стойку, другой похлопывая по бед– ру и пытаясь уничтожить взглядом Броуди, остановившегося на пороге. На нем снова ковбойская шляпа, из-под которой выбиваются вьющиеся русые пряди. Сапоги грязные, как и в прошлый раз, когда мы виделись, но джинсы выглядят опрятно. Простая черная футболка не настолько свободная, чтобы не натягиваться на бицепсах, когда он сует руки в карманы и наконец заходит внутрь, отпустив дверь, которая сама захлопывается.

Катастрофически красивый. Вот он какой. Опасная красота.

– Не припомню, чтобы меня когда-нибудь так тепло встречали в салоне, – острит он, снимая шляпу и встряхивая волосами.

Я не могу удержаться и перевожу на них взгляд, невольно зачарованная этим движением.

– Большая честь для меня – в очередной раз стать для тебя в чем-то первой.

На его лице мелькает нетерпение, и я отвожу взгляд.

– Ванда здесь?

– Да.

Его брови изгибаются.

– Могу я с ней поговорить?

– Она тебя ждет?

– Нет.

Я пожимаю плечами, перенося вес на одну ногу.

– Она очень занятой человек.

– Ты же не хочешь, чтобы я пошел и привел ее сам?

– Ванда, к тебе пришли! – кричу я, не отрывая взгляда от лица Броуди.

– Я ухожу на обед! – кричит она в ответ. Врушка!

– Похоже, тебе не повезло, босс! – говорю я Броуди, оттопырив нижнюю губу.

– Ладно, – ворчит он и пытается пройти мимо меня.

Я встаю у него на пути, уперев руку ему в грудь. Он делает большие глаза, опускает взгляд туда, где его касаются мои пальцы, а потом медленно поднимает его на меня. В воздухе распространяется аромат его до нелепости хорошего одеколона. Внутри каменных мышц под моей ладонью все сильнее ощущаются глухие удары, и до меня вдруг доходит, что это стучит его сердце. Я вздрагиваю и так же быстро, как до него дотронулась, отдергиваю руку и роняю ее.

Я откашливаюсь, не обращая внимания на пылающие щеки.

– Я только что полы помыла, не вздумай истоптать их грязными сапогами. А ну-ка, разувайся! Ты, по-видимому, хочешь, чтобы Ванда тебя подстригла?

– Она всегда меня стрижет. – Его голос звучит глуше обычного, невооруженным глазом видно, что я его раздражаю.

– Сегодня это сделаю я. Снимай сапоги и садись в самое дальнее кресло. – Я машу рукой на место в конце зала.

Он не двигается с места.

– Хочешь, чтобы я доверился тебе, когда у тебя в руках будут ножницы в опасной близости от моего горла?

– Или так, или продолжай отращивать патлы!

– У меня никакие не патлы!

– Да ладно? – У него вовсе не патлы. Волосы хоть и длинные, но ухоженные, зачесанные от лица назад. – Ты наверняка пришел сейчас, потому что знал: все будут на обеде. Поэтому решай быстрее, чего ты хочешь, пока остальные не вернулись.

Я поворачиваюсь к нему спиной и начинаю перебирать предметы на своем рабочем месте, не обращая внимания на то, что он сверлит меня взглядом. У меня все разложено и готово к работе, ведь утром было полно свободного времени, но мне нужно чем-то себя занять, пока он что-нибудь не надумает.

В его присутствии у меня в душе поднимается волнение, но есть и еще кое-что. Острое влечение, из-за которого мне едва удается связать пару слов, стоит нашим глазам встретиться. От такого влечения ничего хорошего ждать не приходится, особенно если оно сопровождается явным раздражением.

Это тот же самый человек, который вынес обо мне несправедливое и резкое суждение и даже не подумал извиниться. Его наверняка не тянет ко мне, как меня к нему, – он ясно дал это понять брезгливыми взглядами и грубыми замечаниями.

Я предлагаю его подстричь, только чтобы он поскорее ушел. Я ему не позволю отравлять мое рабочее пространство своей грубой мужской альфа-энергией!

– Ладно! – соглашается Броуди, хоть и неохотно.

Я через плечо смотрю на его по-прежнему обутые ноги.

– Сначала сапоги!

Не наклоняясь, он один за другим снимает сапоги и сдвигает их в сторону. Боже, на нем даже толстые шерстяные носки смотрятся хорошо!

– Давно ты тут работаешь? – спрашивает Броуди, усевшись в кресло.

Он такой высокий, что я не дотягиваюсь до его макушки, и мне приходится опустить сиденье до упора. Все равно выходит высоковато, но я справлюсь. Обернув вокруг его плеч черную накидку и застегнув ее сзади, я встречаюсь с ним взглядом в зеркале.

– Несколько недель, – отвечаю я. – Как ты хочешь, чтобы я тебя постригла?

– Просто укороти на несколько сантиметров. Дед меня чихвостит за то, что я так их отрастил.

Не совладав с собой, я пропускаю его кудряшки на затылке сквозь пальцы. Волосы у него удивительно мягкие и густые, кудри упрямые. Я делаю вид, что не замечаю мурашки, появившиеся у него на шее, и убираю руку.

– Ладно. Хочешь, помою?

– Нет, мне нужно поскорее вернуться на ранчо.

Я киваю и беру пульверизатор, чтобы смочить волосы. Не знаю, в курсе ли он, что все еще пялится на меня в зеркало, или нет, но я не могу не ощущать груз ответственности и стараюсь изо всех сил. Ведь не хочу же я прославиться как та, из-за кого Броуди Стил станет щеголять ежиком на голове, потому что его ужасно подстригли?

Сосредоточившись исключительно на волосах, а не на темно-синих глазах, что следят за каждым моим движением, я отставляю пульверизатор и достаю из кармана фартука расческу. Я не спеша расчесываю волосы, распутывая все узелки, а потом поднимаю зажатую между пальцами прядь, чтобы ему было видно.

– Так годится?

Там всего чуть больше пары сантиметров, но я предпочитаю начать с малого. Если честно, ему идут волосы по– длиннее. С ними он выглядит суровее, хотя я уверена, что такому красавчику, как он, с короткими волосами тоже неплохо.

Да чтоб меня! Анна, хватит!

– Да, отлично! – говорит Броуди.

Я киваю и сосредотачиваюсь на деле, а не на том, как хорошо он пахнет или как вздрагивает всякий раз, когда я задеваю пальцем его ухо. Первый щелчок ножниц обрывает ход моих мыслей, и, чтобы отвлечься, я принимаюсь за расспросы.

– Чем ты занимаешься на ранчо?

Он моргает, по-видимому удивившись такому вопросу.

– Всем, что велит дед.

– Как-то расплывчато.

– Ты правда хочешь узнать обо мне? Ты ведь спрашиваешь, просто чтобы не молчать? – возражает он.

– А это важно? – Я продолжаю стричь ему волосы сзади, продвигаясь к одному из боков. – Мы так часто сталкиваемся. Может, лучше не затевать перебранку при каждом разговоре.

– И в этом помогут расспросы о моей работе?

Я хмурюсь, наконец встретив его выжидающий взгляд в зеркале. Броуди слегка прищуривается, глядя на меня, будто пытается прочесть мои мысли. Если бы ему это удалось, он бы ахнул от такого открытия.

– Ты всегда такой упрямый? – спрашиваю я.

– Нет, если честно.

– Значит, это все – показуха ради меня?

– Если хочешь так думать, тогда – конечно. Просто я не люблю притворщиков. Нельзя сказать, чтобы я хотел выкладывать такому человеку все свои секреты.

От его высокомерного тона я цепенею, сжимая ножницы, готовые обкорнать прядь.

– Ты считаешь меня притворщицей?

– Разве это не так? Ты переоделась в чужую одежду в стиле кантри и театрально ахала при виде меня в «Пиксайде». Брайс и Поппи слишком милы и не стали бы пытаться меня подловить. Приходится предположить, что ты разыграла убедительный спектакль, чтобы заставить их привести тебя туда, где буду я.

Что бы он обо мне ни думал, вздрагиваю я по-настоящему. Обида, которую я вижу в отражении в своих глазах, тоже настоящая.

Я отпускаю зажатую между пальцами прядь и убираю ножницы с расческой в карман фартука. Я не замечаю мельк– нувшее на его лице выражение раскаяния, обернувшись на часы на стойке и делая трехсекундный вдох, чтобы успокоиться и наконец выдохнуть.

Когда я снова поворачиваюсь к нему, мой голос холоден, как сталь.

– Если ты не против подождать, остальные девочки вернутся с минуты на минуту. Уверена, кто-нибудь из них с удовольствием тебя дострижет.

– Блин, – бормочет Броуди, сглатывая. – Не стоило этого говорить.

– Но ты сказал.

– Потому что я осел. Прости. Продолжай, пожалуйста.

Вопреки здравому смыслу, я киваю и тянусь за ножницами и расческой.

– Ладно.

Он потирает лицо ладонью.

– Я не всегда так себя веду, – с досадой говорит Броуди.

– Я переехала сюда месяц назад, потому что мне нужно было начать все с чистого листа. А не потому, что я фанатка или искала возможности с тобой встретиться. Я не притворщица – я просто пытаюсь вписаться. Одежда и сапоги – затея Поппи. Как и бар, – объясняю я.

Я знаю, что не обязана ничего ему объяснять, но эта вражда… Вовсе не это я себе представляла, когда решила начать новую жизнь. И особенно не враждебное отношение из-за чьего-то несправедливого мнения обо мне. Я достаточно взрослая и могу быть выше таких вещей, начать все сначала, хотя бы только ради того, чтобы не волноваться, что мы где-нибудь столкнемся и снова разгорится ссора.

– Ты переехала сюда, чтобы начать жизнь сначала, а я вернулся, потому что сбежал. Забавно получается! – отрывисто говорит Броуди.

Мне хочется ухватиться за это признание и докопаться до сути, но подозреваю, что после этого я снова побегу прочь, оставив недостриженную голову. Поэтому я мягко улыбаюсь Броуди в зеркале и опять принимаюсь за стрижку, а в зале воцаряется уже не столь взрывоопасное молчание.