Заслышав бабушкин голос, я еле сдерживаю стон. При звуке ее быстрых шагов я готов бы был отступить, не стой передо мной Анна. Воображаю себе, какой самодовольной улыбкой она бы меня одарила при виде такого зрелища.

Бабушка оказывается рядом даже чересчур скоро и отвешивает мне легкую затрещину, когда я продолжаю молчать. Потом выжидательно смотрит на меня.

– Ну? Ты представишь нас?

Я рискую взглянуть на Анну и вижу, что она смотрит на меня.

– Бабушка, это Анна. Анна, это моя бабушка, Элиза, – говорю я, не отводя от нее глаз.

Поняв, что я помню ее имя, Анна удивленно моргает, а потом спешит широко улыбнуться бабушке.

– Приятно познакомиться, миссис Стил.

– «Миссис Стил», – повторяет бабушка, шлепая меня по руке и улыбаясь Анне в ответ. – Ты не такая невежа, как Броуди.

– Обидно вообще-то, – бормочу я.

– Правда глаза колет, – парирует она.

Анна противно улыбается, как я и ожидал.

– Я не хочу сказать, что согласна, но, возможно, вы в чем-то правы.

– Я грешу на то, что в детстве он слишком много времени проводил в хлеву с дедом и всеми этими коровами.

– Точно! Я слышала, что у вас скотоводческое ранчо! Никогда в жизни не видела корову, – признается Анна, излучая уверенность каждым изгибом своего тела.

Я против своей воли восхищаюсь этой ее чертой. Бабушка явно тоже, судя по тому, что она не в силах оторвать от новой знакомой глаз со светящимися в них сердечками.

– Тебе нужно как-нибудь заглянуть к нам на ранчо. Броуди тебе все покажет, – предлагает бабушка, не обращая ни малейшего внимания на мою неприязнь к этой девице, которую она впервые видит.

Анна смотрит на меня блестящими от смеха глазами.

– Это было бы так мило с его стороны. Пожалуй, как-нибудь поймаю вас на слове.

– Здорово! – откликаюсь я сквозь зубы.

– Ты ведь недавно в городе? – спрашивает бабушка.

Кажется, она или не догадывается, как я раздосадован, или ей все равно. Зная бабушку, скорее предположу последнее. Уж она-то никогда ничего не упускает.

Сунув руки в карманы куртки, Анна кивает.

– Я живу тут всего пару недель.

– Как тебе у нас? И откуда ты?

– Давай не будем устраивать ей допрос посреди магазина, – перебиваю я.

– Я совсем не против, – отмахивается Анна.

Я вымученно улыбаюсь.

– Здорово!

– Хватит грубить, Броуди! – снова отчитывает меня бабушка.

Кажется, я не получал от нее столько взбучек с тех пор, как был подростком.

– Он еще ко мне проникнется, – без запинки отзывается Анна.

Бабушка угрожающе хмурится, глядя на меня.

– А если нет, скажи мне.

– Обязательно, – ухмыляется Анна.

Воспользовавшись паузой в разговоре, я беру бабушку за локоть.

– Ты закончила?

– Пожалуй. Если не поторопимся, через пару часов мне наверняка придется усмирять дюжину голодных мужиков. – Она ласково улыбается Анне, совершенно меня игнорируя. – Была очень рада познакомиться. Пожалуйста, не забудь о моем предложении и заезжай как-нибудь. Всегда приятно, если время от времени на ранчо появляется еще одна женщина.

От ее брошенных мимоходом слов грудь пронзает давно уснувшая боль, выбравшаяся из своего укрытия. Настроение портится еще больше, воспоминания, которые я загнал как можно глубже и запер, изо всех сил рвутся наружу. Я борюсь с ними, заталкивая обратно.

Анна снова смотрит на меня – я чувствую, как прожигает мое лицо ее взгляд, но сам разглядываю носки своих сапог. Я, наверное, не смогу связать двух слов, поэтому и не пытаюсь. Я разворачиваюсь и иду прочь, слыша стук собственного сердца, заглушающий голоса прощающихся женщин.

* * *

Прошла неделя, и мне куда лучше удавалось избегать Анну, чем бабушку. Поездка из магазина домой прошла в натянутой атмосфере, и, как бы я ни старался делать вид, что ее слова не пробудили слишком много мрачных воспоминаний, она это знала и, как всегда, хотела докопаться до того, что я чувствую. Одно твердое «нет» – и бабушка отстала.

С тех пор мы больше не поднимали эту тему и вряд ли вернемся к ней в ближайшее время.

Есть вещи, которые мужчины из семейства Стил не обсуждают. Ни друг с другом, ни с кем-то еще. Одна из них, раз и навсегда, – любые намеки на смерть моей матери.

Откашлявшись, я сосредотачиваюсь на лице врача, который начинает вытягивать у меня из носа эндоскоп. Анестезирующий аэрозоль, который он набрызгал мне в ноздрю, прежде чем засунуть проклятую трубку через нос мне в горло, сделал свое дело, но ощущения от давления все равно неприятные. Со дня моего последнего выступления мне уже второй раз проверяли связки таким способом, и оба раза все было так же. Хотелось бы мне, чтобы эта процедура больше не понадобилась.

– У тебя по-прежнему не наблюдается очагов поражения, Броуди. Я бы сказал, что процесс восстановления идет неплохо, – говорит он, отложив инструмент в сторону.

– А насколько «неплохо», доктор? – подает голос Калеб, сидящий рядом со мной.

Лучший во всей провинции специалист по голосовым связкам, на прием к которому мы ехали нынче с утра почти три часа, стаскивает перчатки и объясняет:

– Он на пути к выздоровлению. Не хочу называть точный срок, но я бы сказал, что еще пару недель покоя – и он может хотя бы попытаться снова запеть. В таком случае дальше последует речевая терапия.

– А до тех пор ему просто нужно делать все то же, что обычно?

Доктор Ти кивает, сидя на табурете на колесах и не отрывая взгляда от моего горла, будто в попытке заглянуть внутрь.

– Да. Никаких громких звуков или криков. Можешь вести нормальный образ жизни, стараясь все же поменьше говорить. Просто не перетруждай связки.

Калеб бросает на меня беглый взгляд.

– Значит, нельзя пускать Риту в Альберту, – говорит он. – Из-за нее и вернулась боль, – добавляет друг, обернувшись к доктору. – Какая-то чушь про то, что ей хочется посмотреть, как все идет, и пусть он попробует спеть.

Доктор Ти обеспокоенно округляет глаза.

– Ты пел? Когда это было? Тебе категорически нельзя этого делать, если хочешь вылечиться. Пение на любом этапе лечения, до полного выздоровления, может перечеркнуть все достигнутое, Броуди.

– Есть такое, от чего я не могу отказаться, – хриплю я, превозмогая возобновившуюся боль в горле.

Например, от выступления на свадьбе старого друга, на которой я обещал ему спеть и которая будет через две недели с небольшим.

Доктор с Калебом качают головами, излучая разочарование. Мне должно быть стыдно, но я скорее зол как черт. Рита знает, что мне не надо было напрягаться. Она работает на меня, а не на студию «Свифт Эдж». Требование проверить мои успехи исходило от Гаррисона Беккета, главы звукозаписывающей компании, которой я продал свою душу, но исполнить его меня заставила Рита, хоть и знала, что это не ее дело. Не нужно было поддерживать эту затею, но провалиться мне, если я на это решился не из-за чувства вины.

Когда я раньше срока уехал с гастролей Киллиана, из-за меня сорвалась куча договоренностей и люди потеряли кучу денег. Наверное, дав Рите и Гаррисону то, что они хотели, я пытался отдать свой долг. Это было глупо и безрассудно, но что сделано, то сделано.

Гаррисон ни за что не признает своей вины за то, какое жестокое давление он оказывал на меня перед туром, и за его последствия. За нанесенный моему голосу урон, на наше счастье, поправимый.

– Ну, если хочешь когда-нибудь вернуться на сцену, то придумаешь способ сказать «нет».

Тон доктора заставляет меня напрячься, но я киваю.

– Ладно.

Калеб похлопывает меня по спине.

– Я не дам ему свернуть с пути истинного, док. Наш мальчик в два счета выздоровеет и будет готов к работе.

– Отлично. Я велю, чтобы в регистратуре тебя записали на следующий прием через две недели. Если к тому времени все будет хорошо, обсудим, что делать дальше, – говорит доктор Ти и идет открыть дверь кабинета.

Я благодарю его перед уходом. Записывая меня на следующий прием, сотрудница регистратуры все время избегает смотреть мне в глаза, и мне удается скрыть беспокойство, пока мы не выходим на улицу.

Постукивая пальцами по бедру, я залезаю в кабину Калебовой машины, отмахиваясь от настойчивого желания проверить, не пришло ли новое сообщение. Всю прошлую неделю я словно прилип к телефону, и сердце подпрыгивало при каждом уведомлении.

Меня уже немного раздражает называть свою новую подругу Бананной, но я никак не решусь спросить, как ее зовут по-настоящему. Это кажется слишком поспешным, слишком личным. Но она стала мне другом, поэтому, наверное, такой личный вопрос уже допустим.

Она стала той, кто выслушает мои жалобы на текущие передряги и отпустит такую шутку, которая заставит о них позабыть. Я делаю то же для нее, хотя у меня не так ловко получается найти нужный ответ. Мы не особенно расспрашивали друг друга про реальную жизнь, ничего конкретного, чтобы догадаться, кто она вне нашей переписки, но кажется, ни ей, ни мне это не важно.

Я пока никому не рассказывал о нашем общении и хочу, чтобы так было и дальше. Мне не стыдно за нашу переписку – ничего подобного! Просто хочется оберегать ее и нашу дружбу. Это же уважительная причина?

Сидя один в грузовике, я поддаюсь соблазну и проверяю телефон. При виде поджидающих меня сообщений я беспокойно ерзаю.

Бананна: У тебя волосатая грудь?

Бананна: Знаешь что, это неважно. Голосую против.

Я: Не сказал бы, что она волосатая. А что, тебе нравится, когда там много волос?

Бананна: Нет. Просто смотрю телек, и тут судмедэксперт собирается делать вскрытие чуваку, у которого грудь заросшая, как собачья шкура. Аж мурашки по коже. Я не против волос, но не столько же!

Дверь кабины открывается, и на сиденье забирается Калеб, поэтому приходится проглотить смех. Я быстро отвечаю и прячу телефон под бедро.

Я: Что за сериал? Хочу увидеть это своими глазами.

Я никогда не смотрю телевизор. Времени нет. Но почему-то мне вдруг становится интересно, о чем она говорит.

– Рад был услышать новости? – спрашивает Калеб.

– Что? – переспрашиваю я, сглотнув.

– Говорю: рад, что выздоравливаешь?

– Да… почему бы нет?

Калеб заводит машину, и, пока двигатель прогревается, в лицо дует холодный воздух.

– Ты улыбаешься. Я решил: ты радуешься, что скоро, наверное, снова сможешь петь. Не так, что ли?

– Нет. Конечно, все так, – отвечаю я, и улыбка гаснет, когда я возвращаюсь в реальность. – Не могу дождаться, когда вернусь к работе.